Волки II. Дети ночи

Глава XXIII. Откровения

— Щёчка-щёчка, сколько пальцев? — серебряным колокольчиком звенел детский голосок.

— Три.

— Не угадал!

На улице играли дети, мальчик и две девочки. Мальчику завязали глаза, девочки били его пальцами по щеке. Было всем троим лет по семь. Дарсу в игру не позвали, да он и не просился к малышне. Весь такой взрослый и серьёзный шёл по важному делу — тащил от ближайшего городского фонтана кувшин с водой.

В перистиле Афанасия рядом с дождевым бассейном, ныне почти пересохшим из-за затяжной жары, была разбита клумба с цветами. О ней заботилась его жена, но вечные хлопоты по хозяйству всякий раз мешали заниматься крошечным садиком. Сейчас, в самый свирепый летний зной у лилий и маргариток был бы довольно жалкий вид, но у хозяйки нашёлся помощник. Дарса сам напросился поливать цветы.

Но сегодня сделать это ему помешал торчавший из них серый хвост. Ксенофонт что-то там сосредоточенно закапывал и был очень поглощён процессом.

Мальчик окликнул его. Кот от испуга прижал уши, оглянулся. Хвост при этом у него распушился и стал толстым, как у белки. Дарса улыбнулся — он уже не раз видел, что происходит, когда кот чего-то пугается. Неведомо кем приставленный к мальчику «смотрящий» оказался весьма робкого десятка.

Увидев Дарсу, кот успокоился и задрал хвост. Важно приблизился.

— Радуйся, Дарса! — прозвучал в голове мальчика знакомый голос, бархатистый с хрипотцой, глубокий и обволакивающий, — я доволен, что ты не опаздываешь на наши беседы. Посмотри, здешний цветник, конечно, уступает рощам Миэзы, но, когда мы сидим подле него, я, признаться, воображаю себя Аристотелем. А тебя — самым знаменитым его учеником.

— Знаменитым учеником? Кто это?

— Царь Александр. Видишь ли, мы находимся в городе, названном именем македонского царя Филиппа из рода Аргеадов. У него был сын, которого учил великий философ Аристотель. Должен со всей ответственностью заявить — учил он его архискверно! И это привело к многим бедам. Если бы Александр попал на наши беседы в столь же юном возрасте, что и ты, я бы ни в коем случае не допустил тех его деяний, из-за которых мир меняется на глазах, а все мы страдаем. Аристотель потворствовал честолюбивым устремлениям Александра и вольно или невольно разжигал страсть к завоеваниям.

Кот вальяжно развалился на полу.

— Аристотеля я вспомнил не случайно. Потому что раздумывал, с учением какой из философских школ познакомить тебя в первую очередь. Сначала я задумался о Платоне, но потом категорически отмёл его. А в последнее время склоняюсь к учению стоиков. Я думаю, что лучшая добродетель для мыслящего существа — это следовать своему долгу!

— А в чём твой долг?

— Предупредить тебя о приближении зла, — важно ответил Ксенофонт и прежде, чем Дарса успел переспросить, что это за неведомое зло приближается, добавил, — но я также считаю необходимым обучить тебя грамоте, риторике, основам философии…

— Я умею читать и писать, — сказал Дарса.

— Неужели? — удивился кот, — тебя кто-то уже учил?

— Да, моя мама научила меня читать и писать, правда, дома у меня это не очень хорошо получалось.

— Вот как? Всё равно, это несколько упрощает мою задачу.

Кот начал вещать про каких-то непонятных стоиков и киников. Из всего этого потока сознания Дарса запомнил только то, что их сосед, Диоген, зачем-то жил в пифосе для зерна.

Мальчик слушал рассеянно, глядя, как Евдоксия раскатывает тесто. Затем сорвал травинку и потряс ею у кота перед носом. Тот принялся ловить её лапой, потом фыркнул и отошёл в сторону.

— Ну что ты делаешь? Ты совсем меня не слушаешь! — голос звучал явно обиженно.

— Прости, пожалуйста, я больше не буду.

