Волки II. Дети ночи

Глава XXIX. Отчаяние

Шаг. Ещё один.

Каждый давался с невероятным трудом. Не потому, что тело отказывалось служить, просто будто сам мир противился его движению. Мостовая, вымощенная гладким камнем, под ногами превращалась в топь, в незримую трясину, что затягивала глубже с каждым вздохом.

Он будто по грудь в болоте шёл.

Голова кружилась. Вокруг всё в тумане.

Луций упал на колени. Подобрал свою деревяшку. Попытался встать. Не смог. Мышцы дрожали. Он помнил это ощущение. В первый месяц в легионе, когда он ложку поднять не мог от усталости.

«Что со мной?»

Будто чьи-то руки цеплялись за одежду, обвивали лодыжки липкими пальцами, тянули назад.

Луций зарычал и всё-таки поднялся.

И словно порвались невидимые путы. Стало легче дышать.

Шаг. Ещё один.

Нет никакого тумана. И мир не хочет больше перевернуться с ног на голову.

Просто улица. Засыпающий город.

Ещё шаг.

— Миррина!

Тишина.

Диоген шёл быстрее. Ещё быстрее.

— Миррина!

Он уже бежал.

Он звал её без остановки. Метался от одного перекрёстка к другому.

Она не отзывалась.

— Чего орёшь?

Вигилы. Трое.

— Пожалуйста… Пожалуйста, помогите…

* * *

Близкое знакомство с ликантропом бесследно для иринарха не прошло. Спать он стал хуже. Посреди ночи вскакивал. Жена говорила, что даже кричал.

Уж как она его пилила, старого дурака, что самолично полез «к Орку в задницу». Это ещё мягко сказано. Почтенная матрона могла приложить похлеще, чем на стенах лупанария малюют. Калвентию она при рабах заявила:

— Ну что, отмужичили тебя, старый пердун?

Тот не стерпел и стегнул благоверную пониже спины поясом, а та, недолго думая, вернула ему должок тяжёлой сковородкой. И оказалось, что от жены иринарх понёс урона больше, чем от ликантропа.

Почти миновал месяц и Калвентий, высосав половину своих запасов самого крепкого вина, мало-помалу успокоился.

За всеми этими переживаниями дело об убийстве Метробия отошло на второй план. Эвримах не был римским гражданином и Калвентий мог совершено спокойно посадить его «на лошадку». Но Филадельф попросил повременить. Публий Гостилий будто своей собственной задницей чуял, что дело ещё может повернуться неожиданной стороной и убедил иринарха, что решение о пытке в отношении перегрина должно быть принято по суду. Потом стало не до Эвримаха, но дальше началось интересное. За дружка вступился Антиной. Это иринарха не удивило, как и то, что тот подтянул отца, Юлия Филокида. А тот дошёл до дуумвиров.

В общем, оказалось, что никто ни в чём не виноват. Кроме эмпусы, разумеется. Эвримах отделался несколькими днями в крипте. А потом, когда успокоился, принялся орать, что это произвол. Угрожал было судом Софронике за клевету. Но дружок Юлий тут его пыл умерил. На том дело и закончилось. Посмотрев на ликантропа, Калвентий ловить эмпусу не очень рвался.

Расслабляться было рано, приближалось полнолуние и сбежавший Ятрак ещё мог о себе напомнить. Однако пока о нём они не слышали. На дорогах стало спокойнее, особенно, когда через несколько дней к северу от города стационарии прихватили за жопы пару шутников, решивших, что грабить путников, натянув волчьи шкуры — очень весело.

Слухи о происшествии хлестали во все стороны, будто вода из дыры в плотине. Но были они не пугающие, а, скорее, героические. После того, как на форуме предъявили отрубленную башку Терея и правую когтистую лапу, авторитет Калвентия взлетел до небес.

Даже Помпоний проникся. Лапу он рассматривал особенно долго, а потом чистосердечно заявил Палемону, что за убыток с него не спросит и даже сам оплатит надгробие Дракону с достойной эпитафией. Калвентий похлопотал в Совете декурионов, чтобы наградили деньгами и Карбона, который выжил, хотя и остался одноглазым.

