Волки II. Дети ночи

Интерлюдия II. Игра с огнём

Тридцать восемь лет назад. Год четырёх императоров. Александрия Египетская

Тьма подкрадывалась мягко и незаметно, словно прилив. Сначала она растворила дальние корабли, затем стерла границу между морем и небом, и вот уже весь город погрузился в синеватые сумерки, лишь кое-где мерцали желтые точки светильников. На мраморных колоннах ещё держался последний отблеск заката, но море уже потемнело, и только редкие блики дрожали на волнах, словно осколки разбитого зеркала.

И стал свет.

Сначала это была крохотная точка на вершине огромной башни, сотворённой гением Сострата Книдского, слабая и робкая, как одинокий светлячок. Будто кто-то зажег маленькую лампадку в бескрайней тьме. Но огонь, питаемый маслом, раздуваемый мехами, быстро набирал силу, и вот уже пламя задышало во всю свою мощь, разгоняя тьму. Медные зеркала, словно послушные слуги ловили каждый луч, умножая и направляя вдаль – туда, где чёрное небо слилось с Великой Зеленью, как называли бескрайнее море прежние хозяева этой части мира столетия назад.

Алатрион стоял, привалившись к колонне на третьем этаже главного здания Библиотеки и завороженно смотрел на тёмную громаду маяка. Здесь не было перил, неловкий шаг и свернёшь шею. Верхний портик – не место для прогулок, но он любил выходить сюда по ночам, ибо из него открывался вид на море.

Солёный ветер приятно холодил лицо, обожжёное злыми лучами солнца на закате, когда он поднялся сюда, повинуясь необъяснимому порыву. Он вновь и вновь начинал этот бессмысленный и безнадёжный поединок, зная, что проиграет.

Он словно кричал беззвучно:

"Я найду!"

Гелиос, а может быть старик Атум, взирал на него равнодушно.

Алатрион вернулся в комнату, где работал уже много дней. Стол завален папирусами. Они грудой лежали и на паре стульев, и на сундуке с плоской крышкой. А стопка глиняных табличек расположилась прямо на полу.

Эти таблички некогда прислал из Вавилона царю Птолемею царь Селевк. Они некоторое время были дружны. А вот их потомки только и делали, что воевали между собой и, в конце концов, взаимно источили два великих царства. На радость Риму.

Таблички в Библиотеке содержались, как диковина. Если в те времена, когда Птолемей Сотер начал собирать знание в Доме Муз, Музейоне, было не так уж сложно найти людей, что могли прочитать их, то теперь, спустя почти четыреста лет, это уже непросто. Древний аккадский язык повсеместно на востоке вытеснен арамейским и греческим. Учёные писцы, способные понимать клинопись – в годах. И скоро наука сия уйдёт в небытие.

Алатриона научил читать на аккадском один из писцов Ирода Великого.

Врач сел за стол и придвинул к себе папирус. Слева лежала глиняная табличка, древняя, как само время, покрытая трещинами и сколами. Часть клиновидных знаков повреждена и не читается, но то, что ему удалось перевести и выписать, заставило врача вскочить и некоторое время нервно вышагивать взад-вперёд по комнате, а потом отправиться гулять едва ли не по крышам, приводя мысли в порядок.

"Я найду!"

Записано рукой Ур-Намму, посвящённого.

Во имя Шамаша, Судьи Небес, и Эрешкигаль, Владычицы Подземного Царства, говорю я!

Да будет ведомо тебе, что тёмная река – есть суть жизни, дарованная Кингу, чьи жилы рассекли боги, дабы сотворить род человеческий.

Да будет ведомо тебе, что есть среди сотворённых такие, чья сила плоти не подобна той, что течёт в жилах смертных, живущих под справедливым оком Шамаша. Ибо сии сотворённые – дети Лахаму, духи пустыни, урмиту, что бегут меж мирами.

Да будут ведомы тебе свойства тёмной реки урмиту.

Она горяча, как пламя Гирры, и чёрна, как масло земли и вода Пуратты.

Она зовёт детей ночи, что жаждут её, ибо если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!

Если испить её, смешав с молоком лилит и пеплом священного древа, то раны затянутся, даже если меч пронзил печень. Тени станут слугами, ибо кровь урмиту повелевает этимму.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь всё в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова...

Алатрион закрыл глаза и прошептал заученное наизусть:

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

a-na-ka aš-ba-ku a-na be-li-ia

da-am eṭ-lu ša ur-mi-ti a-na-ku a-ta-tal

ša ta-ṣar-ra-an-ni ina IGI ša e-ru-ub e-reṣ-ti

ina mu-ši Gu-an-na ina u-mi Nam-ru-ri

ṣi-it-ta-ka u ku-uz-ba-ka liš-šu-kin

ina u₄-mi lem-nu-ti dŠa-maš šar-ru-tu-šu la i-šak-ka-an

Šu-i-la-ka dNer-gal liš-mu

Он посмотрел на другой папирус, где ранее выписал перевод с ещё одной таблички:

Видел я – когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им, ибо примут они силу Гирру – того, кто гложет светила!