Кот снова фыркнул и несколько раз стегнул себя хвостом по бокам.

— Я понял, — произнёс он, после недолгого молчания, — ты дан мне во смирение гордыни.

Дарсе почудился глубокий печальный вздох.

— Не расстраивайся. Я буду хорошо себя вести и внимательно слушать.

— Это похвально, — снова вздохнул кот, — но мне, похоже, следует несколько изменить подход к нашим lectio. Я начал подозревать, что ты многое не понимаешь.

— Я стараюсь, но ты правда говоришь кучу непонятных слов. Я и понятные не всегда понимаю…

— Прискорбно, — сказал кот, — но это, конечно же, не твоя вина.

Некоторое время они молчали.

— А что ты там закапывал? — вдруг весело прищурился Дарса.

Он, конечно, знал, каков будет ответ и вопрос задал из баловства.

Кот снова прижал уши в явном смущении, но ответил не совсем то, чего ожидал мальчик.

— Ну… Это вынужденная дань метаморфозам, произошедшим со мной. Признаться, из-за неё, а ещё из-за этих противных мышей, я не понимаю тяги некоторых моих собратьев… Да что там, некоторых. Всех.

Голос смолк.

— Тяги? — переспросил Дарса и нахмурился, пытаясь осмыслить незнакомое эллинское слово.

— Устремление, — объяснил Ксенофонт, — даже можно сказать — жажда. Видишь ли, подобные мне очень хотят оказаться на моём нынешнем месте. Признаться, и я сам раньше думал… Но вот теперь так не думаю. Это издевательство и унижение! Я даже пробовал жаловаться, но меня не послушали.

— Ты сейчас говоришь о котах? — осторожно спросил Дарса.

— Нет, не о котах.

— А о ком?

— А вот это, Дарса, очень важный и, полагаю, своевременный вопрос.

Он снова подошёл поближе и сел напротив мальчика. Тот протянул руку и почесал кота за ухом. Ксенофонт замурчал.

— Вот почему он с тобой всегда молчит? — спросила Евдоксия, проходя мимо, — со мной постоянно разговаривает. Никогда не видела такого разговорчивого кота.

— Он с тобой говорит? — удивился Дарса.

Ксенофонт мяукнул.

— Ну да, — ответила Евдоксия, — когда есть просит. Всё ему мяу да мяу.

Она удалилась.

— Ну вот почему такая несправедливость?! — возопил в голове Дарсы голос Ксенофонта, — люди почему-то не кормят своих котов, считают, что они сами должны добывать пищу. А собак кормят! Такая ответственная миссия, могли бы и человеком сделать! Молосским волкодавом на худой конец! Большим и грозным! Никогда они не слушают!

— Кто не слушает?

— Мои собратья, — ответил голос негромко, — и тот, кто создал нас. И вас.

Дарса облизал пересохшие губы. Сердце его забилось часто в предчувствии страшной-престрашной тайны.

— А кто они?

Ксенофонт огляделся по сторонам и ответил:

— Твой народ называет нас — дивес. А эллины зовут даймонами.

— Ух ты! — восхитился Дарса, — так ты из младших богов?

— Вздор! — фыркнул кот, — нет никаких младших и старших богов!

— Как это? Совсем никаких?

— Никаких. Бог только один, других нету.

— Залмоксис? — спросил Дарса.

— Нет.

— Сабазий?

— И не он.

— Тогда кто? — удивился Дарса, — этот что ли, у «красношеих» который? Юпитер?

— Дарса, все они — не боги, а духи, даймоны. Как и вы, люди, сотворены Создателем, имя которого мы не произносим. Они бывают весьма могущественны, но всё равно не сравнятся с ним и близко. Хотя некоторым самомнения не занимать.

— Ух ты! А у нас о таком боге не слышали и храмов не строят. Может он к нам не заходил? Везде побывал, а нас не заметил?

— Вздор! Создатель вездесущ. И ему не нужны ваши алтари и храмы. А вот нам, даймонам, очень нужны.

— Зачем?