Предложение Палемона выкупить у ланисты всех уцелевших декурионы не поддержали. Так и остались гладиаторы в собственности Помпония, который заявил, что видал на арене одноглазых. Это не то же самое, что руку или ногу потерять. Впрочем, отношение ланисты к Палемону изменилось. Недоверие, явная неприязнь и откровенная опаска улетучились. Толстяк сделался весьма дружелюбен, да и со стороны Ферокса ледок подтаял.

Всё бы хорошо. Если бы не Ятрак.

Чем ближе становилось полнолуние, тем сильнее нарастало всеобщее напряжение. Дуумвиры послали прошение в столицу провинции об усилении гарнизона и постов по Эгнатиевой дороге. К середине августа в Филиппы прибыла ещё половина центурии стационариев. Размещать их надлежало за счёт колонии, из-за чего в курии и на форуме прошли весьма жаркие дебаты. Не обошлось, конечно, без громкого визга оппозиции в лице Муция Скаевы, которому было всё плохо. Пришлют солдат — кто их кормить будет? Не пришлют — а кто ликантропа ловить станет?

Горожане постепенно склонялись к мысли, что ежели этот новый человек Помпония столь хорош и вызвался самолично — так вот и пусть дальше выполняет свой же план по отлову всяких там оборотней. Мол, будет ещё одна такая косматая лапа — так и быть, скинемся на донативу герою. А на нет и суда нет.

Приближались Вулканалии. На форуме болтали, будто на праздник приедет сам проконсул Аррунций Клавдиан. Горячо обсуждали, что покажут в театре.

Говорили, будто Антиной всё ещё пытается штурмовать Софронику, но та заперлась, как иудеи в Масаде, почти не выходит. И никаких вам еврипидов.

Кто-то видел, как к Филадельфу приезжал Юлий Креонт из Амфиполя. Ну, тут всё просто, Гостилий, согласно очерёдности, устраивает зрелища. Торгуются, значит, за гладиаторов. Креонта даже жалели, мол, крепко его в прошлый раз подкосили мальчики Помпония.

Ну Помпоний, конечно же, к эдилу тоже захаживал за тем же самым.

Но кто-то из рабов проговорился, будто Креонт обсуждал с Филадельфом не только своих «ячменников», но и… Овидия.

Некоторые даже посетовали, что лавка Софроники закрыта и управляющий куда-то делся. Хотели языками с ним почесать за Публия Назона и его вирши. Интересно же, что там? А то говорят, будто всякое про баб, развраты сплошные. Катерва мимов как-то вечерком даже изобразила для нетерпеливых возможный сюжет. Свидетели подтвердили — срамота!

В общем, прошёл месяц и жизнь вошла в обычную колею.

Калвентий, не торопясь в постель, расслабленно сидел в плетёном кресле возле бассейна. Отхлёбывал из чаши мульс. Размышлял о предстоящем празднике. Старался не думать о том, что может случиться вскоре после него.

И тут раб-привратник доложил, что в дом ломится Диоген.

* * *

Миновала prima vigilia, первая стража, когда в дверь термополия постучали.

Палемон, который уже четвёртый час неподвижно сидел в зале за столом, взял в руки топор. Афанасий, вооружившись кочергой, открыл дверь.

Вошёл Диоген. Остановился на пороге. Привалился к дверному косяку и сполз на пол. Закрыл лицо руками. Его плечи вздрогнули.

— Что, Луций? — наклонился к нему Афанасий.

— Я… не нашёл… её…

— Знаю, — негромко проговорил Палемон, — они увели её из города.

— Откуда знаешь? — спросил пекарь, — кто были эти двое?

Палемон не ответил.

Афанасий некоторое время терпеливо ждал, потом собрался закрыть дверь.

— Подожди, — сказал Палемон, — не закрывай.

— Ты кого-то ждёшь?

— Да.

— Я просто прикрою, запирать не буду.

— Нет, не прикрывай, оставь открытой, — попросил Палемон.

