Волки II. Дети ночи

Глава XIX. О волках и вакханалиях

На следующий день, когда завтрак уже закончился, а обед ещё не думал начинаться, Палемон постучал в дверь дома иринарха. Представился. Домашние рабы покосились на него подозрительно, но ответили, что хозяин отправился в термы. Но и потом застать его не удастся, ибо он приглашён на симпосион. Палемон рассудил, что мытьё не повредит и тоже двинул в сторону бань.

Эта мысль в то утро пришла в голову не ему одному.

Диоген вошёл в аподитерий, огляделся. Народу ещё немного, человек пять. Он сел на лавку и принялся расшнуровывать ремешки на сандалиях-солеях. Одной рукой получалось неловко. Кое-как справился.

— Диоген! — окликнул его знакомый голос.

Девичий.

Луций аж подпрыгнул.

В прежние благонравные времена, в небогатых городках и маленьких банях, где не было раздельных помещений для мужчин и женщин, утром посещали термы только дамы. Сейчас всё поменялось даже в Риме, а в Ахайе, Македонии, Вифинии и Азии, то есть там, где доводилось бывать Луцию до того, как он встал под «Орла», стыдливость квиритов, ныне по мнению иных моралистов безнадёжно развращённая, и вовсе не ночевала. Впрочем, раздевалки во многих термах, и в Филиппах тоже, были всё же раздельными и обнаружить здесь Миррину он никак не ожидал.

— Ты… как здесь? Тебе нельзя.

— Ой, да ладно. Это матронам нельзя. Я пока рабыня, а рабов господа не замечают.

Пока рабыня? Что она имеет в виду?

— Ещё как замечают!

— Ой, не нуди! Вот, я тебе одежду принесла. Потом вот это наденешь. И вот это.

— Это что, гиматий? Почему он такой… вызывающий?

— Он просто яркий. Будешь самый красивый. Нельзя же на симпосион идти в обносках.

— Я нормально одеваюсь, — обиделся Луций.

Миррина слушать не стала и сложила на полку одежду. Всё-то у неё получалось всегда аккуратно.

— Тунику снимай, заберу стирать.

— Потом заберёшь, — Диоген покраснел. Ему показалось, что весь аподитерий только на них и смотрит.

Миррина фыркнула.

— И вот ещё тебе гребень. Обязательно причешись. Говорят, тонсор тут дерёт безбожно, лучше с ним не связывайся.

— Дерёт? — пробормотал Луций.

— Во всех смыслах, — произнесла Миррина с таким серьёзным видом, что Диоген едва не рассмеялся, — хотя, я бы тебя подстригла. Давай помогу снять деревяшку.

— Я сам!

— Сам… — проворчала девушка, — неудобно же.

— Миррина, я каждый день сам снимаю и оде…

— Ой, не нуди! — перебила она его до умиления сердитым голосом, и таки расстегнула ремни на искусственной руке.

После чего Диоген уже не выдержал и выпроводил её из раздевалки. Встал спиной ко входу и неловко стянул тунику через голову. Обернулся.

Дверь осталась приоткрыта и за ней виднелся любопытный глаз. Луций покраснел ещё больше. Глаз исчез. Послышались лёгкие удаляющиеся шаги.

— Если нагая со мною затеет борьбу за одежду, буду я рад сочинять целые тьмы «Илиад», — смущённо пробормотал Луций строки Валерия Катулла.

— Нынешние дамы терпеть не могут бань, где нет мужчин, — усмехнулся один из свидетелей их разговора.

Диоген возмущённо повернулся к нему, собираясь заявить, что Миррина не такова, но сказать ничего не успел, потому что сосед того мужчины, молодой человек, на вид ровесник Луция или несколько младше, выдал:

— Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, нежность их жжёт и тонкий платок из шёлковой ткани.

Луций нахмурился и забыл всю свою отповедь. Это снова оказался один из тех насмешников, что он видел уже дважды.

— Ты, уважаемый, знаток Ювенала? Читал «Сатиры»?

— Кое-что, — уклончиво ответил тот.

— Но, должен бы знать, что сразу за этим строками становится ясно, кого осуждает Ювенал. Эта девушка не такова.

Его собеседник усмехнулся. Спросил:

— Ты ведь Диоген, грамматик Софроники?

— Верно. Раз уж знаешь меня, представься и ты.

— Моё имя Эвримах, — ответил молодой человек, — так вот, насчёт того, что там дальше следует. И твоей хозяйки, кстати…

— Она мне не хозяйка, — резко ответил Диоген, — я свободный человек и римский гражданин!

