Волки II. Дети ночи

Глава XVI. Призраки и тени

Шесть дней после июльских ид. Два дня до Нептуналий. Рим

Марк Ульпий Нерва Траян Цезарь Август принял из рук раба, разодетого богаче большинства квиритов, очередной пилум, шагнул к черте и поднял его для броска. Замер на полдюжины ударов сердца. Прищурился, примерился к дакийскому щиту, что висел на треноге в двадцати шагах.

Метнул.

— И снова мимо, — с улыбкой прокомментировал неудачу императора консул Лициний Сура.

— Проклятье…

— Боги подают тебе знак, Марк.

— Какой?

— Щит пора заменить.

— Совет столь же мудрый, как и предложение переставить кровати в лупанарии, когда он перестал приносить доход, — усмехнулся Траян.

— Не скажи. Полагаю, Юпитер не в восторге, что ты пытаешься ещё раз прикончить уже убитого.

— Предлагаешь заменить на парфянский? — хмыкнул император, — что ж, вполне здравая идея.

Сура не ответил. Поманил пальцем юношу виночерпия, ожидавшего поодаль с серебряным кувшином.

Тот приблизился, консул протянул ему опустевшую чашу, и виночерпий наполнил её.

— Пить с утра, — неодобрительно покачал головой Траян, — стыдись, Луций.

Восходящее солнце заглянуло за высокую стену Домицианова стадиона, и Сура прищурился, приложил ладонь к глазам козырьком.

— Не так уж и рано.

Шум из-за стен подтверждал его слова. Величайший в Ойкумене город давно пробудился и голоса его шумной повседневности без труда долетали даже на Палатин.

— К тому же это не мульс, и не фалерн, — добавил консул, — а тебе, Марк, не помешало бы взбодриться. Выглядишь несвежим. Плохо спал?

Траян ответил не сразу. Он взял в руки очередной пилум. Сура посмотрел на его тень. На золотистом песке к броску копья готовился великан. И ведь так и есть. Кто ныне сможет противостоять Траяну Дакийскому, триумфатору? Междуземное море — давно римское озеро. Не осталось врагов в его пределах. Правда ещё бунтуют петрейские арабы, но по донесениям Пальмы доблестные «мулы» Шестого Железного почти додавили и этих сынов пустыни.

И кто останется?

— Парфия… — озвучил свои мысли Траян.

А потом? Индия! Пройти путём Александра!

Вот только лет ему не как Александру.

Но, может, и правда пора заменить щит?

Послы из Индии сейчас здесь, в Риме. Пытаются сохранить лицо, изображая, что пышные празднества их ничуть не поразили. Дескать, у них роскоши не меньше. Глупцы. Не понимают, что лишь разжигают интерес.

Кстати, они очень сносно говорят на койне, хотя и с ужасным выговором. На лица — сущие варвары. Скифы. Правит ими некий царь Канишка. Их верительные грамоты написаны греческими буквами, которые складываются в варварскую речь. Но при этом их совсем не удивил театр. Один из послов и вовсе оказался знатоком. Странный человек с невероятным именем — Гераклид Васудева. При осмотре статуй во дворце, он отметил различия в каноне. Дескать в их далёких краях, просвещённых мудростью Будды, и бёдра у дев круглее и груди полнее. Их следует изображать подобно чашам. Аполлодор долго потом возмущённо фыркал.

Император примерился и снова метнул пилум. Железо лязгнуло по окованному краю щита.

— Всё равно не засчитано, — отметил Сура.

Траян поджал губы с досады.

— «Так же и ты, мой Марк, и печали, и тягости жизни нежным вином разгонять научайся, если владеет тобой значками блистающий лагерь», — Сура перефразировал Горация, заменив «Планк» на имя цезаря.

Он протянул другу чашу.

— Если бы всё было так просто, — скривился тот, — пей! И Орк тебя доведёт до конца.

— Не напьёшься, Август, — сказал Сура, — это не пятнадцатилетний фалерн.

— Мульс?

— Ну что ты, как можно. Мульс по утрам не способствует долгой дневной бодрости, чего бы тебе там не советовал Статилий.

— Суррентинское? — догадался император.

— В данный момент лучший выбор, не находишь? — улыбнулся Сура.

— «Благородно при умеренном хранении, но слабо по крепости, и нравится лишь воздержанным мужам», — процитировал Траян строки Гая Плиния.

Вино философов. Закономерно — любимый напиток «учёнейшего» Луция Лициния.