Афанасий удивился, но послушался.

Помощник доктора скосил взгляд на лестницу. На ней сидел Ксенофонт. Кот прижал уши.

— Он спит? — спросил Палемон.

— Не знаю, — ответил Афанасий и тут пекарю показалось, что здоровяк вопрос задавал вовсе не ему.

Кот муркнул.

— Зачем ты его оставил одного?

Кот муркнул снова.

Палемон посмотрел на Диогена.

— Ты был у Калвентия? Что он сказал?

— Он… он помогал… Приказал «Бодрствующим». Мы оббежали все улицы. Её нигде нет! Что мне делать, Палемон? Кто эти люди?

— Это не люди… — процедил помощник доктора.

Афанасий, не таясь, перекрестил лоб пальцем.

— А кто?

Палемон не ответил.

Тут в термополий влетела белая сова и уселась на стол прямо перед ним.

Диоген сначала подумал, что это Клефтис, но почти сразу понял — не она. Клефтис была обычной серой совой.

Афанасий разинул рот от удивления, а на лице Палемона не дрогнул ни единый мускул. Некоторое время сова и здоровяк смотрели друг на друга. Потом Палемон повернулся к коту.

Ксенофонт мяукнул и поскакал наверх.

Сова захлопала крыльями, заухала и вылетела обратно на улицу.

Палемон встал, подхватил топор и сказал:

— Запритесь. Я в дом Софроники.

— А если… — пробормотал Афанасий.

— Сейчас пока вам ничто не угрожает. Они не в городе.

— Я с тобой! — вскинулся Диоген.

— Нет. Ты же еле ноги волочишь. Афанасий, дай ему вина покрепче и пусть ляжет в постель.

Он вышел на улицу, пекарь запер дверь.

Гениох впустил Палемона без вопросов, хозяйка, видать, предупредила.

Здоровяк взял у него лампу и деловито прошёл по дому, как по-своему. Отпер одну из внутренних дверей. Была она в доме самой прочной и снабжённой железным засовом. Его сам же Палемон и устроил здесь месяц назад.

Внутри обнаружился стол с посудой и кровать. На ней под шерстяным одеялом спал Тзир. Услышав движение, он сразу проснулся. Сел на постели. Палемон поставил лампу на стол и сел рядом.

— Что? — вопросительно взглянул на своего обидчика дядька Дарсы.

— Кто его ещё ищет, Скрета? — спросил здоровяк.

— Вы с ведьмой всё из меня вытянули, — пробурчал Тзир, — больше ничего не знаю.

— Не врёшь?

— Как я вам могу соврать? — прошипел Тзир.

— Верно… — пробормотал Палемон, — это я так… От отчаяния спросил. От бессилия.

— Да что случилось-то?

— Его пытались похитить. Не люди, Тзир, и не волки твои.

— Они не мои.

— Я чувствовал холод и смерть. Никогда прежде не встречал такого. Что это?

— Я не понимаю, о чём ты, — покачал головой пленник.

Весь минувший месяц он просидел в доме Софроники под замком. Сначала под охраной Пруденция, но потом ограничились простым засовом. Когда разговорили. Софроника разговорила.

Она умела подбирать слова и, так или иначе, только благодаря ей Палемон выяснил почти всё о мальчике, которого забрал у работорговцев.

Почти. Ни в чём его ценность для Залдаса, ни, самое главное, в чём загадочная сущность, не знал и Тзир.

Палемон видел лишь то, что Дарса иной. Человек. Обычный мальчик десяти лет. Настрадавшийся ребёнок, видевший слишком много. Сирота.

И в то же время — необычный. Очень.

Палемон не мог найти объяснение своим странным ощущениям, но более всего его поразило то, что не может этого сделать и Софроника.

Оба они видели лишь тусклый едва различимый ореол необычности, надёжно задавленный некоей… защитой.

— На нём будто Шлем Аида, — сказала Софроника, когда они обсуждали это впервые.

— Может, он и есть? — спросил Палемон, — или покрывало Косоглазой?

