Волки II. Дети ночи

Глава XXVII. Прозрение

Утро выдалось пасмурным, дул восточный ветер. Он принёс серые облака, которые затянули небо. Они летели, словно стая хищных птиц, скрывали за плотной пеленой солнце. Становилось зябко, злой ветер выдувал летнее тепло, холодил душу и тело.

Лето в степи заканчивалось. Уходил месяц, «когда скот много пьёт», время жары, ард-мах. Наступал фарн-мах, «месяц благодати».

Ветер закружил пыль, она оседала на одежде, мешала вздохнуть. Пройдёт всего три месяца, и полетят белые перья, замёрзнет земля. А до тех пор ветер и дожди ещё изрядно потреплют степь, пока зима не принесёт ей покой.

В такую погоду не спится, после полуночи сон никак не идёт. Только тяжкие думы мучают, душу поедом едят. Фидан до утра ворочалась, заснуть так и не смогла. А чуть рассвело, так уже и на ногах была. Сил не осталось лежать под тёплым одеялом и терзаться от непонятной тревоги.

Вот напасть, что ни ночь, так он снова во сне приходит. Говорит что-то, слушаешь, а не разобрать. Фидан даже в мыслях боялась Дардиолая по имени звать. Сны по ночам совсем уж странные снились. Сколько ни учила мама толковать их, а такого путаного вихря мыслей и видений никак не понять. Она измучилась, а рассказать некому. Совета спросить не у кого. Вот мама могла бы разгадать. А у неё, выходит, и половины той силы нет.

Потому рано утром Фидан оседлала Снежинку и поехала в степь. Куда глаза глядят. Но приготовилась получше, чем в прошлый раз. Лук со стрелами взяла, чтобы никто врасплох не застал.

Она отъехала немного от кочевья, оглянулась вокруг. Впереди степь, огромная, побольше моря. Вроде перелески тут кругом. Много их. Но всё одно — простор. Куда захочешь, туда поезжай. Свобода. А что за спиной осталось — там свободы нет. Лишь необходимость сделать выбор. Долг перед родом.

Вот только ни к одному душа не лежит.

Фидан совсем о другом мечтала, когда ехала сюда. Думала, что найдёт здесь хорошего мужа, с которым забудет Дардиолая и заживёт счастливо. А вышло, наоборот. С такими мужьями, как ей среди языгов встретились, и стоять рядом не хочется, и думать о них.

О Тотразде не стоит и говорить. Дурень, богами обижен. Вся молодёжь над ним потешается, но старается украдкой, ибо мать Тотразда, Арга, с богами говорит. Верховная жрица языгов. Сайтафарну племянница. Оттого Тотразд такой надменный и подшучивать над ним открыто для многих боязно. А вдруг Арга в мышь обратит? Или в жабу.

Сам царь Тотразда очень хотел бы сплавить Сусагу, ибо увалень для рода бесполезен. Воин из него, как копьё из говна. Сусаг, конечно, не очень-то рад, и под напором побратима скалой стоит. А тот знай расписывает, мол — «толстый сохнет, худой сдохнет». Да и сам дитятко поперёк степи шире внезапно объявил, что жениться совсем не прочь, ибо задница у невесты хороша и ему понравилась.

— Где хоть её разглядеть успел? — прошипела тогда злобно Фидан.

А это он подглядывал, как она из шатра выскочила, где в пару от травяного отвара на раскалённых камнях млела. Вздохнула раз-другой и обратно, но этот не дремал, в кустах сидел. Копьё точил.

От детинушки она шарахалась. Не понятно, что у того в дурной голове, очень уж громко тот принялся разглагольствовать, сколько раз за ночь жён крыть станет. Ещё на первой не женился, а уже мало, надо и вторую, пожалуй.

Но у Сусага сыскались в сём деле две подмоги. Первая — а пусть толстяк Фидан сперва догонит и платок добудет. Это же какого скакуна такому «витязю» надо, чтобы за Снежинкой угнался? Ну а вторая подмога — сама Арга. Не очень-то ей глянулась своенравная невеста, это сразу видно. Вот если её в свой род брать — другое дело, тут она её в ежовых рукавицах станет держать. А к роксоланам отпускать дитятко? Ну уж нет.

Впрочем, Тотразд больше о себе любимом рассуждал, и невесту благосклонным взглядом одаривал не часто. А вот кто не давал прохода вниманием, так это Саурмаг.