Дети ночи, пьющие тьму.

"Да не станут эти речи достоянием непосвящённого..."

Алатрион вздрогнул – послышались шаги. На пороге появился служитель Библиотеки. Он бережно нёс свёрток. Под тканью угадывались ещё несколько табличек.

– Вот, Алатрион. Это, наверное, последние. Больше не нашёл.

Врач благодарно кивнул. Этот человек, Гелиодор, сын разбогатевшего вольноотпущеника, добившийся высокой должности старшего смотрителя Библиотеки, давно помогал ему, явно заинтригованный личностью таинственного ночного посетителя.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

Алатрион устало откинулся на спинку кресла и задал вопрос, который смотрителя изрядно удивил:

– Гелиодор, какой сегодня день?

– Четвёртый день лооса, – опешив, с некоторой запинкой ответил смотритель на старый манер, по привычке, не изжитой в Библиотеке за столетие, и добавил, – два дня до июньских календ.

– Уже почти июнь... – пробормотал Алатрион, – надо же так выпасть из жизни. Скажи, Гелиодор, что сейчас снаружи происходит? Какие новости?

– Стабильности нет. В иудейском квартале какие-то зелоты опять подрались с легионерами. Был пожар, к счастью, быстро потушили.

Алатрион усмехнулся. Всё-таки при всех достоинствах Гелиодора, нет в нём души истинного учёного. Остаётся местечковым обывателем, хотя и живёт в самом прекрасном городе мира. Какая-то драка с участием парней из Третьего Киренаикского – вот для него предел переживаний. Хотя пожар, это серьёзно, да.

– Ну а в целом как? – спросил врач и уточнил, – в Ойкумене.

– А ты с какого дня, достойнейший, как ты выразился – "выпал из жизни"?

Алатрион задумался. Он безвылазно сидел в Библиотеке уже довольно давно, поражая местных служителей своей невероятной неприхотливостью. Сам слышал, как рабы шептались, будто странный посетитель вообще ничего не ест. Месяц? Около того. Надо же так утратить бдительность.

– Ну, с начала мая, наверное. Там, вроде, очередная война намечалась?

Очередная, да. Гражданская. Скольким он уже стал свидетелем?

– А, тогда как раз пришли новости, что на следующий день после апрельских ид Авл Цецина и Фабий Валент разбили Светония Паулина возле Кремоны. А через два дня Отон совершил самоубийство. Вителлий провозгласил себя цезарем.

– Вот как... – пробормотал Алатрион, – новый цезарь у нас. И как к этому отнеслись... все?

Под "всеми" Гелиодор понял жителей Александрии.

– Люди шепчутся, будто Юлий Александр и Лициний Муциан поддерживают Веспасиана. А легионеры ходят по городу и открыто кричат, что цезарем надо сделать Тита Флавия.

– Ну, значит, сделают, – усмехнулся Алатрион, – скажи, Гелиодор, в Библиотеку ведь привезли "Ежедневные события" за те дни?

– Конечно. Принести?

– Да, будь так добр.

Смотритель удалился.

Алатрион подпёр щёку кулаком.

Авл Цецина разбил отонианцев. Авл Цецина Алиен. Необычное прозвище. Как, интересно, оно досталось его семейству?

Иногда врач задумывался, как его собственное имя воспринимают здесь. Верно, тоже считают странным. Вроде звучит на эллинский манер, но при этом какое-то "не говорящее". Иноземное.

Интересно, услышал ли хоть кто-нибудь в его звучании это слово, что прилипло к роду Цецины в качестве когномена? Такое же, только на греческом.

Аллотриос.

"Чужой".

Нигидий исказил его. Так оно лучше передавало нынешнюю суть бывшего претора. Искажённую. Исковерканную.

Он – вовсе не высшее существо, как говорила Керастэ. Он не в восторге от собственных возможностей и, скажем так – особенностей. И жадно ищет способ избавиться от них. Или хотя бы облегчить своё, ныне исключительно ночное существование.

Какая-то есть насмешка судьбы в том, что ему, обречённому таиться в тени, книги приносит Гелиодор, дар бога Солнца.

Смотритель вновь появился и положил на стол несколько свитков.

"Ежедневные события". Записанные государственные новости, судебные решения, хроника столичной жизни, даже слухи и сплетни. Их читали на Форуме в Городе, а потом развозили по провинциям. Одна из многих чрезвычайно удачных идей Цезаря.

У него было много таких идей, весьма ценных, даже великих. Как же это раздражало Нигидия.

Алатрион развернул первый попавшийся свиток и погрузился в чтение.

Гелиодор не уходил. Смущённо мялся неподалёку.

Врач поднял на него взгляд.

– Что-то ещё?

– Алатрион, у меня есть к тебе дело. Просьба.

– Говори, я слушаю.