— Без них мы слабы и ничтожны. Люди, Дарса, в незапамятные времена были обмануты некоторыми из моих ушлых собратьев. Эти хитрые мошенники убедили твоих далёких предков, тех, что бродили по лесам босыми и голыми с дрекольем, что молитвы и приношения возвысят их.

— И они возвысились? — затаив дыхание, спросил Дарса.

— Посмотри вокруг, — сказал Ксенофонт, — что видишь?

Дарса огляделся. Ответил неуверенно:

— Ну… скамейки. Столы…

Кот фыркнул.

— Вокруг тебя огромные города с высоченными стенами! В них живёт множество людей, они носят одежду, покорили зверей, перебросили мосты через реки, переплыли моря на кораблях!

— Это всё за приношения? — прошептал Дарса, — то есть, если я пожертвую Сабазию пирожок, он меня тоже… как бы это… возвысит, да?

— А пирожок с рыбой? — спросил Ксенофонт.

— Да, сегодня будут. Скоро уже.

— Ты лучше мне пожертвуй. Я ведь тоже даймон.

— Значит и ты меня того… возвысишь?

— В определённом смысле. Уверяю тебя, от наших бесед ты точно вырастешь духовно.

— А можешь маму вернуть? И чтобы всё было, как раньше?

— Увы, на это я не способен.

Дарса опустил голову. Буркнул:

— Тогда какой от вас прок…

Они долго молчали. Кот выглядел смущённым и растерянным. Наконец, Дарса спросил:

— Ну а дальше, что там было? Как жертвы стали приносить?

И Ксенофонт начал рассказывать. О нитях, о жажде плотности. О том, что даймоны за века тесного сосуществования с людьми и за их счёт, стали неотличимы от смертных, даже когда не принимали телесный облик.

— А это как? — спросил Дарса.

— Они теперь думают, как вы. Не все, конечно. Есть ещё такие, кто не похож на вас совершенно и человеку их никогда не понять.

— Ты говорил, все даймоны хотят стать… ну, как бы… как мы, да? Такими, чтобы руки и ноги. И они так могут?

— Некоторые — да. Не все. Это очень непросто. И цена высока.

— Цена?

— Да. Ваши жертвы и молитвы, они для нас — как для вас еда.

— А! Значит, кто много ест, тот большой и сильный? — догадался Дарса.

— Вроде того.

— Как Палемон? Хотя он, вроде, не обжора.

— Угу, — ответил Ксенофонт странным тоном.

— И много этой еды надо?

— Много. Только самые могущественные могут себе такое позволить. Юпитер, например. И кое-кто ещё, кому повсюду храмы стоят.

— Геракл? Тут есть храм Геракла. Палемон рассказывал про этого бога… то есть, как его… дива, да?

— Даймона.

— Ага. Он тоже может, как ты?

— Он — может. Имперский культ, это тебе не хвост собачий, — ввернул новое непонятное слово Ксенофонт, — ну и не только он. Вся Капитолийская триада. Юпитер, Юнона и Минерва. Ещё кое-кто. К ним нитей много идёт. Но это всё равно для них очень сложно. Дорого.

— А тебя, значит, плохо кормили, раз только на кота хватило?

Ксенофонт хрюкнул.

— Меня… как бы это попроще сказать… непосредственно вы не кормили вообще.

— А как ты тогда здесь очутился?

— Меня назначили. Я, Дарса, из тех, кто служит.

— Кому?

— Творцу. Мы не какие-то там дикие. И не из этих обманщиков. У нас строго. Есть начальство, есть исполнители, вестники…

— Ангелы? — переспросил Дарса, услышав ещё одно ранее незнакомое эллинское слово.

— Да, ангелы. Я сейчас как раз вот такой. Хотя меня это безмерно возмущает! Я привык к совсем другой работе! А тут мыши эти…

Ксенофонт опустил голову и замолчал.

Дарса переваривал услышанное.

Вдруг кот встрепенулся, забрался мальчику на колени и далее, цепляясь за тунику — на плечо.

— Ну с когтями-то зачем?! — пискнул Дарса.