Эвримах едва заметно дёрнул щекой.

— Да, мы наслышаны.

«Мы?»

— Речь не о тебе, а о Софронике. Как там сказано? «Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол».

— Причём здесь это?

— А ты не знал? — усмехнулся Эвримах, — ни разу не видел, как Софроника уезжает по делам и копьё в свою повозку складывает? Меот как-то приносил ей подарок, так видел — она в перистиле с этим копьём упражнялась! И весьма недурно, Меот в этом деле понимает. Так вот, знаешь ли, каковы господа — таковы и рабы.

Диоген пропустил последние слова мимо ушей.

— Кто такой Меот?

— Раб Антиноя. Оставь его, он не стоит расспросов.

«Вот как? Значит, этот самый Антиной присылает Софронике подарки уже не в первый раз?»

Это заинтересовало Луция куда больше, нежели копьё.

— На дорогах может быть небезопасно, как одинокой вдове защитить себя, если дела требуют поездок?

— Кто же спорит. Но состоятельная вдова способна нанять внушительную охрану. А Софроника, как ты мог вчера убедиться, деньги взвешивает. Немногим в этом городе по средствам поставить трагедию, да ещё и не с одним-двумя актёрами, а с четырьмя. И хором!

Диоген нахмурился. Его тоже поразили эти затраты, несопоставимые с известным ему источником дохода. Но сейчас следовало разобраться с этим неприятным насмешником. Луций уже собирался дать ему гневную отповедь, но тут в аподитерий вошёл Палемон.

— Хо, Диоген, и ты здесь? Радуйся.

Они поздоровались, а когда Луций снова повернулся к Эвримаху, тот уже ушёл.

Палемон быстро разделся и они вдвоём вошли в тепидарий. Здесь было тепло, теплее, чем на улице, и очень красиво. Стены расписаны деревьями, среди которых гуляли лани и перелетали птицы. Вдоль них стояли ложа, на некоторых рабы-массажисты мяли посетителей. В тёплом бассейне отдыхало несколько человек.

Палемон огляделся по сторонам. Луцию показалось, что он кого-то искал. Похоже, не нашёл и заявил:

— Пошли, погреемся. Здесь слишком прохладно.

Он потащил Луция в кальдарий. Помещение это было небольшое, не украшенное, не расписанное, что не удивительно — никакая роспись не выдержала бы жары и пара.

Диоген сжал зубы и начал пританцовывать — пол обжигал ступни. Под ним находился гипокауст — трубы для горячего воздуха от главной банной печи-профурнии. В кальдарии царил полумрак, освещался он жаровней, от которой было больше тепла, чем света.

Жарило тут неслабо. Диогена хватило ненадолго. Он уже порывался убежать, но Палемон удержал его, заговорив зубы. Обсудили они последние новости инсулы Афанасия, вчерашний праздник.

Ну как «обсудили» — Диоген отвечал односложно, ему даже дышать было тяжело, не то, что говорить. А здоровяку хоть бы что.

Потом Палемон натёрся маслом, и банщик-трактарор принялся скоблить его могучее тело стригилем, сгоняя грязь вместе с потом. Последовал его примеру и Луций. Зря что ли сюда пришёл?

Они вернулись в тепидарий.

— Хо! — воскликнул Палемон, — вот он где! В холодной прятался от меня, не иначе!

Диоген увидел в воде Калвентия Басса. Тот вальяжно привалился к бортику бассейна, держа в руках чашу с вином. К нему, на удивление Луция, и подошёл Палемон, сел на бортик, свесив ноги в воду.

— Радуйся, иринарх, — сказал помощник доктора и представился.

— Наслышан, — кивнул Калвентий — всякого.

— Хорошего или плохого? — усмехнулся Палемон.

— Всякого. Раздражаешь ты Помпония, парень. Но, как мне тут шепнули — вчерашнее во многом твоих рук дело?

— По справедливости — не очень, — признал Палемон, — не так-то просто за три нундины создать бойцов из зелёных новичков. Я лишь отобрал тех, кто уже что-то из себя представляет.

— Стало быть, глаз намётан, — заметил Калвентий.

— Есть немного.

— Ясно. С какой целью завёл разговор?

— Дела в округе нехорошие творятся.

Калвентий прищурился.

— Это какие?

— А ты не слышал?

— Я, парень, на слух не жалуюсь. Род занятий, знаешь ли, обязывает. Но ты не ходи вокруг да около, сам ведь ко мне подсел.

— Говорят, в Фессалоникее свирепствуют какие-то неведомые твари. Убивают людей.