Этот жених — уже не парень, но муж. Двадцать шесть вёсен видел, а всё жены не взял. Язадаг подсказывал — это оттого, что Саурмаг худороден, из оурги он. До того беден, что и чешуя на доспехе его не стальная, даже не из копыт, как у многих, а из кожи вываренной. На выкуп достойный за девицу из «серых» накопить не до сих пор не смог, потому как с урумами стало непросто, если и набежишь — много не унесёшь. Отпор дают крепкий. А из своего рода он девку не хотел. Очень уж гордый, осиротел рано, никто из старших его согнуть и к иной женитьбе принудить не мог.

Но тут, как оказалось, совсем другое дело. С царевной роксолан всё будто в воде отразилось. Это не Сусагу надо выкуп платить, это он сам готов немало отдать, лишь бы забрать у языгов достойного воина. Вот это уже очень по сердцу пришлось Саурмагу.

А что доспех худ — так это поправимо оказалось, когда нужда припёрла. Не прошло и пяти дней, как приехали роксоланы в гости — пропал Саурмаг. Куда-то ускакал с тремя побратимами. Но отсутствовал недолго, вернулся. Несколько вьючных лошадей пригнали, а там, в перемётных сумах…

Многие мужи подходили посмотреть, да потом языками цокали в восхищении. Добыл Саурмаг немало стальных пластин. И сталь-то диво, как хороша. На пять полных панцирей хватит, чтобы всадника от пят до макушки облачить.

— Урумская работа, — сказал Фидан Язадаг, который тоже сходил посмотреть, — из мастерских легиона.

— Что же, он молодецким наскоком похитил? — спросила девушка.

— Да скажешь тоже! Он ведь не Варка, прямо посреди лагеря урумов мечом вертеть. Купил.

— И урумские начальники такое продают? — удивилась Фидан.

— Ну… не начальники, — улыбнулся Язадаг, — но продают.

Теперь Саурмаг выглядел не совсем уж нищебродом. Сайтафарну это не очень понравилось, что-то он ему строго выговаривал. Видать, жених какой-то запрет нарушил.

— Он с тем самым урумом столковался, который янтарь любит, — объяснил Язадаг, — помнишь, на пиру тогда сказывали? Но царю не по нраву. Там какие-то тайные дела они мутят, всего мне не разболтали.

Фидан только головой покачала. Саурмаг ей сразу не понравился, с каждым днём она о нём всё хуже думала. Неправду говорят, что любовь со временем приходит, что можно немилого полюбить, когда женой станешь. Если сразу распознала дурного человека, то потом в своих догадках только всё больше убеждаешься.

Даже в Асхадаре она разочаровалась. Поначалу Фидан показалось, что парень он хороший, славный воин, сложением и лицом недурен. Даже на Распарагана похож, такой же храбрый и без камня за пазухой. Что на сердце, то сразу говорит, заговоров строить не станет. Но после того, как увидел, как Фидан ловко с мечом и луком обращается, стал её поддевать. Говорил, мол, девице надо хвалиться, как она прядёт и вышивает, а не меткой стрельбой. И сторонится её начал. Будто она перед ним опозорилась как-то.

Ещё люди рассказывали, будто у Асхадара большая родня, метят они на отцовское наследство. Потому и мечтают, чтобы парень куда-то подевался, хоть на роксоланской царевне женился. А ему вовсе не хочется из рода уезжать.

Вокруг Фидан крутилось ещё немало воинов. Да все они стали девушке на одно лицо. Тот слишком бородат, а этот совсем лыс. Один поесть горазд, другой с винища скис. Вот в чревоугодии они не на жизнь, а на смерть состязались.

Ну что говорить, женихов вокруг много, а выбирать не из кого. Каждый по-своему плох.

А может, потому ей Дардиолай снится, что скоро сам за ней придёт? Может, они встретятся, только в ином мире? Кто знает, что впереди ждёт. Потому и видит она мёртвого, о живых не думает. Что, если боги приготовили ей курган, а не брачное ложе?

С этими грустными мыслями Фидан медленно ехала по степи. А ветер усиливался, вот уже начиналась настоящая буря. Девушка даже шапку руками придержала, вихрь норовил сорвать её и покатить по степной траве.

А в душе у царевны бушевало похлеще, она и внимания не обратила, что собирается дождь. Тучи слились в одну непроницаемую серую пелену, ветер засвистел в ушах, взметая пыль. Молния разорвала небо, и через мгновение на землю хлынул настоящий ливень.

Фидан даже дышать стало тяжело от потока воды, что на плечи обрушился. Снежинка на дыбы поднялась, гроза её не на шутку напугала. Фидан пришлось кобылу успокаивать, да глядеть под ноги, чтобы на скользкой земле та не оступилась, да и самой не свалиться.