— Нет, — покачала головой вдова, — нечто другое. Но очень похожее.

— А снять… можно?

— Кто надел, тот и снимет. Зачем это тебе? Чтобы мальчишка прокричал на весь свет — вот он я? Его прячут, Палемон. И я, кажется, догадываюсь, от кого.

Она произнесла имя. Палемон скрипнул зубами.

А вот о том, кто прячет, они особо и не гадали. Здесь тоже одного слова хватило.

— Бассарей… — злобно прошипел Палемон, — но я не вижу в малыше даже тени лисьей.

— Палемон, много воды утекло. Мир изменился до неузнаваемости, — покачала головой Софроника, — твои лисы сами по себе. Эти игры давно закончились. Они и были… просто играми. Дорвавшийся до силы дважды рождённый ребёнок искал пределы возможного. Забавлялся.

— Никогда они не закончатся, — буркнул Палемон, — эти забавы корчевать — не выкорчевать.

— Для тебя — возможно. Плющ, отпущенный на волю, продолжит оплетать всё, до чего дотянется. Но ставки ныне другие. Бассарей сейчас нам не друг, но и не враг. И на лис ему самому, подозреваю, давно плевать. Он на войне, как и все мы, а мальчик — оружие. Я не понимаю, какое. Не вижу. Но чувствую — очень сильное.

— Волки, — сказал Палемон.

— Тут что-то посложнее, — возразила Софроника, — хотя уши серые действительно торчат.

Этот разговор состоялся давно. Ясности в отношении Дарсы у Палемона с тех пор не прибавилось. Волки, да. Но точно ли такие, как лишившийся башки Терей?

Ясно одно — Залдасу мальчишки очень нужны, но отдавать ему Дарсу Палемон не спешил. Этому горному затворнику он не доверял категорически, а к мальчику привязался, как к родному сыну. Оставалось убедить Тзира, что Дарсе будет лучше остаться с ним, с Палемоном.

Вот этим помощник доктора весь месяц и занимался. Убеждал. Софроника одними словами, а он — другими.

Тзир продолжал сидеть под замком, они не были уверены, что смогли перетянуть его на свою сторону.

Но сейчас…

Сейчас требовалась любая помощь, ибо от теней в переулке у дома Афанасия повеяло такой… тьмой… что Палемон понял — он не вывезет один. Даже и с помощью вдовы.

— Он в огромной опасности, Тзир. Мне нужна твоя помощь.

— Отпусти его со мной, — тут же предложил Скрета, — я отведу мальчика в безопасное место.

— Я не могу тебе этого позволить. Не сейчас. Вам просто не дадут уйти одним. Прошу тебя, помоги мне. Мы обо всём договоримся, обещаю. Я сам поеду с тобой, когда всё закончится. Буду оберегать его… как зеницу ока.

Он хотел сказать: «Как сына». Осёкся. Память стегнула.

— Хорошо, — кивнул Тзир, — договорились.

* * *

Наутро Калвентий выделил Палемону десять человек и пятнадцать лошадей.

— Мало, — покачал головой здоровяк.

— Ты охренел? — удивился иринарх, — на ликантропа идти было достаточно, а девку-потеряшку искать — мало?

— Мало, — упрямо нагнул голову помощник доктора.

— Не могу больше! — повысил голос Калвентий, — завтра Вулканалии, сегодня приедет проконсул! Тут знаешь, какой переполох будет?

Палемон скрипнул зубами.

С Дарсой он оставил Тзира и Софронику. Дядька на «ведьму» всё ещё глядел с неприязнью, но после ночного разговора Палемон даже оружие ему выдал спокойно. Видел — этот слово сдержит.

Книву Палемон с собой брать не хотел, тому только недавно лубок с руки сняли, Карбона помощник доктора тоже считал не вполне здоровым. Но выхода не было. Нужны все. Палемон чувствовал угрозу пострашнее той, что они пережили месяц назад.

И, конечно, напросился Диоген. Избавиться от него было невозможно.

— У тебя же рука… — пытался увещевать его Афанасий.