— Болтают, да, — кивнул Калвентий.

— Это не просто пустая болтовня зевак.

— Вот как? И ты точно знаешь, что там происходит?

— Точно не знаю, — покачал головой Палемон, — но хочу узнать, и, если слухи правдивы — помочь справиться с напастью.

— Каким образом? — практичный иринарх всегда хватался за главную мысль, откладывая второстепенные на потом. Осведомлённость Палемона, или иллюзия таковой, его изрядно встревожила, но то было именно второстепенное.

— По договору с Помпонием в моём распоряжении сейчас пять гладиаторов. Всех ты вчера видел. Парни неплохие, хотя и не выдающиеся. Но, уверяю тебя, они получше будут твоих вигилов.

Калвентий ответил не сразу. Этот здоровяк, помощник доктора, конечно, прав. «Бодрствующие», как воины, немногое из себя представляли. Повязать пьяного буяна в таберне им под силу. Но не более. В общем-то эти ночные стражи и пожарные — обычные лавочники, обыватели, коим Совет декурионов доплачивал за общественную службу. Однако для охраны Эгнатиевой дороги вдоль неё располагалось несколько постов стационариев, небольшие вексилляции из Первой Галльской вспомогательной когорты и Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Большая часть последней была расквартирована в Диррахии и Фессалоникее, а в Филиппах постоянно находилось около двадцати человек. Все они происходили из здешней округи или имели тут родственников. Их задачи — не пьяниц призывать к порядку, а ловить беглых рабов и гонять разбойников, буде появятся.

Стационариев Калвентий и привёл Палемону в качестве аргумента — кто будет получше вигилов.

Палемона заявление иринарха не проняло, он скептически усмехнулся.

Калвентий спорить не стал.

— Ладно, вижу, не убедил. И даже готов согласиться — если нам тут не варваров гонять правильным строем, то гладиаторы — хорошее подспорье. Вот только…

Калвентий подплыл ближе к Палемону, поставил чашу на бортик бассейна.

— …а зачем ты мне вообще это говоришь? Все слухи идут из Фессалоникеи. Езжай туда, если так не терпится поохотиться на неведомых тварей. Там большое начальство. Сам проконсул.

— Потому что туда ехать не нужно. Скоро всё это будет здесь. Мне известно, что ты ищешь эмпусу, иринарх. Уже месяц как. Это не тайна, весь город знает. Поиски твои тщетны. Её здесь нет. Но, готов поспорить, скоро снова появится. И не одна. Ты уже слышал о ликантропах?

Калвентий поджал губы, нахмурился.

— Откуда знаешь?

— Да все знают, иринарх! Весь город.

— Что именно? — сурово спросил Калвентий.

— Позавчера напали на возчиков, что ехали с рудников. Нескольких убили. Двое выжили и рассказали, что напали не разбойники и вообще не люди. Что это была здоровенная мохнатая тварь с вот такими зубищами, людям бошки отрывала играючи и загрызла так двадцать человек.

— Будь моя воля — языки бы рвал, — буркнул Калвентий и позвенел ногтями по бронзовой чаше, — на самом деле шестерых. И да, двое выжили. Один спятил, а второй несёт такое, что, верно, близок к тому, чтобы разделить участь товарища.

Он помолчал немного, пристально глядя в глаза Палемона, который взгляд не отводил. И был тот взгляд… осуждающим, что ли.

— Ты знаешь, иринарх, и нежишься себе в тепидарии?

Калвентий скрипнул зубами.

— Фронтон уехал к себе на виллу. А она у него как раз по дороге в Скаптесилу. Убили его раба. Считаешь — тоже ликантроп виновен?

— Я бы хотел ошибиться, — сказал Палемон, — не могу утверждать наверняка.

— Это верно, что не можешь, — иринарх задетый обвинением в бездействии, решил перейти в наступление, — всегда уместнее предполагать ссору рабов по пьяни, а не всяких там неведомых тварей.

Палемон не ответил. Но и взгляд не отводил. Калвентий не выдержал первым. Скосил глаза в сторону и заметил Диогена, который сидел поодаль и явно грел уши.

— Ты предложил помощь, — медленно проговорил Басс, — убить тварь, правильно понимаю? С чего бы такое рвение?

— Считай это, в некотором смысле призванием, иринарх, — усмехнулся Палемон, — люблю я, знаешь ли, людей. И меня очень огорчает, когда некая зверюга их убивает.

Калвентий легко, как юноша, отжался на руках без всякого старческого кряхтения, вылез из воды на бортик, сел рядом с помощником доктора и наклонился к его уху. Произнёс совсем тихо:

— Ты встречался прежде с такой тварью?