Они с трудом ехали там, где ещё несколько мгновений назад можно было мчаться, не разбирая дороги. Фидан насквозь промокла, замшевый кафтан водой пропитался, стал тяжёлым и холодным. Кажется, даже в сапоги натекло.

Фидан озябла, дрожала от резкого ветра, и даже не заметила, что тучи разошлись. Последний порыв едва не сбил её с ног, но он унёс в сторону облака, и выглянуло солнце. Как полёт стрелы гроза пронеслась.

Девушка пустила кобылу лёгкой рысью, проехали они так довольно далеко, когда вдруг, откуда ни возьмись прямо перед ними возник волк. Матёрый, серый с проседью, а уши у него чёрные.

Волк стоял спокойно, не пытался на неё броситься. Фидан успела подумать, как же липнут к ней неприятности. При себе у неё и лук есть, и даже тетиву она надела, кочевье покидая. Девушка медленно потянулась к гориту, не сводя глаз с серого.

Тот не двигался с места.

Фидан осторожно, не делая резких движений вытащила лук, подцепив пальцем и стрелу. Растянула тетиву до уха. Тут целиться — мгновение. Волк стоял шагах в двадцати, даже ближе. Она могла бы всадить стрелу в любой из жёлтых глаз. Но медлила.

Волк не уходил. Не понимал, что происходит? Никогда не видел, как убивает человек? А может был просто заворожён её взглядом?

Или она — его.

Фидан медленно опустила лук. Что-то не позволило ей выстрелить, нечто необъяснимое. И только тогда волк попятился, а потом скакнул в кусты.

Выходит, этот тот самый, который недавно загрыз собрата.

Надо, пожалуй, побыстрее ехать отсюда.

Фидан на всякий случай пустила Снежинку галопом. Земля тут была вполне твёрдая, от дождя не расклислась, да его и не было здесь. Девушка заметила, что трава совсем сухая, узкой полосой тучка прошла и давно они уже проехали места, где поливало.

Промчались они немного, снова хозяйка пустила кобылу шагом и тут опять выскочил волк.

Прямо перед копытами Снежинки. Он положил на землю тушку зайца и отступил на пару шагов назад. А потом и вовсе лёг.

Вот чудеса. Фидан не знала, что и думать. Что за дружелюбный зверь, который приносит ей добычу? Может, это приручённый волк? Потерял хозяина, и теперь ищет дружбы с людьми? Фидан не просто слышала о таком, но и видела, когда сопливой девчонкой была.

Она проехала пару шагов, легко свесилась со спины кобылы и подхватила с земли убитого зайца. Волк продолжал лежать. Она его объехала, кося взглядом. Снежинка испуганно фыркала, столь близкое соседство с серым пугало её до дрожи, и хозяйка пыталась успокоить лошадь голосом.

Серый привстал. И взгляд у него был… невероятный. Будто он слушал! И понимал!

Фидан начала удаляться, оглянулась. Он почесал задней лапой за ухом, встал и потрусил следом.

Что же, придётся принять дружбу, раз предлагают. Фидан порылась в сумке, хоть сюда вода не натекла. Можно будет огонь разжечь, кремень, кресало и трут надёжно укрыты в непромокаемом мешочке за пазухой. И еда осталась. Она вытянула лепёшку и кусок сушёного мяса. Подмокло, правда, всё. Положила на траву, на место убитого зайца. Волк подошёл и в один присест человеческую еду сожрал. Даже лепёшку. Ничего себе.

Чудеса продолжались.

Однако, надо бы обратно ехать. Только вот одежда у неё насквозь вымокла. А ветер, хоть и унялся, не грозовой больше, но не совсем стих. Так и простынуть можно, надо немного обсохнуть.

Фидан огляделась по сторонам. Вот недалеко есть подходящее местечко. Ручеёк течёт, над ним пригорок, а сверху нависают ивы. Там можно остановиться.

Ручеёк был совсем маленьким, к концу лета почти пересох. Дождь стороной прошёл и, верно, ручья совсем не зацепил, а то бы тот пошире стал. Три ивы нависали сверху, их ветки давно переплелись между собой в хлипкий шатёр.

Фидан нарвала, наломала сухостоя, травы и кустов.

Скоро загорелся костёр. Повезло ей, если бы и здесь поливало, пришло бы изрядно помучиться, а то и вовсе без огня остаться.