— Спал да, скверно, — сказал Траян, приняв из рук раба чашу и пригубив, — мне снилась Марциана. А с самого рассвета стучит в висках. К чему это может быть, Луций?

— Ты же знаешь моё отношение к толкованию снов. Я разделяю мнение и Цицерона, и дядюшки нашего дорогого Секунда.

— Да, знаю. Но всё же?

— Никаких «всё же», Марк. Дурные сны говорят лишь о скверном телесном, либо душевном состоянии. Или сразу о том и другом.

— Этак вы дойдёте до отрицания богов, — неодобрительно покачал головой Траян, — хорош же я буду, если к вам присоединюсь. Великий Понтифик, отрицающий Юпитера, Наилучшего, Величайшего. И вот вам, квириты, сулланское безумие.

Сура нахмурился.

— Ты всё-таки считаешь, что эти россказни правдивы? Будто Сулла заключил союз с неведомым тёмным богом?

— Скорее не он, а Цетег, Красс и Катилина уже после смерти «Любимца Венеры».

— Так может, с Венерой? Как и Божественный Юлий? И всё вполне логично. К чему тут выдумывать неведомых богов?

— Может и так. Только почему Венера допустила такую смерть своего верного служителя?

Сура пожал плечами.

— И ты, надеюсь, помнишь, в том анонимном доносе на Гнея Аррия указано было то, что бог именно «неведомый» и при этом «тёмный», — добавил Траян.

— Да, я помню, как и то, что Домициан долго смеялся. У злословных завистников и языки длинные, и дури в головах много.

— Ну разумеется, донос смехотворен. Два века почти прошло. Кто там из давно почивших предков чем нехорошим баловался… Предъявлять их грехи ныне живущим? Хотя Нерон и Калигула не погнушались бы. Но знаешь, Луций, когда я осторожно расспросил об этих слухах самого Аррия, он так снисходительно улыбался… Мне было немного не по себе.

— Вот, Марк. Я об этом и говорю. Ты склонен прислушиваться к суевериям, что я безуспешно пытаюсь в тебе искоренить. И не в тебе одном. Третьего дня я получил письмо от Плиния, где он, вслушайся только, интересуется моим учёным мнением о призраках.

Траян усмехнулся.

— И что ты ему ответил?

— Пока ничего. Он там расписал три случая. Первый — с Курцием Руфом, коему прекрасная призрачная женщина напророчила проконсульство в Африке.

— Я слышал. И ведь сбылось.

— Если не выдумка. Второй — история со стоиком из Тарса Афинодором и неким проклятым старым домом в Афинах, где призрак лохматого старика гремел цепями и пугал соседей.

— И что он с ними хотел сделать? Предать ужасной смерти?

— Вовсе нет. Он лишь привлекал внимание к своим непогребённым бренным останкам, заброшенным в саду. Когда Афинодор их отыскал и похоронил, призрак удалился.

— А третий случай?

— Секунд уверен, что с головы его вольноотпущенника призраки регулярно срезали волосы. И это, послушай только, уберегло Плиния от неправедного суда.

— Но донос-то в письменном ящике Домициана был найден. А в дело не пошёл. Может призраки и правда уберегли нашего друга, а, Луций? Хотя, согласен, звучит странно. Как Секунд сам это объясняет?

— Дескать, у узников отрастают длинные волосы. А тут они пропадали, это был знак, что он спасён.

— А как ты объясняешь пропажу волос, Луций?

— Болезнью, Марк. Всего-то.

На песке стадиона появился Титиний Капитон, ab epistulus, секретарь императора.

— Август, прибыл курсор из Аквинка.

— Письмо от Публия? Что он пишет?

— Дело касается договора с сарматами.

— Что же, пошли, взглянем.

— Я с твоего позволения, Август, тебя покину, — сказал консул, — надо переменить одежду и перед сегодняшними скачками ещё много дел.

— Сегодня не выступают гладиаторы? — спросил Траян.

— Нет, будут колесницы.

— Хорошо. Я, наверное, пропущу. Что-то действительно побаливает голова. Мне бы хотелось посмотреть, найдётся ли, наконец, Ахилл на этого македонского Гектора.

— Насколько я знаю, шансы невелики. Сей здоровяк исключительно могуч и проворен. Он будет выступать на Нептуналиях, так что поправляйся.

Они прошли в Domus Augustana, роскошный дворец Августов, выстроенный Домицианом. Неприязнь к последнему Флавию не помешала Траяну занять его покои.