Гелиодор прикусил губу. Он не вполне справился с неуверенностью, но всё же заговорил:

– Я хотел просить тебя об одолжении. О тебе говорят, ты знаменитый врач. Вижу, как просиживаешь сутками за книгами в поисках знаний. Я хочу поделиться бедой. Может быть, ты поможешь.

Алатрион прищурился.

– Ты заболел?

– Н-нет... Тяжело болен мой старший брат. Мы обращались к врачам, но никто не помог. Я подумал, может, ты осмотришь его? Клянусь, я хорошо заплачу, у меня есть деньги.

– Хорошо, – ответил врач, – есть условие. Я приду на закате. Устроит?

– Да-да, конечно.

Следующим вечером Гелиодор привёл Алатриона в богатый дом в купеческом квартале. Врач знал, что смотритель поднялся из низов, но не ожидал, что настолько высоко. Дом, куда они пришли, стоял на Канопской улице. Здесь жили богачи и высшие чиновники. Когда-то её контуры начертил на песке сам великий Александр.

В доме купца рабы и домочадцы почтительно расступились перед Гелиодором и его спутником. У покоев хозяина несло, как из отхожего места. Мочой и затхлостью, какая бывает только в домах тяжёлых больных.

Алатрион присел на табурет рядом с ложем терпящего. Деметрий, брат Гелиодора, оказался тучным мужчиной, с физиономией багрового цвета. Каждое слово давалось ему с трудом, купец задыхался, хватал ртом воздух, будто выброшенная на сушу рыба.

Алатрион спокойно слушал его, не демонстрируя ни капли брезгливости:

– Ноги болят. Распухли так, что и шагу ступить не могу. Врачи сказали, что это подагра. Сказать-то сказали, а делать что? Никто не знает!

Врач бесцеремонно стянул с ног больного одеяло. Они изрядно распухли, на стопах живого места не было, сплошь наросты и шишки.

– Был беден – ничего не болело, – вздыхал купец, – достаток пришёл, а жизни нет. Даже из дома выйти не могу. Иной раз такая боль, что и жить не хочется.

Алатрион взял его за запястье. Сердце у Деметрия билось часто. Врач почувствовал дурноту, близость пульсирующей жилки разбудила жажду, о которой он благополучно сумел позабыть в плену Библиотеки.

Он стиснул зубы. Жажда мешала думать, но он боролся.

В юности братья бедствовали, отказывали себе в лишнем куске. А когда старший разбогател, то стал предаваться излишествам в вине и пище. Между тем, все медицинские трактаты, от времени фараонов, до нынешних дней, призывали к умеренности. Но немногие люди находили силы отказать себе в простых радостях, особенно, если раньше пришлось голодать.

– Начнём с кровопусканий, – сказал Алатрион, – инструменты у меня с собой. Завтра я пришлю лекарство. Но прямо сейчас хочу поговорить с твоим поваром, достойнейший.

Кто-то из слуг побежал исполнять распоряжение врача. Вскоре в спальню хозяина вошёл повар, почтительно поклонился.

Алатрион усмехнулся – сей муж необъятностью легко поспорил бы с Деметрием.

– С сегодняшнего дня я назначаю для почтенного Деметрия строжайшую диету! – обратился к нему Алатрион, – ты должен готовить для твоего хозяина только те блюда, что я разрешу. От этого зависит его жизнь. А если станешь нарушать мои предписания, то будешь обвинён в попытке отравления и убийства своего господина!

Повар перепугался, побледнел.

– Да я... Да я ведь, как скажешь... Да разве ж я могу...

Он явно подумал, что в отравлении хозяина его обвинят немедленно.

– Запомни! – строгим тоном продолжил Алатрион, – с сегодняшнего дня вари для твоего господина только кашу из овса, без соли. И давай ему свежий пшеничный хлеб, раз в день можно съесть немного пресного сыра. А из напитков я разрешаю только воду! А теперь принесите мне чистые льняные полотенца. Да и выходите из комнаты все лишние.

Слуги попятились. С братом остался только Гелиодор.

В руке Алатриона блеснул остро отточенный нож. Купец зажмурился. Врач уверенно рассёк вену, багровый ручеёк полился в подставленный горшок.

Алатрион считал про себя, отмеряя время. Если перестараться, от кровопускания будет только вред. Хотя, что ему до жизни этого купца? Его врачебное искусство продлит её на пару-тройку лет. Всего лишь. Но даже этот ничтожный срок принесёт ему славу среди александрийских медиков. Впрочем, деньги и популярность не слишком его интересовали.

Главное – это власть над силами природы. Его знания способны отсрочить смерть. Он должен проникнуть в тайны человеческого тела, тайны мироздания. Чтобы однажды сравниться... Кое с кем.

Кровь остановилась, Алатрион туго перевязал рану. Физиономия у купца стала заметно бледнее. А Гелиодор вовсе сидел белый, словно стена, обмазанная известью. Крови он боялся, что ли?

– Я пойду, – сказал Алатрион, – вернусь через три дня, вечером. Сейчас сам тут всё уберу, не трудитесь, не зовите слуг.