Фидан стащила промокшую одежду, развесила на ветках. Солнце снова пригревало по-летнему, туч на небе будто и не было.

Пока она разжигала костёр, волк не уходил, совсем огня и дыма не боялся. Сначала Фидан видела только чёрные уши в траве, но стоило ей раздеться, волк подошёл совсем близко, на три шага, и улёгся. Повёл носом, фыркнул. Дым ему всё же явно не нравился, хотя к бегству не побуждал.

— Вот как, — усмехнулась Фидан, — не стыдно ли тебе за голыми девками подглядывать? Небось, твоя волчица ревновать станет!

Волк на это фыркнул.

— Ну, сиди, ладно уж, — согласилась Фидан.

Странно, даже Снежинка перестала беспокоиться. Не стреноженная, она и не пыталась убежать. Будто так и надо, рядом с диким зверем травку щипать.

Мать так могла. Любого зверя голосом успокоить. Перед ней бы даже тур лесной покорно лёг. Видать Асфати, Хозяин Зверей, особенно маму любил, многим одарил. Фидан тоже пыталась в себе это разглядеть, но прежде безуспешно.

Неужто получилось?

А может, этот волк не совсем и дикий? Вдруг, его и правда щенком подобрал кто-то из степных всадников и вырастил, как пса? А потом волк лишился хозяина. Погиб тот или от болезни умер, а серый того не понял. И теперь бродит вблизи человеческого жилья. Ищет своего друга.

Так размышляла Фидан, но меч всё же подтянула к себе поближе.

Стало совсем тепло. Напоследок лето расщедрилось, не хочет просто так уступать место осенним холодам.

Фидан так сидела долго, одежда на ветках почти высохла. Она расплела косу, волосы растрепались от сырости и ветра. Девушка согрелась и дурные мысли стали уходить сами по себе. Подумаешь, не нравятся женихи. Найдётся какой-нибудь выход, она что-то придумает.

Девушка посмотрела на небо. Ничего себе, как поздно. Она рано утром выехала, а сейчас солнце уже давно пересекло полуденную черту. Хоть и недалеко обратно ехать, но только к вечеру она вернётся. А отец должно быть давно её ищет. Бранит воинов, что не уследили за царевной, на Язадага орёт.

Попадёт ей. Но по опыту ещё с детских лет Фидан знала, что возвращаться надо так поздно, когда уже не будут бранить. А просто обрадуются, живой увидев. Хотя, всё равно потом накажут.

А что же с волком делать? С собой его позвать, вдруг он привык жить среди людей? Вот уж все удивятся, когда она вернётся в кочевье с ручным волком.

Фидан оделась, вскочила Снежинке на спину. А потом позвала серого за собой.

Он и правда медленно потрусил за всадницей. Фидан то и дело оборачивалась. Чёрные уши неизменно торчали из травы. Волк держался поодаль, но не отставал.

Вот Фидан уже спустилась в овражек, за которым стояли кибитки роксолан. И тут волк остановился. Фидан махала ему рукой, звала. Но чёрные уши с места не двигались. Девушка порылась в седельной сумке. Там нашёлся ещё кусок мяса. Он подъехала поближе, показала его волку и попробовала подманить. Но зверь вдруг глухо зарычал, обернулся и бросился обратно в степь.

Фидан растерянно смотрела ему вслед. Что за странный зверь. Выходит, он не хозяина искал? А что же тогда?

И тут её будто обожгло внезапной догадкой. Как же она могла сразу не понять! Ведь это ей боги знак подают! Волк не просто так здесь появился, это боги с ней заговорили, верно сам Тутыр своего гонца отправил.

А что же ей делать, как понять их волю и не ошибиться? Тут советчик нужен, чтобы не только на своё сердце полагаться.

У Арги спросить? Она жрица, вещунья, ей целых тридцать пять лет, уж поопытнее девчонки.

Вот только связываться с мамашей Тотразда совсем не хотелось.

А кто ещё поможет? В ставке дзахи только Арга с богами говорит. В кочевья других родов съездить? Это и долго, и без провожатого никак. А открываться кому-то девушка не собиралась.

Ставка рода «серых» расположилась у подножия холма. С него воины обозревали окрестности. И там же на вершине часто торчал Деян. Нравилось ему тут. Больше уединения, чем внизу, хотя нередко есть собеседник.

Фидан поднялась на холм. Сегодня мастер работал в одиночестве возле чахлого костерка, который сейчас нужен, чтобы наступающей ночью не продрогнуть, а случись беда — живо его воины накормят так, что в других родах увидят и на помощь придут.