— Мне приходилось видеть немало такого, о чём ты даже не слышал, иринарх.

— Ишь ты. Верно, не слышал. Больше скажу — тут отродясь, от начала времён ничего такого не видели и не слышали.

— Ну ты загнул. От начала времён по здешним горам и болоту много бегало… интересного.

— Сатиры и нимфы? Сатиров тут действительно иногда видят. Когда идут в лес по праздникам Сильвану поклониться. И под это дело вмажут по-скифски. Знаком с медником Порфирием? Вот он кого только не видел. Сатиры — самая малость. Ещё как-то дочка зеленщика из леса на карачках приползла, причитала, что её трахнул сатир. Приап у него, дескать, по колено. Всю порвал. Правда, ребятëнок вполне обычный потом родился. Неясно только, от кого.

— Сатиры безобидны, по большей части, — серьёзным тоном произнёс Палемон, — если тут не заведётся бассарида.

— Вакханалии запрещены законом, — заметил Басс.

— А законы все и всегда соблюдают? — хмыкнул Палемон.

— Ну… по справедливости, кое-кто из местных матрон от скуки придумывает себе развлечения. Но оно, скорее, опасно для их мужей, нежели для города. Вот в прошлом году Ливия устроила…

— Я говорю не о матронах, — перебил его Палемон.

Калвентий вдруг понял, что здоровяк и не думает шутить.

— Мне нет дела до знатных пьяных баб, которые от скуки готовы поиметь всех своих рабов. Я говорю о бассаридах. Вакханках. Настоящих, иринарх. Тех, что могут свести с ума целый город. Ты слышал о происшествии в Анфеме прошлой осенью?

Калвентий медленно покачал головой.

— Напиши коллеге в Фессалоникею.

Палемон соскользнул в воду, окунулся, вытер лицо и сказал:

— Здесь, в предгорьях, есть заброшенный храм Диониса.

Это прозвучало не как вопрос.

— Что-то я о таком не слышал, — удивился Калвентий, — храмы есть, но, чтобы заброшенные…

— Он скрыт в пещере. О ней немногие знают.

— Так это варварское капище?

— Храм Диониса, — упрямо нагнул голову Палемон, — не варварский. Но и не эллинский. Ему тысяча лет. Людям там находиться не стоит. А вот волкам… Я бы туда в первую очередь заглянул, если бы их искал.

Калвентий помрачнел.

— Может и заглянем.

— Со мной, иринарх, только со мной. Волки порвут твоих людей. А если там не волки, если бассарида и обезумевшие сатиры… С нею не справится никто. Вообще.

— Кроме тебя? — прищурился Калвентий.

Палемон усмехнулся.

— У меня это от прадеда. Я, иринарх, в некотором смысле, знаток безумия. В том числе и на собственной шкуре испытал.

Калвентий покусал губу. Сам признаётся, что сумасшедший? И ведь чрезвычайно опасный. Уж в чём, а в головорезах иринарх хорошо разбирался. Но очень странная просьба. Предложил услуги, но даже не заикнулся о деньгах. Готов рисковать шкурой. Чьей? Своих гладиаторов? Почему-то Калвентий был уверен — этот полезет в пасть ликантропу первым, а «ячменники» так, на подхвате.

— Один ничего не решу. Нужно поговорить с эдилами. Может даже с дуумвирами.

— Так высоко лезть не стоит. Поговори с эдилами.

— Надеюсь, Фронтон вернётся живым и здоровым, — пробормотал Басс, — если твои слова правдивы, я теперь буду переживать за него десятикратно.

— Ты, главное, не делай резких движений. Без меня. С тебя станется послать за ним стационариев. Они могут угодить в ловушку.

Калвентий посмотрел в опустевшую чашу. На языке вертелся вопрос о мотивах. И он решился.

— Ты, я вижу, парень простой и прямой, потому я тоже спрошу прямо. В чём твоя выгода, Палемон?

— Ты ведь жрец Геракла, Калвентий. Ну или Геркулеса, если тебе так больше нравится. Ты помнишь, в чём была его выгода? Ради чего он совершал свои подвиги? Что он получил за это?

— Бессмертие, нет? И ты, стало быть, тоже обречён кем-то свыше? Рисковать шкурой безо всякой платы? Ради чьей-то прихоти?

Палемон еле заметно поморщился. Калвентию показалось, что он ожидал другого ответа.

— Нет. Я свободен. Но так уж вышло, что я простой мусорщик, Калвентий. Мусор сам себя не уберёт.