— Прости меня, пожалуйста, — кот улёгся на плечах мальчика, будто меховой воротник, — я просто хотел подобраться к твоим ушам, чтобы говорить потише.

— Но тебя же никто кроме меня не слышит? — удивился Дарса, — я проверял. Афанасий и Евдоксия думают, что ты обычный кот, никакой не волшебный.

— Я же только что объяснял тебе, что не волшебный.

— А, да. Прости. Но кто же тебя ещё слышит?

— Он!

— Кто? — не понял Дарса и поднял взгляд.

Шагах в десяти на лавке сидел Палемон. И смотрел на них. Когда он пришёл, мальчик и не заметил.

— Ты тоже его слышишь?! — с восхищением удивлённо воскликнул Дарса.

— Конечно слышу, — ответил Палемон, — он иногда орёт так, что и у соседей слышно.

— Вздор! — возмутился Ксенофонт, — я не ору!

— А третьего дня с тем рыжим — это что было?

— Я защищался! Этот проходимец замахивался на меня лапой!

— Ксенофонт, — укоризненно покачал головой Палемон, — ты же почти вдвое крупнее. Ну процитировал бы ему что-нибудь из Цицерона. Например — «О дружбе».

— Вот ещё! — фыркнул кот, спрыгнул с плеч мальчика и стрелой куда-то унёсся.

— Вот это да! — выдохнул Дарса, — что же ты мне раньше ничего не сказал?!

Палемон встал, подошёл ближе, опустился перед мальчиком на колено.

— Не до того было.

Дарса ему не поверил, уловил в голосе фальшь.

— Слушай, малыш, — сказал Палемон, — тут такое дело… Мне на днях придётся отлучиться. И я могу… не вернуться. Понимаешь?

Глаза Дарсы распахнулись от испуга.

— Оно опасное?

— Дело? Да.

— «Зубастого» не забудь, — заботливо напомнил Дарса.

Палемон взъерошил ему волосы, улыбнулся.

— Не забуду. Это, наверное, ещё не сегодня. Может, завтра. Или послезавтра. Если что… Ты держись Афанасия, понял?

Мальчик кивнул.

— И слушай хвостатого. Он хороший, хотя ленивый хвастун и думает о себе очень много. Но в обиду не даст. Только Афанасию про него не рассказывай. Он всё равно его не слышит.

— А ты почему слышишь? — голос Дарсы предательски дрогнул. Все его покидают. Вот и Палемон куда-то собрался.

— Ну… так уж вышло.

Он встал. Пошёл к двери. Обернулся. Подмигнул.

— Сегодня у Евдоксии будут пироги с рыбой.

Повернулся и ушёл.

— Вот за что я его ценю, так это за память и участие! — раздался голос Ксенофонта, — хотя он и вредным бывает! Дарса, ты не мог бы попросить для нас с тобой кусочек! Она женщина добрая, тебе не откажет! Ты ей напоминаешь младшего сына, потому ей нравится о тебе заботиться. Сходи, будь добр, на кухню!

Дарсу не пришлось уговаривать и он отправился добывать пироги для хвостатого наставника.

На кухне пахло выпечкой, такой вкусной, что заплатишь за неё последний медяк, и ещё будешь благодарить повариху. В воздухе стоял дух слегка запечённой корочки и поджаренной рыбы, перемешанной с морковкой, луком и специями. Евдоксия вынимала пироги из печи, а хозяин раскладывал их по корзинам.

Дарса тут же почувствовал, что проголодался. Только выпрашивать пироги было неловко. Но Евдоксия едва увидела мальчика, как тут же сунула ему в руки пару пирогов.

— Бери, бери, — засмеялся Афанасий, — Евдоксия их пекла и про тебя вспоминала. Говорила, сделаю так, чтобы Дарсе понравилось! Хотела для тебя оставить. А ты сам пришёл!

Дарсе стало неловко, хоть он и не для себя пироги просил.

— Спасибо, — сказал он, запинаясь, — я попрошу Палемона, и он за них заплатит.

— Что ты, никаких денег мне не надо, — Евдоксия замахала руками. — Обижусь, если решишь заплатить! Так и знай!