Деян что-то старательно вырезал из деревянной чурки. Он особенно и не удивился, когда Фидан увидел.

— Поговорить надо, — только и сказала ему девушка.

Ведун отложил в сторону работу, и Фидан уселась напротив.

Она поправила косу, заплетённую наспех. Сама себе сейчас напомнила птенца, который вокруг гнезда летал, да чувствовал себя сильным и смелым. А как забрался высоко в синее небо, так от ветра ослабели крылья, и птенец с размаха плюхнулся в воду. Думала, что самой по силам с богами и духами говорить, а теперь без чужого совета не справится.

— Помощь мне нужна, приключилось со мной непонятное, дивное дело, по всему видно, что это неспроста. А вот растолковать не могу. То ли боги мне знак подали, то ли уж слишком себя измучила. Помоги, Деян, — сказала Фидан, — ты из другого племени ведун, может какие тайны знаешь, которые нам неведомы.

— Нам? — переспросил Деян.

— Жрицам, — уточнила девушка и призналась, — может, моя мама и не пришла бы к тебе с таким вопросом, но я ещё…

Она замялась, но он понял.

— Ты молодец. Неопытна, но умна и не заносчива.

— Кроме тебя, меня больше никто не поймёт, — смущённо улыбнулась Фидан.

— Это верно, — согласился Деян, — ты да я, да больше никого. Арга любую просьбу твою начнёт вертеть себе на выгоду. И не поймёшь — помогла или только хуже сотворила. Вернее, не сразу поймёшь. Так что помогу, чем смогу. Но много ли от меня будет проку?

Фидан вздохнула. Слабеет волшебство в людях, не то, что в давние времена. Так старики говорят, а как на самом деле было, кто знает. Она огляделась вокруг. На землю тихо опускался вечер, всё затихло. Языки пламени танцевали над костром. Это Хозяйка очага пляшет, её алое платье развевается от весёлого танца. Если долго смотреть на него, можно и забыться. Тогда Хозяйка может заговорить с тобой, если пожелает. А как спросить у неё, чтобы наверняка ответила, никто не знает, тут особая сила нужна. Так что придётся окольными путями разгадки искать.

— Совета прошу, может, ты знаешь, что мне боги захотели сказать, — решилась Фидан, — боюсь, что кажется мне всё это, моё сердце только одного просит, вот и не знаю, правда это или померещилось. Слушай, как дело было!

Фидан начала рассказывать о своих приключениях и встрече с черноухим волком. Деян слушал внимательно, глядел в огонь, молчал. Девушка незаметно для самой себя начала говорить всё откровеннее. Захотелось выговориться, рассказать, пусть даже и чужому человеку о том, что лежало у неё на сердце тяжёлым камнем.

Говорила она, что никого выбирать не хочет. Никто ей не мил, кроме того, кого нет уже на белом свете. Она бы и рада мёртвого забыть, да каждую ночь он к ней во сне приходит. А тут и этот волк. Поневоле задумаешься, что это всё не просто так, что знак от богов. То ли скоро встретятся они с милым, да не в этом мире, а там, за рекой, куда белый олень души ведёт. То ли забыть ей его надо.

А может, глупости она болтает. И нет никакого знака. Это ей так хочется, чтобы никто другой её не взял. Вот она и выдумывает всякие знаки.

— Его Варкой звали, — закончила она тихим голосом.

— Потому решила, будто этот волк… — начал было Деян, да замолчал на полуслове.

Она кивнула.

Он долго не отвечал. Взял в руки фигурку, что вырезал, вертел её некоторое время перед глазами, а потом вновь принялся резать.

Фидан вздохнула. Вот и он равнодушен, своими делами занят.

Но ошиблась.

— Верно. Неспроста это всё случилось, — заговорил мастер, — теперь вот поверить боюсь.

— Во что? — прошептала она недоумённо.

— Неужто я свою вину перед богами искупил, и конец моим несчастьям виден?

Фидан не нашлась, что и сказать. Смотрела на него в недоумении.

Он снова отставил от себя фигурку и сказал:

— Вот ты говоришь, что я ведун. Так оно и есть. Только не совсем. Не доучился я. Не постиг всего, что наши старики заповедали. Молодой был, да глупый. Слушал их плохо, а ученье во зло хотел употребить. Теперь вот, мучаюсь.

Он указал на свою искалеченную ногу.