Он забрал горшок с кровью, чем удивил Гелиодора. Тот довёл его до дверей.

– Ты начал свою речь с того, что я, дескать, провожу много времени за книгами, – сказал Алатрион, – почему упомянул это? Признайся, другим врачам, что не помогли твоему брату, пенял, мол читают мало?

Гелиодор смущённо кивнул.

– И что ответили?

Гелиодор замялся.

– Да говори уж.

– Сказали, что врач должен практиковаться, а не закапываться в книги.

– Это верно, – согласился Алатрион, – практика – дело важнейшее. Чем лечили?

– Серой ноги натирали. Рвоту вызывали. Есть велели капусту и виноград.

– Ну да, ну да, – покивал Алатрион, – Педаний Диоскорид так советует. Но если бы читали книги, знали бы – ещё Гиппократ писал, что начинать лечение подагры следует с кровопускания. И немедленно применить строгую диету.

Гелиодор смотрел на него, как на бога.

Алатрион вернулся домой. Невыносимо мучила жажда. Его неудержимо тянуло немедленно выпить эту дурную кровь, которую он забрал с собой. "Для изучения".

Он держался изо всех сил. Не хотелось уподобляться законченному пьянице.

Алатрион перелил кровь из глиняного горшка в тонкостенный стеклянный сосуд. Стекло переливалось всеми цветами радуги, но от крови потемнело.

Он провёл десятки опытов с человеческой кровью, перечитал множество книг. Иные из них были написаны в незапамятные времена, даже просто достать такие – уже невероятная удача.

Вывод был прост – не обладает она никакими магическими свойствами.

Для обычных людей.

А для него?

Даже в своём нынешнем состоянии Алатрион воспринимал кровь только как воду и пищу. Источник сил. Он до сих пор не мог объяснить, как она продлевает его жизнь. И, самое главное, придаёт ему иные свойства. Пользоваться которыми он избегал.

Теперь врач смотрел на стеклянный сосуд и представлял себе, как устроено тело Деметрия. Много лет купец травился избытком выпивки, жирной и острой пищей. Печень и почки его совсем никуда не годились.

Сейчас его тело, должно быть, напоминало сточную канаву, Большую Клоаку. В этой тёмно-красной жидкости, что он слил из его вены, растворены миазмы, которые так и не стали мочой и калом.

И вот это пить? Алатриона затошнило. И, как не странно, полегчало. Жажда и голод будто ослабли.

"Неплохо. Надо, как накатит, представлять себе вот такого жирного борова".

С другой стороны, это единственная пища, в которой он нуждается. Остро нуждается. Без крови он теряет силы. Эти миазмы ничего ему не сделают, он неспособен заболеть. Просто потому, что уже давно мёртв. Ха-ха. Мертвее некуда.

Он не человек, а страшная зубастая кровососущая тварь. Эмпуса, только, почему-то, мужского пола.

Вот только он не караулил по ночам случайных путников. Он никого не убивал.

Он так хотел остаться человеком...

Ну право слово, что за глупая брезгливость? Ну зажми ты нос, наконец. Набери побольше воздуха. И пей.

Алатрион медлил.

Задумчиво раскачивал пальцами стеклянный флакон, глядя, как кровь переливается по стенкам.

"Когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им".

"Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака".

Дети ночи, пьющие тьму. Демоны утукку.

Великую силу придаст им тёмная река урмиту, людей-волков, что бегут меж мирами.

Он долго не мог понять смысла сей фразы, и вот сейчас его, наконец, осенило.

Тёмная река. Кровь. И не просто кровь. Жертвенная.

Для некоторых не вполне живых существ она имеет невероятную власть. Одиссей кровью жертвенного барана на время возвратил память тени прорицателя Тиресия.

Она питает богов.

За век своего бессмертного существования Алатриону удалось познать немало о сущности тех, кто обратил его. Они нарекли себя богами, но он уже знал, что это ложь. Существует лишь один Бог-Творец. Прочие – бесчисленные духи. Они заселили мир по воле Творца задолго до пробуждения разума в людях.

Духи-хранители лесов, полей, рек, ручьёв. Огненные и воздушные создания, бесплотные, невидимые. Все они были очень слабы. Лишь немногим досталась некоторая власть над стихиями. Но даже и эти с незапамятных времён испытывали зависть к плотской оболочке смертных. Хрупкой, недолговечной, подверженной боли и увяданию. Такой вожделенной.

И они нашли способ достичь желаемого, отыскали путь к возвышению. Они стали говорить со смертными. Слышать их могли немногие одарённые. На свою беду. Духи стали советчиками, учителями, а взамен потребовали плату.

Жертвы.

И потекла кровь. Ручейки. Реки.

Нагих охотников, бродивших по пустошам, сменили земледельцы, что оделись в тканое платье. Во главе их встали жрецы и цари, те, что говорили с богами. Так самонадеянно нарекли себя самые удачливые из бесчисленных духов. Среди них тоже поднялись цари. Смертные дали им десятки имён.