Луций только зубы стиснул и упрямо помотал головой.

— Я с ними.

— Ты знаешь, где искать? — спросил пекарь Палемона.

— Примерно, — ответил тот.

— Откуда?

— Сова шепнула.

— Я не шучу, — рассердился Афанасий.

— Я тоже, — отрезал Палемон.

Отряд покинул Филиппы через Неаполитанские ворота.

— Опять к горе, что ли? — удивился Ретемер.

— Не опять, а снова, — прошипел Карбон.

— Давайте быстрее, — торопил Диоген.

Верхом он держался кое-как, опыта было совсем мало, потому лошадь ему выдали самую спокойную. Тем не менее, Луций рвался вперёд. Готов был на своих двоих бежать, скажите только куда.

— Охолони, — отрезал Палемон, — загонишь кобылу.

— Не, она его раньше скинет, — заметил Ретемер.

— Хватит болтать. Вперёд.

Когда они свернули с большака, что вёл в Скаптесилу, Ретемер поинтересовался:

— Палемон, ты нас снова тащишь в эту замшелую жопу мира?

— Нет, — буркнул тот.

Вскоре стало ясно, что это действительно так. Они не полезли по козьим тропам к пещере, а ехали по дороге, которую таковой назвать было вполне справедливо. Угадывалась она в траве отчётливо. И вдоль неё постоянно попадались человеческие следы — по большей части какие-то деревянные полусгнившие сараи, останки водопровода, некогда сложенного из выдолбленных сверху брёвен, покосившиеся подъёмники. И горы вынутой из земли породы, заросшей кустами.

— Старые выработки, — сказал Палемон, — заброшенные. Вот здесь нужно смотреть в оба.

Возле одного дома, выглядевшего целее других, он велел спешиться. Внутрь они вошли, будто вражий город штурмом брали. «Черепахой» из щитов.

Там никого не было. Они осмотрели ещё несколько домов и сараев.

Безрезультатно. Везде лишь тлен и запустение. Всё это заброшено ещё до того, как Антоний и Октавиан схватились с Брутом и Кассием на равнине к северо-востоку от горы.

Палемон выглядел растерянным.

— Ты уверен? — снова и снова спрашивал Диоген.

У него дрожали губы.

— Да, — отвечал помощник доктора, — они где-то здесь. Она видела.

Это обмолвка — всё, что Диогену удалось вытянуть из Палемона в отношении источника его уверенности. Луций про сову не забывал. И запретил себе удивляться.

— Надо прочесать лес. По этим развалинам можно шарить до бесконечности.

— Опасно разделяться, — возразил Палемон, — я не уверен, что мы осилим их, даже все вместе. А порознь — верная смерть.

— Но и эти наши топтания вокруг трёх сараев никак ей не помогут! — воскликнул Диоген. Он был близок к полнейшему отчаянию.

Палемон подумал и согласился.

Они двинулись вглубь леса цепью. В центре шли стационарии, которых Калвентий в суть происходящего не посвятил. Чтобы от страха не рехнулись. Они знали лишь то, что ищут девушку, похищенную разбойниками.

Палемон занял правое крыло, а на левое отправил Ретемера и Диогена. Привязывали лошадей и некоторое время двигались в одном направлении. Как только упирались в непроходимую чащу или скалы — возвращались и прочёсывали лес по другую сторону от дороги. Постоянно перекликались.

Палемон скрипел зубами. Яснее ясного — с этими криками на весь лес не найти того, что этого не хочет. При этом он всё время твердил, что далеко углубляться бессмысленно. Искать надо поблизости.

— Они здесь. Она видела.

В какой-то момент, когда все в очередной раз вернулись к дороге, Палемон обнаружил, что одного не хватает.

Луция Диогена.

* * *

Вернулись в Филиппы они в сумерках. Мрачные. Подавленные. Никого не нашли и при этом потеряли одного человека.