Места на Палатине было не так уж много, дворцы тесно прижимались друг к другу. Стадион переходил в обиталище семьи императора, а оно тесно соседствовало с другим дворцом, Домом Флавиев. Здесь цезарь занимался делами государства.

Сура покинул Траяна и в сопровождении ликторов отбыл на роскошных носилках. Сегодня он будет наблюдать за Играми один.

Игры. Который по счёту день? Они длятся третий месяц. Безостановочная резня, звериный рык, крики, что слышны в любом уголке Города. Реки крови. Рукоплескание толпы, опьянённой щедростью императора. Он затмил всех предшественников. Dacia Capta определённо стоила столь безумных трат.

Цезарю передали письмо от наместника Нижней Паннонии. Оно было вскрыто, Капитону это позволялось, иначе Август просто утонул бы в бесчисленных прошениях. Печать Адриана легко определить, но Траян специально не делал для него исключений. И без того слишком много внимания оказывает «гречонку» Плотина.

Капитон однажды получил анонимный свиток, на котором с внешней стороны было написано: «О неверности Августы». Секретарь отправил его в огонь, не разворачивая. Доложил повелителю и тот одобрил его действия. Став цезарем, он пообещал не поступать, как Домициан, и не читать анонимных доносов. Слово строго держал.

Траян развернул свиток, пробежал глазами по строкам.

Адриан передавал просьбу варваров. Напоминал о давней сделке.

Языги по уговору не поддержали Децебала, как и роксоланы, их сородичи. Но если последние удовольствовались субсидией, то первые накануне войны выторговали себе кусок равнины за Данубием. С предгорьями. Земли буров. И теперь требуют оплату.

Траян подозвал писца с табличкой.

— Пиши. Траян Публию Элию Адриану, пропретору — привет.

Он в раздражении покусал губы. В висках продолжало стучать.

Цезарь повернулся к секретарю:

— Капитон, составь письмо сам. Справься о здоровье, всё как положено. Расспроси, как там Сабина. Хотя нет, про неё не стоит. Опять взбесится. В общем, расцвети своим красноречием.

— А что ответить по варварам, Август? — спросил секретарь.

— По варварам… Напиши — отказать.

— И всё?

— И всё. Много им чести. Совсем обнаглели.

От разбора иных дел на сегодня цезарь отказался, сославшись на нездоровье. Прошёл в свою опочивальню и уснул.

Пробудился за полдень. Солнце уже катилось к закату.

Со стороны Большого Цирка доносился возбуждённый рёв толпы. Двести с лишним тысяч римлян следили за зрелищем, вероятно, даже более любимым, нежели бои гладиаторов.

Траян встал, прошёл перистиль с огромным бассейном, украшенным многочисленными статуями обнажённых нереид прямо в воде. Поднялся на второй этаж и вышел в большую эскедру — длинную изогнутую галерею с аркадами. Она соединяла два крыла дворца и выходила прямо на Большой Цирк. Учитывая, что Палатин возвышался над ним, цезарь мог без труда наблюдать за скачками. Ко всему и зрение вдаль с возрастом обострилось.

До самой эскедры за ним тенью следовали Эвфросин, виночерпий и дежурный преторианец, но, усевшись в кресло, Траян жестом их отослал. Хотелось побыть одному.

Цирк извергал волны восторженного рёва. Цезарь легко определил, кто побеждает. На целый корпус вперёд вырвалась квадрига в зелёных цветах. И лошади ими украшены, и борта и, конечно, возница. За ней по пятам гналась упряжка «Синих». Остальные отстали. Но всё равно боролись. На повороте «Красные» и «Белые» сцепились колёсами и обе квадриги рассыпались едва не в пыль. Цирк взорвался, подобно Везувию. И горестный стон, и ликование, всё вместе.

Прошлые цезари, особенно Нерон и Домициан, благоволили некоторым командам, иные при их покровительстве изрядно возвеличились. Траян подчёркнуто соблюдал нейтралитет.

— Марк? — раздался за спиной голос.

До боли знакомый, но совершенно невозможный здесь и сейчас.

Цезарь резко обернулся. Похолодел.

Позади него стояла Марциана.

Сестра не была той, какую он похоронил два года назад. Нет, она выглядела, как юная девушка, только что сказавшая Салонию Матидию: «Где ты Гай, там я Гайя».

— Кто… Что… ты такое… — прошептал цезарь потрясённо.