Тешшуб, Тархон, Индра, Зевс, Юпитер.

Бог Грозы.

Он властвовал в половине мира. Где-то безгранично царил, а где-то и уступал другим, не менее сильным. Он даже мыслил теперь, подобно своим смертным почитателям, за тысячелетия отравленный их кровью.

Мириады незримых нитей протянулись меж мирами, сплетаясь в тугие канаты. Жертвы питали новых владык, что теперь могли, время от времени, облекаться вожделенной плотью, жить среди смертных.

А цена была различна. Великий царь, совершая гекатомбу, платил больше, но давал им меньше, нежели нищий, что возлагал на алтарь последний кусок хлеба. Впрочем, заклание скота вообще мало к чему обязывало тех, кому предназначалось подношение. Как и кровь пленников. Смертные это не понимали. Боги могли воздать за жертвы. А могли и не снизойти.

И совсем другое дело – жертва собственной крови. Она пьянила богов сильнее крепчайшего вина. В буквальном смысле сводила их с ума. И не позволяла отказать в просьбе.

И многие из них испугались.

Да, кровь смертных для них самих не несла ничего сверхобычного, магического. Но она разжигала незримый огонь в недоступных им тонких мирах. А игра с огнём опасна. Это путь к безумию.

Кое-что из всего этого поведала Керастэ. Скупо, обмолвками. Но Алатрион умел слушать и слышать, вычленять главное среди незначительного. До чего-то он дошёл своим умом. Предположил, что Дионис придумал вино и обучил смертных последователей безумным оргиям, как некий обман устроенного Творцом Мироздания. Дабы подменить кровь иным приношением, опасным для людей, но действенным и безвредным для духов. Интересно, получилось у него?

Как-то, набравшись смелости, он спросил у Госпожи, верны ли его размышления и изыскания, указывающие на то, что кровь для высших сил – величайший яд и вожделенный дурман, дающий силы и власть. Ведь и он сам теперь не мог избавиться от гнетущей, забирающей силы жажды, с коей он боролся денно и нощно изо всех сил, не слишком преуспевая.

Она рассмеялась и назвала его безмозглым куском мяса, коему даровали высочайшую благодать и мощь, и которое в неизбывной глупости своей того не понимает. А по делу не ответила. После ему стало гораздо труднее достучаться до неё. Она отстранилась.

Алатрион понял, что попал в цель. Это охлаждение со стороны Керастэ он воспринял, как благо. Свободы уже, похоже, не видать, но хотя бы пореже будет тварь проявляться в его голове.

Он стал очень осторожно собирать сведения о тайных сообществах и культах, участники которых пили кровь и приносили человеческие жертвы. Всё теперь ему указывало на то, что именно там сохранялись и умножались рабы Луция Ферона. Алатрион уже понял, что не одинок в этой западне и пытался выяснить, чего Прим хочет. Что он, в конце концов, потребует?

И не пришлось искать их среди далёких неведомых варваров, ибо с самой его юности таковые широко расплодились в Риме.

Врач смотрел на склянку с кровью, представляя себя Александром в тот самый момент, когда тому поднесли тухлой воды посреди пустыни Гедросии. Великий царь окинул взглядом своих друзей, воинов, и воду вылил. А он, Алатрион, сможет так?

Сзади повеяло холодом.

– Да чтоб тебя... – пробормотал Алатрион, не оборачиваясь, – ещё не надоело?

Тишина.

– Мёдом что ли здесь намазано? – спросил врач, всё же обернувшись, – или ты, как собака, норовишь вернуться к своей блевотине?

"Вот уж сказал, так сказал. И кто это у нас тут блевотина?"

За спиной врача стояла призрачная, полупрозрачная человеческая фигура без лица.

Высокий, худой, череп лысый. И облачён в тогу. Голова – словно заготовка статуи. Резец ваятеля до неё ещё не добрался. И кожа бледная, будто действительно мрамор.

Иных примет нет.

А, хотя, в этот раз что-то новое. На голове будто венок проступал.

Алатрион усмехнулся.

– Аве, Цезарь, друг сердечный, – врач кивнул на табурет в углу, – ты проходи, давно заждались. Извини, кресла не предложу.

Призрак молчал и не двигался с места.

Алатрион поставил склянку с кровью на стол. Голова призрака чуть повернулась, будто он проследил движение врача. Интересно, чем? Глаз-то нет.

Алатрион сложил руки на груди.

Признак снова повернул голову к нему. Чуть склонил на бок, как делают собаки. Говорят, за великим Александром тоже такое водилось.

Может, ошибся? Не Гай Юлий это? А кто?

Алатрион готов был поклясться, что различает черты лица Цезаря. Воображение разыгралось?

Призрак повернул голову к склянке, а потом снова к врачу.

А, вот оно что. Вот, что нам сегодня интересно. А может, он и раньше того же хотел? Сегодня и верно, необычайно "разговорчив". В смысле – башкой бодро крутит.