— Пироги и так не для продажи, — объяснил Афанасий, — мы их раздаём тем, кто нуждается. Вдовам, сиротам. Пусть люди порадуются хоть такой малости!

Афанасию хотелось поговорить, потому он стал с охотой рассказывать мальчику:

— Я два раза в месяц пеку пироги и раздаю их. Как раз сегодня такой день, платы не берём. Но это за счёт моей пекарни. А ещё у нас стоит кувшинчик с монетами. Видел?

— Да, — сказал Дарса, — туда покупатели бросают монетки?

— Верно, — согласился Афанасий, — это я такой обычай завёл. Каждый, кто хочет беднякам помочь, может что-то пожертвовать, хоть самую малость. Потом проходит месяц, я деньги пересчитываю и на них покупаю хлеб и масло. И пишу в термополии на стене, кому пожертвовал. Чтобы люди видели, не для себя я деньги собираю.

— Только племянник не говорит, сколько он каждый раз от себя добавляет! — сказала Евдоксия, — никому бы не хватило, если бы мы только на пожертвования хлеб раздавали. Это так, на слёзы дают. А Афанасий правильно делает, он всякий раз добавит, от себя кусок оторвёт, лишь бы не с пустыми руками в чужой дом прийти. Многие люди тут в Филиппах, считай, одними его приношениями до сих пор живы!

Афанасий только усмехнулся, глядя на тётушку. Евдоксия рассказала Дарсе о вдове гончара, которая после смерти мужа почти не выходила из дому, и без хлеба из пекарни Афанасия уже бы умерла с голоду.

Мальчик услышал её историю и ещё несколько других. О людях, которые остались наедине с собственным горем и болезнями, кому некуда было идти и просить о помощи. Впервые задумался, что его несчастье — не единственное на всей земле. Мир оказался слишком велик и наполнен несправедливостью.

Дарса окинул взглядом обстановку кухни, и её хозяев. Будто в первый раз. А сам подумал — невелика ведь. Пожалуй, с родным домом не сравнится. Правда, дом-то сгорел, только в памяти ныне остался.

Семья Сирма жила не бедно. Хватало слуг. Матери приходилось только следить за ними.

Здесь сам хозяин работает, чтобы прокормить семью.

Хотя Афанасий был человеком небогатым, но постоянно делился с теми, кому совсем тяжко приходилось. Это с трудом укладывалось в голове у сына тарабоста. Он много раз слышал, что Децебал раздавал богатые подарки. Но царь делился с верными людьми, награждал их за службу, а не расточал богатство просто так.

Потому мальчик решился спросить:

— А зачем ты это делаешь? Почему помогаешь людям?

Афанасий и Евдоксия переглянулись. Женщина слегка кивнула племяннику. И тот заговорил.

— Так поступать мне велит моя вера. Если хочешь, я расскажу о ней, но ты должен пообещать, что не выдашь нас никому из римлян, особенно римским начальникам!

Ещё одна тайна! И снова страшная-престрашная!

Дарса без колебаний пообещал. Поклялся Залмоксисом. Ему очень захотелось сделать что-нибудь назло римлянам, хоть самую малость.

Но Афанасию клятва не понравилась. Он нахмурился и сказал:

— Ты лучше чужим именем не клянись. От себя обещай. От своего сердца.

Дарса кивнул и повторил слова, только иначе.

— Слушай тогда, я расскажу об учении Христа, его мученической смерти, и заповедях людям, — сказал Афанасий серьёзно, будто обращался ко взрослому, — а передам их тебе со слов его посланника, Павла. Много лет назад он приезжал к нам в город, проповедовал и окрестил мою родственницу Лидию. Так что можешь не сомневаться в моих словах! Всё, что я скажу, истинная правда!

— Окрестил? — переспросил Дарса, — что это значит? Это клеймо?

Он поёжился. Вспомнил, как клеймили взрослых рабов, как они кричали. Запах палёного мяса. И страх. Неизбывный страх.