— Я — Ульпия, — мягко ответила Марциана, — неужели ты не узнал меня, Марк?

— Нет… Ты не она. Ты — лярва?

Цезарь вскочил, опрокинув кресло.

— Зачем ты пришла? Разве я не насытил тебя?

Огромное, вырезанное из тяжёлого ливанского кедра, украшенное золотыми фигурами, кресло грохнуло о мрамор так, что, верно, слышно было во многих закоулках дворца. Здесь, в эскедре, звук передавался хорошо, благодаря вогнутой форме стены.

Траян попятился, прижался к колонне. Сейчас прибегут рабы и преторианцы. Призрак, кто бы он ни был, похоже, тоже о том догадался. Лицо его исказила гримаса, по нему пробежала удивительная волна, но оно всё же осталось лицом молодой сестры Августа.

— Ну что же ты так разбушевался? — с досадой произнесла Лже-Марциана новым голосом, тоже довольно молодым, но явно мужским, — я думал, тебе доставит радость снова увидеть её. Я ведь знаю — ты тоскуешь.

— Кто ты? — прошипел цезарь, — чего ты хочешь?

— Не совсем мы правильно начали, Марк. Приношу извинения за эту театральщину. Я посланец тех, с кем у тебя зарок, Великий Понтифик.

Лицо Траяна вытянулось. Он начал понимать.

Они приходили дважды. Оба раза во снах. Первый раз это случилось накануне его усыновления Нервой. И второй два года назад, когда сенат присвоил ему титул Optimus — «Наилучший». Перед новым наступлением на Децебала.

Во сне ему являлся юноша, закутанный в гиматий, с покрытой головой. С керикеоном в руках, жезлом, который обвивали две змеи. И первый его вопрос был:

«Чего ты хочешь»?

Он долго не понимал, но разговор вышел весьма продолжительным и, что для сна необычно — удивительно связным. И он впечатался в память от начала до конца.

Тогда, в первый раз, Траян был на редкость откровенен. Да и как скрыть во сне свои мысли от… бога? Но его ответы были путанными. Тогда командующий германскими легионами по большому счёту не знал, чего он хочет. Успешного Пути Чести? Да. Процветания государства? Конечно. Юноша на многие его ответы кивал.

Спустя много лет ответ был уже чётким, определённым. И юноша на вид совершенно им удовлетворился.

— Марк, ты нашумел и я, увы, ненадолго. Отца не устраивает твоя неспешная возня с арабами. От тебя утаивают истинное положение дел. Пальма вязнет. Удвой усилия. Храмы, Марк. Новая Траянова Босра должна сверкать храмами. И ещё — эти дикари поклоняются демонам — их имена, Аллат, аль-Узза, и другие. Они должны исчезнуть из разговоров мужей и жён. Все. Но главное — забвение водителя караванов, того, кто не пьёт вина и принимает жертвы кровью. Имя его — аль-Каум. Навсегда, Марк.

— А что взамен? — процедил цезарь.

— Зарок продолжится. Ты хотел шагать, подобно Александру.

— Мне пятьдесят три года.

— Ты достигнешь большего, чем все Юлии, — пообещал призрак и с усмешкой добавил, — если не подведёшь Отца, Наилучший цезарь.

В эскедре послышались шаги. Траян обернулся, а когда вновь посмотрел туда, где стоял пришелец — того и след простыл. Будто растворился.

Марк Ульпий вытер испарину со лба. Арабы? Они так переживают из-за каких-то жалких арабов?

Траян прижался лбом к холодной колонне и закрыл глаза.

Лорий, вилла в двенадцати милях от Рима по Аврелиевой дороге

Гней Аррий, муж лет весьма преклонных, дважды суффект и, в прошлом, проконсул Азии, расслабленно сидел в беседке, пил вино и сочинял стихи, вполглаза наблюдая за парочкой молодых мужчин, что степенно прогуливались по кипарисовой аллее. Они направлялись к нему.

Один из них, тот, что моложе, двадцатилетний юноша, приходился Аррию внуком. Звали его пышно, чему поспособствовала череда славных предков — Тит Аврелий Фульв Бойоний Антонин. Или просто Антонин.

Второй постарше, ему тридцать или даже несколько больше. И имя попроще. Совсем не знаменитое.

Посетителем он был редким. С того дня, как юный Антонин надел мужскую тогу, заглянул в Лорий дважды. Этот визит — третий.