– А не маловато будет? Уверен, что хватит?

Батюшки, он кивнул! Алатрион рассмеялся.

– Так ты и правда за мной бегаешь, чтобы поговорить? Сто лет прошло с лишним! И что, все эти жертвы, жрецы, храмы, образы, на которые раззорились твой внучатый племянничек и наследники его, не успокоили?

Призрак как-то странно дёрнулся и снова повернул голову в сторону склянки. Алатрион готов был поклясться, что тот в отчаянии. Разве можно так сказать про бесплотную тень?

Врач поднялся и с металлом в голосе произнёс:

– Нет! Ты мне категорически неинтересен, Гай Юлий! Проваливай.

Призрак отшатнулся и поднял руки, будто в мольбе. Не так ли он смотрел на Брута там, в курии Помпея?

Сейчас ведь на колени бухнется.

– Но за идею спасибо. Как-то не приходило в голову прежде.

Алатрион поставил на пол глиняную миску. Сойдёт за ямку в земле? Он сейчас чувствовал себя полнейшим дураком. А как же – "омыться в водах семи источников"? Молочай ещё нужен, кикеон, лавр, мандрагора. Или всё это чушь собачья?

Почивший четыре года назад стихоплёт из Бетики, воспевший битву при Фарсале, навыдумывал много занятного про некромантию, устроенную ведьмой Эрихто для Секста Помпея. Гемонида начинила труп легионера разными зельями, оживила его и тот прорицал сыну Помпея печальное будущее.

Алатрион "Фарсалию" прочитал внимательно. А из того эпизода даже кое-что выписал. Но остался в уверенности, что написаны там глупости, а Лукан с гемонидами не знался. В "Одиссее" как-то проще было. Жертвенный баран, ямка в земле. А пафосные речи точно нужны?

– Там Катилина грозил, порвав, разметав свои цепи, – с выражением продекламировал Алатрион строки "Фарсалии", – с Марием дикие там ликовали нагие Цетеги.

"Там" – это в Аиде. Вот и проверим, грозен ли всё ещё сей покойник.

Алатрион, захваченный внезапным порывом, опрокинул склянку с кровью над чашей. Призрак упал на колени и накрыл голову тогой. Да, говорят, именно так Цезарь и умирал. Перестал сопротивляться, как увидел Брута. Может и врут.

– Луций Сергий Сил! Явись по моему зову!

Сплошная импровизация. Никаких жертв, зелий, курений, омовений и таинственных слов. И порченная кровь болезного бедняги. Н-да...

Врач провёл ладонью по лицу. Ему хотелось смеяться. Заржать громко, во весь голос, на всю улицу, чтобы соседи в ужасе повскакивали с постелей.

– Лучше бы выпил... – прозвучал свистящий шёпот.

Алатрион поднял глаза.

В углу на табурете сидел человек. На вид вполне живой. Крепкий мужчина лет сорока пяти. Он был знаком Публию Нигидию. Очень хорошо знаком.

Алатрион вздрогнул, будто не было этих ста лет мрачных тайн, чудес, открытий и откровений.

Перед ним сидел Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Человек невероятного честолюбия, но лишённый даже намёка на честь, беспринципный мерзавец, убийца, мошенник, соблазнитель и прелюбодей, он прославился во время сулланских проскрипций. Тогда Город содрогнулся от неописуемой словами жестокости, с какой Сергий Сил резал марианцев и в первую очередь Марка Мария Гратидиана. Ему он сломал руки и ноги, отрезал уши, выколол глаза и лишь после этого убил. Отрубил голову.

– А что, пить вовсе не обязательно было? – пробормотал Алатрион, заглянув в чашу.

Кровь никуда не делась. Да уж, кругом обман.

– Всегда к твоим услугам, – прошипел Катилина, – хотя ты и друг этого сукиного сына.

Это он про Марка Туллия, стараниями которого и загремел навечно в гости к Орку. Ну или туда, где сейчас торчит.

– Ты же у нас теперь на особом счету.

– У кого? – спросил Алатрион.

– А ты догадайся.

Врач покатал кровь по стенкам чаши. Как интересно. С одной стороны, вскрылась очередная сказочка для простаков. А с другой... Н-да, весьма любопытно.

"Лучше бы выпил..."

– А ты, я смотрю, большой дока по этой части? – холодно поинтересовался Алатрион, показав пришельцу чашу.

– Ты сомневался? – оскалился Катилина, – зря. Люди, как известно, попусту болтать не станут.

– В голове не укладывалось. Я даже подозревал Марка Туллия, что это он распространяет и специально преувеличивает слухи о твоих злодеяниях.

– Зачем?

– Чтобы отбить всеобщую ненависть к себе. За бессудную казнь твоих сторонников.

– А сейчас?

– И сейчас не укладывается.

– Ха! – только и сказал пришелец.

– Вы действительно принесли в жертву ребёнка? И выпили его кровь?

– Да. В канун выступления.