— Нет, что ты, малыш. Это не клеймо господина. Это печать — но не рабства, а свободы. Это как начало новой жизни. Когда человек принимает Христа, как своего учителя и спасителя, он погружается в воду. Вода очищает его от старых грехов, смывает всё плохое, что было раньше. После этого омовения человек выходит обновлённым, чистым.

— Это как… в волчьих пещерах? — прошептал мальчик еле слышно.

Он их не видел. В них входили подростки, которым исполнилось двенадцать. Но рассказывал Бергей. И другие.

Афанасий покачал головой, вытер руки в муке о грубый фартук и сел напротив.

— Представь, — он взял со стола нож, — вот этот клинок — твоя прежняя жизнь. Раньше он был острым, но теперь заржавел. Можно ли им резать хлеб?

— Если заточить…

— А если бросить в огонь? Раскалить докрасна и перековать? Тогда он станет новым. Не просто чистым — другим. Сам Иисус, Учитель наш и Спаситель, принял крещение в реке от Иоанна.

— Значит крещение — это стать другим? — Дарса нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, — совсем-совсем другим? А как же я? Я умру?

— Нет. Умрёт всё, что было в тебе дурного. А доброе — останется. Родственница моя, как окунул её Павел в воду, так ведь и осталась Лидией из Фиатиры, красильщицей шерсти. Господь не забрал её память. И при этом стала другой. Родилась заново.

— А я скажу иначе, Дарса, — негромко произнесла Евдоксия, — не родилась заново. Просто — родилась. Как и мы все. Ибо до крещения будто и не жили.

Афанасий принялся рассказывать о Христе, о его учении. А когда говорил о том, как Учителя казнили по приказу римского прокуратора, Дарса так живо представил себе «красношеих», что волокли измученного человека, дабы причинить ему ещё большие страдания и смерть, что слёзы сами градом хлынули.

Он слушал рассказ о человеке, который жил в далёкой и неизвестной ему стране, а видел, как легионеры убивают его мать, друзей и соседей, поджигают родной дом, грабят город и уводят в рабство его жителей.

В горле стоял ком.

Из рассказов Афанасия о его вере он смог на самом деле понять не так уж много. Большей частью то, что христиане очень не нравятся римлянам. И что надо помалкивать о том, кому молятся хозяева этого дома. Те, кто противостоит римлянам не могли не заслужить восхищения у сына тарабоста Сирма. Потому, Дарса немедленно проникся уважением к всем тем, кто называл себя христианами.

— А после смерти Христа ученики разошлись по всей земле, чтобы проповедовать его учение, — продолжила за племянника Евдоксия, — один из них, Павел из Тарса, приехал к нам. Он принёс благую весть и в нашу семью. Тётка моя, Лидия, была первой, кто принял учение Христа. Сам Павел окрестил её. Он гостил у нас в доме, и здесь собирался народ и слушал его проповеди. Римляне его в тюрьму посадили, назвали смутьяном. К счастью, отпустили. Но потом…

Евдоксия не смогла сдержать чувств. Она вдруг заплакала, прикрыв лицо ладонями. Афанасий обнял её и гладил по плечам. Дарса принёс воды. Она выпила и немного успокоилась.

— Сколько лет прошло, я совсем маленькой была, моложе тебя, Дарса, а как наяву перед глазами стоит, — сказала она, — был у меня дядя, Лидии младший брат. Он тоже крещение принял, уверовал в учение Христа. А когда Павел поехал в Рим, он за ним отправился. И там погиб. На пожаре выжил, когда Рим горел. Уже после принял смерть, в то же время, что и Павел. Цезарь Нерон обвинил единоверцев наших в поджоге Рима. Многих тогда облыжно обрекли смерти. Да какой! Страшной. Обмазывали смолой и живьём жгли в садах Нерона. Иных распинали на крестах, как Учителя. Павел был римским гражданином, потому его не распяли, а отсекли голову. А дядю моего дикими зверями на арене затравили! Многие тогда погибли, но от учения Христа не отступили!