Посмотрел на солнце, что к закату клонилось, и продолжил:

Он трудом подбирал слова. То и дело сбивался на родной язык, забывая сарматскую речь. Фидан вслушивалась в них, ей иной раз казалось, что она их понимает, а иной раз нет. Звучали они для неё неведомыми заклинаниями. Но постепенно перед ней будто ковёр развернули. А ковром тем душа Деяна оказалась.

Дом его стоял далеко отсюда, среди лесов и болот, на правом берегу реки, что роксоланы прозвали Данапром.

— Мы-то иначе зовём, да не суть.

Стояло селище в четыре двора. Да, всего четыре, так в его племени обычно и бывает. Ни стен, ни ворот, только маленькие полуземлянки. Рядом ямы для хранения запасов и малые хлевы для скота, свиней по большей части.

А до соседей ни по лесу, ни по болоту пути нет. Только по реке. За день, если по реке вниз пойти, всего несколько таких селищ встретишь. Жили бедно, но дружно. Да чего делить, если кроме самих себя иного имущества не имели? Топор у отца, да прялка у матери, вот и всё богатство.

Вроде бы ничего особенного, только было кое-что в их племени такое, чем перед соседями похвалиться могли. Издавна славился род тем, что рождались в нём люди с колдовской силой, и шли к старым ведунам в ученики. Так, от века к веку, передавалось волшебство и тайные знания.

Одним из таких отроков, что боги при рождении отметили, и был Деян. Выбрали его в ученики, и несколько лет он постигал волховскую премудрость.

— Как принял меня учитель мой, так я больше землю не пахал и не сеял, а роду помогал лишь тем, что за свиньями ходил. Старики ворчали, звали бездельником, да кулаком грозили, учись мол, как следует, дабы потом богам хорошо служить, чтобы племя в достатке жило. Только учился я плохо.

А всё потому, что, как пошёл Деяну пятнадцатый год, думы об ином случились. О девицах красных, и о любовных утехах под ракитовым кустом. Оно, конечно, беды в том не было. Так от века богами установлено. Только среди девиц сыскалась такая, которую Деян однажды увидел и пропал.

— Была она дивно хороша, — вздохнул Деян, — вот глядел на неё и сердце радовалось. Сколько лет прошло, а глаза закрою и вижу её перед собой.

Только красавица из соседнего рода Деяна не замечала, и вообще на парней не заглядывалась. А смотрела она в воду, когда гадала на чашах. Ибо тоже была ведуньей, постигала колдовскую науку. Только с большим усердием, нежели Деян.

— Я вот думал, чего бы такого сделать, чтобы она меня полюбила. Чем удивить. Я и подойти боялся, вдруг откажет. Станет смеяться, зачем ей простой пастух. Иди, мол, свиней своих стереги. Думал подарок ей поднести. А что в нашем лесу подаришь? Нет ничего. Только венок сплести или малины набрать.

Деян горько вздохнул.

— Разное я передумал. Не стать ли мне воином, не пойти ли послужить сильному и могучему царю? А потом вернуться домой с богатой добычей, и удивить её подарками из злата, серебра.

— Думала я, у вас, лесовиков, царей отродясь не бывало, — заметила Фидан.

— Верно. Но жили мы едва не на самом краю степи. Всего-то день пути на полдень и не заметишь, как лес перелески сменят, а так и вовсе простор, куда ни глянь. Ниже по реке, за порогами, уже и купцы-моряне, на торг каждый год приезжают. Туда и ваши, бывало, приезжали.

— Моряне?

— Ну, морем они приходили, на кораблях, оттого мы и звали их так.

— Яуны? — догадалась Фидан, — из Ольвии?

— Не только. Дед мой в юности был непоседлив, своенравен и сбежал с боспорскими яунами. Много лет среди них провёл, служил в войске царя Рескупорида, со сколотами в Тавриде воевал, с меотами на том берегу, с твоими родичами. А потом, как жена-боспорянка померла, оставил взрослых сыновей и на родину воротился, в наши болота. Взял новую жену, настрогал ещё детей, а от одной из них и я народился. Дед долго был в силе, уж как он меня соблазнял странами дальними, чудесами заморскими… И ведь сам того не желал. Просто рассказывал. А я на ус мотал. И тоже думал, а не податься ли и мне за тридевять земель, к яунам? Вернусь потом весь из себя такой герой, в плаще красном и панцире железном и зазноба моя сама меня поцелует.

Он замолчал. Фидан слушала его и удивлялась. Вот, оказывается, как бывает. Мужчины тоже от неразделённой любви страдают. Только мало кто признаётся.