Вот так просто. "Да".

"Да, мы принесли в жертву ребёнка и выпили его кровь."

Алатриона передёрнуло.

– И Лентул?

– И Лентул, – заулыбался Катилина, – и Цетег. И Автроний Пета. И родичи Суллы, и братья Марцеллы. Все, Публий, все. Пили, клялись. Разве что не нахваливали.

– О, боги... – прошептал Нигидий, – консуляр... Претор...

– Эдилы, квесторы, сенаторы, – покивал Катилина, – как ты сказал? Боги? Ты всё ещё поминаешь богов, Публий? А этого похотливого быка с молниями и замашками центуриона, поди называешь Наилучшим, Величайшим?

Нигидий не ответил.

– Все они – ничтожества, Публий. Все эти Аполлоны с Геркулесами. Мелочные, завистливые. Недалёкие. Ты знаешь, чего они хотят больше всего? Плоть, Публий. Обычную смертную плоть. Чтобы бухать и трахаться. Они готовы заплатить любую цену. Ничтожества. Я знаю это давно.

– Узнал, когда безнаказанно совершал святотатства, одно за другим? И вовлекал молодёжь?

– Ага. Десятки юнцов, Публий, – с улыбкой подтвердил Катилина, – может и сотни, я, признаться, не считал. Хотя мог. У меня всё было записано. Знаешь, завёл такую книжицу. Много имён там прописалось. Громких. На весь Рим гремевших. Ты, верно, удивишься.

– Зачем? – спросил Алатрион, догадываясь, каков будет ответ.

– Я учил их не бояться никого. Ни людей, ни богов. Ну и привязывал. Крепко-накрепко. Ну скажи, что ты не знал, я не поверю. Неужто настолько был увлечён своими книжками, что не слышал и не видел ничего вокруг?

– Привязывал, но ведь не к себе? – Нигидий вопрос проигнорировал.

Катилина хмыкнул.

– К сообществу, Публий. К наследию Суллы. Красс держал казну, а я всех этих золотых мальчиков за яйца. Всех, Публий. И Цезаря, которого ты так любишь. Полагаю, это согреет твою душу. Тебе ведь тоже холодно?

Упоминанию Цезаря Нигидий не удивился. Тогда, в дни разоблачения чудовищного заговора Катилины против Республики, Гая Юлия тоже считали причастным. Правда доказать не смогли.

– Катула ты тоже к себе привязал? Или наоборот, он тебя? – спросил Нигидий, намекая на прозвище Сергия Сила – "Катулов", человек Катула, Катилина.

Катилина скривился.

– Не трогай Квинта Лутация. Он был единственным в Риме приличным человеком.

– Честным, ага. Отмазывал тебя от казни за прелюбодеяние с весталкой.

Катилина улыбнулся.

– Полагаешь, что он преступил закон?

– Я думаю, он считал себя обязанным тебе. За убийство Гратидиана. И спасая тебя, вернул старый долг.

– То было не убийство, – возразил пришелец, – а справедливое возмездие. Казнь убийцы на могиле убитого. Кровь за кровь, Публий. А насчёт Фабии – что ты считаешь обманом суда? То, что Квинт Лутаций всего лишь предложил сначала голосовать по судьбе девушки, а уж потом моей?

– Будь иначе, Город избежал бы многих бед, – пробормотал Нигидий.

– А ты кровожадный! В таком случае казнили бы и девушку. Жуткой смертью. Ты бы хотел на это посмотреть?

Нигидий не нашёл, что ответить. Да, репутация Катилины была такова, что, если бы их с весталкой судили вместе, или Сергия первым – смерти не избежать обоим. А так – она оправдана, и расправа над ним становится неуместной.

И всё же в Городе никто не сомневался, почему Квинт Лутаций Катул, в ту пору возглавлявший коллегию понтификов, и суд по делам о святотатстве, так поступил. Действительно, отдал старый долг за возмездие. И самое главное – непричастность его, Катула к оному. Тогда, в дни сулланских проскрипций, когда стены Города можно было красить кровью, к Сергию Силу и прилипло это прозвище – "Катулов".

Уязвлённый насмешкой, Нигидий попытался ответить с показным ехидством:

– А ведь он осудил тебя за мятеж, присоединился к Цицерону с обвинениями.

– И что? Я должен расстроиться? Какой ужас, меня предали! Скажу тебе, Публий, так – это всё мелочи. И я, кстати, трахнул далеко не одну весталку. Уверяю тебя, им всем понравилось. И никто не попался.

– Зачем это всё? – сжав зубы, проговорил Нигидий, – я понимаю, поставки "волчиц" и катамитов, этому лошадей, тому собак, и все тебе обязаны. Все за тебя и проголосуют, и любую просьбу выполнят. Но святотатства... жертвы... людоедство... Зачем?

– Кровь на вкус не очень. Но дело ведь не во вкусе. Неужели не распробовал? Какой же ты рохля, Публий. Впрочем, ты всегда был книжным червём. И претор из тебя вышел так себе.