Весьма образованный и учтивый молодой человек. Исключительно благочестивый и добродетельный. Аррий горячо способствовал его беседам с внуком и с удовольствием отмечал, что они крайне полезны.

Антонин рано осиротел и был воспитан обоими дедами. Аврелии Фульвы возвысились в Нарбоннской Галлии при Флавиях, но мальчик гораздо чаще проживал у Гнея Аррия в окрестностях Рима. Сейчас, когда юноша уже на пороге Пути Чести — это гораздо удобнее.

Плебейский род Арриев куда древнее, чем Аврелии, хотя звучало это имя не так уж и громко. К дням нынешним редко вспоминали, что первым из них, добившимся известности, был сулланец, претор Квинт Аррий, битый Спартаком.

Молодые люди приблизились.

— О чём вы беседовали, Луций? — спросил Аррий.

— О праве, — ответил вместо старшего товарища Антонин.

— Вот как? Интересно.

— Наш Тит уверен, что исключительно достойно добиться такого закона, дабы обвиняемые не рассматривались, как виновные до суда, — ответил Луций.

— Весьма похвально, — кивнул старик.

— Кроме того, необходимо смягчить пытки рабов и не применять к детям, — горячо добавил юноша.

— А это сомнительно, — возразил Аррий, — ты жил в саду, Тит, и ещё не видел многих малолетних зверьков.

Антонин поджал губы.

— Впрочем, и эта идея достойна всякого одобрения. А ещё о чём говорили?

— О христианах.

— Вот как?

— Луций негодует, описывая зверства Нерона. И я с ним совершенно согласен.

— Ты бы так не поступил? — спросил старик.

— Ни в коем случае! Более того, ты мне говорил, дед, что цезарь советовал Плинию наказывать христиан, лишь в том случае, когда они не отрекаются от своей беззаконной коллегии.

Гней Аррий с Секундом тоже активно переписывался, посылал ему свои стихи, и об их эпистолярной беседе с Траяном знал.

— А ты бы узаконил их коллегию?

— Да, — ответил Антонин.

— Но они замкнуты и не хотят иметь дел с властями, — возразил Луций.

— Боюсь, что власти в провинциях ленивы. Им проще давить. Но, ты рассказывал, дед, что число христиан со времён Нерона весьма возросло. То есть скармливать их львам — глупейшая идея.

— Я считаю, что принятие богов перегринов в прошлом было вполне оправдано и вознесло Рим на вершину власти в Ойкумене, — заметил старик, — однако, многое меняется и сейчас все эти восточные верования не лучшим образом воздействуют на мораль молодёжи.

— Я согласен, — ответил юноша.

Луций тоже кивнул.

— Никто не устраняет первопричин их появления и распространения. Христиане противостоят власти, а она гонит их, даже Наилучший Август. Стань я цезарем, гипотетически, разумеется, то приложил бы в первую очередь усилия для восстановления наших пошатнувшихся отеческих первооснов. Почему перегрины не приносят жертв Юпитеру, и ютятся по каменоломням?

— Похвальное устремление, — ответил Луций с явным удовольствием.

— И прекрасная беседа, — подытожил Аррий, — теперь, пожалуйста, оставь нас, Тит.

Антонин сдержанно кивнул и удалился.

— Как ты его находишь, Прим? — спросил Аррий

— Ты великолепно потрудился, старина, — улыбнулся Луций Ферон Прим, — сейчас я вас оставлю. Посмотрим, как пойдёт квестура Тита. Ты уже подумал о его женитьбе?

— Поглядываю на Галерию Фаустину, — ответил старик.

— Старшую?

— Да.

— Я присмотрюсь, — пообещал Луций, — за сим — прощай.

— Мы больше не увидимся? — мрачно спросил Аррий.

— Как знать, — ответил Луций.

Он вдруг покосился в сторону и будто невпопад пробормотал:

— Смотри-ка… И Психопомп нарисовался.

Он ощущал, как мириады тончайших и невидимых смертным нитей сгустились, образуя некую плотность.

— Решили сами поиграть… Но как-то по мелочи. Без огонька. И какие нетерпеливые. А я о них забочусь.

Он оскалился.

— Значит, вам не нравится водитель караванов…

Аррий на его речь никак не отреагировал, будто вообще не слышал. Старик спросил о своём:

— Мне семьдесят семь. Когда я умру?

— Не думай об этом, старина. Я позабочусь о тебе.

Он шагнул из беседки и исчез среди кипарисов.

Гней Аррий задумчиво покручивал на пальце перстень с изображением павлина.