— Так что ты сделал, чтобы девушка тебя полюбила? — спросила царевна, которую разобрало любопытство. Вот уж занятно о чужой любви послушать.

— Да, вот, решил я, что ратные подвиги в чужой стороне меня от милой моей лишь отдалят бесконечно, а то и в могилу сведут прежде времени. И ничего мне не поможет, кроме колдовства. Не зря же я волховской премудрости обучался. Сделал я на неё приворот, самый сильный, какой знал. На закате жертву принёс, у духов помощи попросил. Думал, ночь пройдёт, а наутро она моя будет.

Фидан затаила дыхание.

— Но не тут-то было. Не так просто настоящую волхву приворожить. Как заря занялась, она сама пришла. Да только не рубаху с белых грудей скидывать, а проклясть меня.

Фидан аж ладонь ко рту приложила, как девчонка малая, которой страшную сказку рассказали.

— Сказала, что я великий грех совершил, нельзя чужую волю своей подчинить. Любовь, это от богов милость, и нельзя её обманом или хитростью получить. Ничего у меня не вышло, прознала она о привороте, и сказала, что теперь я за свой грех буду мучиться, пока не искуплю.

— Да, то грех большой, — согласилась Фидан, — я вот тоже иной раз это хотела сделать, только не решилась. Варка меня любил так, что я себя забывала. А он в это время о другой думал. И как я-то пойму, так у меня будто похмелье. Злоба, ревность, слёзы душили. Но ночью я снова к нему под бочок. Всё надеждой жила. Она где-то там, но я-то здесь, горячая, живая. Бестолку всё… И теперь мне покоя нет. А с тобой что дальше было? И… с ней?

— Дальше, в конце лета, налетели на нас роксоланы. Селища пожгли, людей в полон угнали. Так вся моя родня и сгинула, никто в рабстве не выжил. А я вот, остался. У твоих ненадолго задержался. Они тогда к Данастру откочевали, туда и аорсы на Круг приехали. И Сайтафарн. Он далече от всех, но в тот год сына старшего женил, из сильного рода девку хотел, вот и объезжал со смотринами соседей, хоть и виделись с теми, хорошо, если раз в дюжину лет. Там меня увидел и купил. Для твоего отца я — плохой раб, он меня уже убить намеревался по злобе. За то, что я сбегал четыре раза. А Сайтафарн сказал — мол от его земли до моего родного болота далеко будет. Но твой отец, хоть меня ему и продал, но «верное средство» прибавил. Теперь вот не бегаю. Так и живу.

Фидан стало его жалко. Который год человек в рабстве мучается, и не просто так, как многие несчастные, что из рода жестокой волей чужаков извергли, а вину искупает. Согрешил он по молодости, по глупости. А страдает всю жизнь.

— А если отпустит тебя Сайтафарн, ты домой вернёшься? — спросила Фидан.

— Не отпустит. Зачем ему это?

— Ну, а если я… как-нибудь смогу тебе помочь? — уточнила она неуверенно.

— Что мне теперь тот дом? Моей родни давно на этом свете нет, если кто и живёт там — все чужие. Да и кому я, калека, такой нужен? Не очень меня туда и тянет, не то, что деда. Там никто не ждёт.

— А как же она? — Фидан не давала покоя история неудачной любви двух волхвов, — тоже в рабство попала?

— Нет, тогда избежала сей участи. Уцелела её деревня, ушли они раньше. А вот что сейчас с ней, не ведаю. Жива ли, кто знает. Сколько лет прошло. Если жива, то ни я её могу не признать, ни она меня. Кто ведает, как бы она о судьбе моей сказала. Может, порадовалась бы. Или просто о воле богов напомнила, да отвернулась равнодушно.

Фидан задумалась. Что-то не складывалось в рассказе чужеземного ведуна. До сих пор всё гладко шло, но одна странная малость торчала из него, как волчьи уши из травы.

— А я-то тут причём? — спросила Фидан, — ведь много лет прошло. Почему ты сказал, что судьба тебя не забыла? Это же мой отец на ваше племя напал.

— Не твой. До него меня два раза перепродали. Но всё же из вашего рода душегуб отметился. Да и не следовало тебе о том говорить. Но раз сказал уже, слово назад не возьмёшь. В ту ночь, как ваш род к языгам приехал, приходил ко мне Саурмаг, требовал, чтобы я тебя приворожил. Уж больно ему хотелось на царской дочери жениться. А я отказался. При том деле лишился пары зубов. Ну, то не мне потери считать.

— Со мной бы тоже приворот не вышел, — нахмурилась Фидан, — но мои родичи твой дом разорили, а ты верно поступил, не стал мне вредить.