– Человеческая кровь не несёт в себе никакой силы, если ты об этом.

– Но меня ты чем сейчас разговорил? Смотри, болтаю, как баба. Ещё бы, полтора века воздержания.

– Я не понимаю, – честно признался Нигидий.

– Ну и дурак. Кровь нужна им, Публий. И нужны люди, которые не боятся ничего. Вообще ничего. И при этом полностью управляемы. Знаешь, что такое "полностью"?

Нигидий молчал.

– Это значит, что я мог сказать кому-нибудь: "Умри". И он бы умер. С радостью. Вручая свою кровь...

– Некоему существу с красивой побрякушкой в виде павлина, – перебил его Нигидий.

Катилина замолчал.

– Неужели всё это безумие только ради консулата? Банально, годик посидеть у власти? – спросил Нигидий.

– Ради спасения Города. От плесени в вашем лице. Всех этих двоедушцев, Цезарей и Цицеронов. Кодлы Метеллов. Мясника Помпея, предателя, цапнувшего руку, что возвеличила его. Нобилей-паразитов. Ты ведь знаешь, что меня поддерживал весь Рим? Город – это не вы. Это простые люди, погрязшие в долгах, потерявшие землю, ограбленные вами. Они все были за меня.

– Ишь ты, какой благодетель. Второй Спартак. А по правде, и первый таковым не был.

Катилина не ответил.

Опять повисла пауза.

– У меня мало времени, – сказал Катилина.

– Всё это безумие началось в Митридатову войну, – сказал Нигидий тоном, скорее утвердительным, нежели вопросительным, – когда Сулла побывал на востоке и провозгласил себя "Любимцем Афродиты".

– Он не единственный её любимчик, – усмехнулся Катилина.

– Да. Потом ей что-то пообещал Цезарь.

– Не потом.

– Возможно, – легко согласился Нигидий, – действительно раньше. Когда ему было лет пятнадцать. Только это была не Венера. Вернее, не совсем Венера.

"Нинсианна изрядно заигралась".

Нигидия несло на крыльях прозрения. Многие тайные, скрытые смыслы обретали вдруг чёткие очертания.

"Но Цезаря прикончили на вершине могущества. Стало быть, свою роль он отыграл. Понять бы, в чём она".

– Я не понимаю, какова здесь выгода Венеры, – сказал Нигидий, – но очень хорошо сейчас вижу, кому продался ты, Луций. За банальную властюшку. И не такую уж и большую.

– Ну-ну, давай, поведай, – оскалился Катилина.

– Павлин вознамерился разрушить договор с Нумой. Выбить из-под Города его фундамент. Сходящие всем с рук святотатства, сожжение Рима и всех храмов. Вы же так намеревались поступить? Убийство магистратов. Кровавое безумие, которое затмило бы проскрипции Суллы. Павлин уничтожал Олимпийскую дюжину, рвал связи народа с ней. Кто вспомнит о Юпитере, когда вокруг... такое?

– У меня мало времени, – мрачно напомнил Катилина.

– А Метелл Пий кровь не пил. Наверное, – Нигидий проигнорировал слова пришельца, – зато построил первый в Городе храм Исиды. Не мытьём, так катанием, да, Сергий? А ведь он был вашим врагом, сулланцы. Все продались чужим богам. Все рушили Город по кирпичику. Все виновны.

– Мало времени, – повторил Катилина.

Его фигура начала таять на глазах.

Нигидий бесстрастно смотрел не него.

– Ты дурак, Публий, – сказал Катилина, – пьёшь из чаши. Это так... по-детски. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?

– Тебе не понять.

– Это ты ничего не понял. Ладно, ещё увидимся, – снова показал зубы Катилина, его лицо стало совсем прозрачным, – в следующий раз крови побольше плесни.

– Не будет следующего раза. Надеюсь, больше тебя не видеть, ублюдок. Прощай.

– Какие мы брезгливые. Стою весь такой в белой тоге. Сам же позвал.

– А теперь гоню. Проваливай.

– Никогда не говори "никогда", – сказала тьма, которая уже не была Луцием Сергием.

Странный звук. Будто струна звенит.

Алатрион откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему стало страшно от произнесённых догадок.

Что она могла слышать? И он.

Уже давно Алатрион понял, что его мало-помалу обретаемая способность закрывать разум изрядно бесит Госпожу. После обращения он больше не видел Павлина и не говорил с ним, но постоянно в краткие и редкие визиты Керастэ в свою голову угадывал присутствие некоей... тени. Незаметной и почти неосязаемой. Змея же врывалась в его разум, будто бронированный боевой слон в толпу бездоспешных застрельщиков. Каждый раз он подолгу приходил в себя.

"Вы заигрались, ублюдки. Может и мне пора присоединиться к этой увлекательной игре?"

Но сначала рабу нужно сломать цепи.

"Если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!"

– Мне нужен урмиту, – прошептал Алатрион, – бегущий между мирами.