В лесу они долго кричали, звали его по имени. Кружили возле скал, заглядывали под коряги. Все уже уверились, то смогут найти лишь бездыханное тело, но продолжали поиски. Пока опцион стационариев не заявил, что на ночь в этом лесу они не останутся. И так у всех поджилки трясутся. Палемон в отчаянии тормошил Ретемера, пытаясь дознаться, как, при каких обстоятельствах тот упустил Луция, хотя был с ним рядом.

Хатт смущённо бормотал:

— Да я… Только как на дорогу вышли, заметил, что его нет…

На Палемона было страшно смотреть.

Назад ехали в подавленном настроении. Палемон вошёл в термополий, тяжело опустился на лавку и уронил голову. К нему подсел испуганный Дарса, погладил по плечу. У ног крутился кот.

Никто ни о чём не расспрашивал. Софроника приблизилась к Палемону, провела пальцами по волосам, потом отошла в сторонку, отвела взгляд.

Молчал Афанасий. Молчали все.

Сколько так сидели?

Совсем стемнело.

Отворилась дверь и на пороге возник Диоген. С Мирриной на руках.

Палемон вскочил, но быстрее оказалась Софроника. Она подбежала, приподняла запрокинутую голову девушки.

— Она живая… — прошептал Луций, — но не в себе. Бредит.

Миррину отнесли в его комнату, уложили на постель. Луций коснулся плеча Софроники. Она повернулась к нему. В глазах Диогена блестели слёзы.

— Она меня не узнаёт… Даже не говорит. Рычит и кусается. Мне пришлось… Пришлось её ударить. Это… не Миррина. Верни её, умоляю! Я знаю, ты сможешь! Я видел, ты… Ты…

Он не договорил. В горле стоял ком.

Софроника кивнула.

— Где ты нашёл её? — спросил Палемон.

— Она пряталась в маленькой пещерке, — ответил Луций.

— Она была одна? — удивился Палемон.

— Да.

Миррина металась с закрытыми глазами.

Софроника положила руку ей на лоб. Девушка выгнулась и принялась вырываться.

— Держите! — велела Софроника.

Афанасий и Палемон прижали плечи Миррины к кровати. Диоген попятился, провёл рукой по лицу. Никто не заметил, как он вышел из комнаты, а потом и вовсе покинул инсулу.

Софроника закрыла глаза. И вдруг дёрнулась, как от удара.

— Я тебя вижу… Сукин ты сын…

— Кто он? — процедил Палемон.

Она не ответила. На её напряжённом лице отражалась борьба с неведомым противником, на скулах играли желваки, губы беззвучно шевелились.

Вдруг она охнула, отшатнулась.

— Я… не могу… Она отравлена… слишком глубоко…

— Можешь, Пеония! — прорычал Палемон.

Она помотала головой. Потрясённо посмотрела на свою руку. Дарсе показалась, будто её рука… стала немного прозрачной. А может привиделось. В слабом свете масляной лампы чего только не почудится, когда сердце норовит выпрыгнуть из груди.

— Это не то… Ты знаешь, кто нужен.

— Где я тебе его сейчас возьму? — рявкнул Палемон.

И тут мяукнул кот. Софроника посмотрела на него.

— Кадфаэль… Помоги… Ты ведь можешь.

Ксенофонт распушил хвост, запрыгнул на кровать.

— Молись, Дарса, — проговорил Палемон, еле слышно.

— Кому? — прошептал мальчик.

— Аполлону. Целителю разума.

Кот фыркнул.

— Кадфаэль, сейчас не время, — проговорила Софроника, — помоги, умоляю. Попроси Его…

Афанасий наклонился к мальчику и прошептал на ухо:

— Не так, малыш. Помнишь, что я тебе говорил?

Дарса кивнул.

— Отче наш, сущий на небесах…

Софроника снова положила ладонь на лоб девушки, при этом касалась её так, будто та была раскалённой жаровней.

Ксенофонт забрался на грудь Миррины, удобно улёгся между мягких холмиков, прищурился и заурчал.

— …да святится имя Твоё…

Софроника сжала зубы и опустилась на колени. Её рука ещё заметнее истончилась.

Ксенофонт урчал.

— …да придёт Царствие Твоё…