Она замолчала. Молчал хозяин дома, ни слова не произнёс и Дарса. Он пытался представить себе то, что рассказала Евдоксия и до конца не мог. Не укладывалось у него в голове, как могут люди, обычные люди, из плоти и крови, у которых есть мать и отец, ради развлечения смотреть, как дикий зверь разрывает человеческую плоть?

А особенно его напугала мысль, что Палемон, его спаситель и друг, чуть ли не отца сейчас ему заменяющий, по словам Афанасия ныне учит людей убивать друг друга на потеху «красношеим».

— С тех пор наша семья исповедует учение Христа, но вынуждена делать это втайне. Мы помогаем другим людям потому, что следуем заветам Учителя, — сказал Афанасий.

— Они все — тоже христиане?

— Не все, одни приняли крещение, другие ещё нет. Кто-то вовсе не собирается. Но наш долг помогать всем, кто нуждается в помощи. Независимо, единоверцы они или нет.

Афанасий задумался. Ему хотелось объяснить мальчику очень сложные вещи. Сам он иной раз понимал их не разумом, но сердцем.

С тех пор, как Лидия приняла крещение, о ней говорили, что в женщине будто факел зажгли. Так велика была сила перерождения, что всю оставшуюся жизнь она, богатая купчиха, торговавшая багряницей, тратила большие средства на помощь бедным. Часто отказывала себе в привычном удобстве и достатке, чтобы хоть немного приблизиться к тем истинам, о каких услышала когда-то от Павла.

— Конечно, моя семья могла бы помогать только своим. Родственникам или просто тем людям, которые нам нравятся. Или тем, кто может нам помочь в будущем. Так делают многие. Ссужают деньги тем, кто обязательно отдаст. Или делают подарки тем, кто потом тебе что-нибудь подарит. Но Христос учил совсем иному. Помогать надо ближнему своему, не заботится о собственном благе. А ближним ему был любой человек.

Дарса призадумался. Если помогать всем людям, без разбора, а не только своим, кто-нибудь обязательно расскажет об этом римским властям. И тогда Афанасию несдобровать. Он тут же поделился этими мыслями с пекарем.

— Хочешь сказать, что нам лучше не привлекать к себе внимания римских начальников? Это вряд ли получится! Не может спрятаться город, который стоит на холме. Нашу веру и жизнь от людей не спрячешь. Но я бояться не стану и буду продолжать поступать так, как учил Христос. Ведь мы зажигаем светильник, чтобы он светил во тьме для всех. Лучше уж гореть, чтобы всем польза была, чем провести жизнь впустую, словно лампа, которую накрыли горшком.

Афанасий замолчал, он сказал слишком много, и не был уверен, что мальчик его поймёт. Но Дарса в последнее время так часто задумывался о самых разных и удивительных вещах, что слова Афанасия упали на благодатную почву. Они были куда понятнее заумных речей Ксенофонта.

— Но зачем всё это? Безвозмездно помогать людям и рисковать собой?

— Сложные вопросы, ты, Дарса, задаёшь, — усмехнулся Афанасий, — так сразу не ответить. Мы, христиане, хотим, чтобы мир стал справедливым. Чтобы не было ни эллинов, ни римлян, ни варваров, а все люди стали, как братья.

Вот как! Такого Дарса и представить себе не мог. Но чужое неведомое знание, стремление к свету и справедливости захватило его. Лишь недавно он и не думал, что живым останется. А тут перед ним открывался удивительный огромный мир. И так захотелось ему тоже сделать нечто доброе.

— А может, и я смогу чем-то помочь?

— Может, когда-нибудь и поможешь! — Афанасий потрепал его по волосам.

Дарса вышел из кухни. В руках он держал ещё тёплые пироги, а в душе у него бушевала самая настоящая буря.

Следовало поделиться услышанным с Ксенофонтом. Римлянам кот точно не донесёт, а вот что на всё это скажет? Дарса прямо сгорал от любопытства.

В перистиле Ксенофонта не было. В поисках кота мальчик заглянул в полупустой термополий. И тут кто-то схватил его за край туники. От неожиданности Дарса едва не выронил пироги. Обернулся и увидел знакомое лицо.

— Дядя Тзир?! Как ты тут очутился?