Она помолчала немного, а потом с надеждой спросила:

— Поможешь мне? А я уговорю Сайтафарна тебя отпустить на свободу. В лепёшку расшибусь, но добьюсь этого. Я тебе коня и оружие дам. Хочешь, в своё племя возвращайся, а хочешь — живи с нами, как свободный человек. И отца не бойся, он в этом деле поперёк моего слова не скажет.

— Это заметно, — улыбнулся Деян, — «Отчая».

Он помолчал немного, и проговорил негромко:

— Настоящий ведун не боится могучих царей, и дорогие подарки у них не берёт. Так меня когда-то учили. А я тебе так скажу — вижу в тебе большую силу. Она сейчас дремлет ещё по большей части, но пробудится и крылья расправит. Если у нас что-то выйдет, тогда о подарках и станем говорить. А пока рано. Давай того зайца, что ты в подарок от зверя получила. Он приношением для духов будет, как говорить с ними станем.

— Вместе?

Он кивнул.

Пламя костра разгоралось всё ярче. Может, это сумерки сгущались, вечерело. В огне сгорало прошлое, зарождалось будущее. Искры летели во все стороны, костёр вспыхивал синим звёздным светом. Это Фидан шептала слова заговора, подбрасывая в огонь чёрные камешки. От них веяло жаром, будто в костре загорелось маленькое солнце.

И стало так, что туман на весь мир опустился, отгородил их непроницаемой завесой. Ни зверь, ни человек не был свидетелем чародейства. Внизу костры, много их, не одна сотня людей в ставке царя языгов, но на холм в эту ночь ни один не посмотрел. Только Фидан видела, как в руках Деяна загорается крошечный огонёк. Он то вспыхивал, то гас. А потом вдруг на мгновение загорелся ярко, словно на поляне молния сверкнула.

Мастер протянул ей фигурку волка, вырезанную из дерева.

— Как ляжешь спать, положи её под голову. Зеркало есть у тебя, в которое только бы ты одна смотрелась?

Фидан молча кивнула.

— Положишь его рядом с волком, оно и откроет путь на ту сторону. Тогда иди, и не рассказывай об этом никому.

Ночью Фидан положила рядом с собой зеркало и фигурку волка. Ей казалось, что она ни за что не заснёт, так разволновалась. Но как только легла на подушку, мигом провалилась в сон. Необычный. Яркий и памятный.

А там…

Фидан ступала босыми ногами по красному снегу. На нём лежали тела воинов. Одни уже не шевелились. Отлетели их души. Другие стонали, когда девушка, не разбирая дороги, бредя в колдовском тумане, спотыкалась о них.

Она чувствовала и холод колючего снега под ногами, и боль умирающих. Это было страшно, но она не могла остановиться, шла дальше.

Варку она почувствовала сразу, даже раньше, чем увидела. Он лежал на земле, придавленный мёртвым урумским воином. Живой ещё.

Фидан протянула к нему руки, закричала. Ей захотелось вырваться из своего тела, вынуть душу и отдать ему. Всю кровь свою в него влить. Только чтобы он жил, больше ничего не нужно. Она кричала, уговаривала Дардиолая не умирать, бороться за жизнь. Но он не хотел. Фидан казалось, что она кричит во весь голос, но ни одного звука не было слышно.

Она обнимала его и целовала, чуткие пальцы скользили по залитым кровью чешуйкам доспеха, по обветренному шершавому лицу. Дардиолай не видел и не слышал её. Всё напрасно.

Наконец, Фидан потеряла силы и опустилась рядом с ним. Слёзы лились градом, капали на снег, оставляя следы, будто расплавленный металл. Она уже не могла кричать и говорить, а тут к ужасу своему, почти перестала и видеть. Слёзы замёрзли в глазах.

Фидан продолжала гладить Варку, но вместо окровавленных доспехов её пальцы теперь осязали жёсткий мех. Пасть и клыки.

Вдруг зверь дёрнулся у неё под руками, пришёл в себя. Тогда на мгновение зрение вернулось к Фидан. Она увидела перед собой огромного волка с чёрными ушами. Он лежал там, где только что нашло покой тело умирающего Дардиолая.

А ещё через мгновение разверзлась твердь земная и Фидан провалилась в омут без дна. Грудь раздавила неподъёмная тяжесть, перехватило дыхание. И не могла она вынырнуть, поглотил её бешеный водоворот и затягивал всё глубже в чёрное и ненасытное ничто.