Инженер Петра Великого 15

Глава 11

Облака над Игнатовским опустились так низко, что, казалось, вот-вот срежет верхушки заводских труб. Здесь поздняя осень ощущалась суровым климатическим испытанием: день скукожился до пяти часов серой мути, уступая всё остальное время властным, ледяным теням. Тем не менее, мое железное детище готовилось к зимовке в прежнем бешеном ритме. Утепляя цеха, конопатя щели и забивая склады горами угля, мы продолжали ковать доспехи для войны, которой плевать на погоду.

Монотонный разбор почты прервал противный скрип двери. На пороге возник Ушаков, на сей раз изменивший своей привычке приходить в одиночестве. Рядом с ним застыл молодой офицер в мундире Преображенского полка. Невысокий, крепко сбитый, с лицом, будто вырубленным топором из мореного дуба, он производил впечатление надежности. Цепкие глаза смотрели спокойно, игнорируя чинопочитание, хотя и без наглости.

— Петр Алексеевич, — прошелестел бесцветный голос начальника Тайной канцелярии. — Дозвольте представить. Александр Иванович Румянцев. Капитан-поручик.

Офицер удостоился моего холодного, сканирующего взгляда. Очередной «птенец» тайного сыска, приставленный для аудита? Ушаков, при всем моем влиянии на него, остается верным слугой Государя. А у людей этой профессии дружба — непозволительная роскошь, всегда уступающая место служебной необходимости и объектам наблюдения.

Волна раздражения поднялась где-то в районе солнечного сплетения. Игнатовскому требовались рабочие руки, лишние глаза здесь только мешали.

— И какой мне прок от капитан-поручика? — сухо поинтересовался я, продолжая сидеть. — Мой штат укомплектован. Или вы, Андрей Иванович, решили ужесточить контроль, опасаясь, что граф Небылицын утаивает доходы от казны?

Ушаков даже бровью не повел, сохраняя каменную маску.

— Никак нет. Александр Иванович — специалист штучный. Его таланты лежат в плоскости решения деликатных вопросов. Я посчитал, такой человек усилит вашу команду для выполнения особых поручений.

Я лишь усмехнулся про себя. Слышали мы про эти «особые поручения» — стандартный эвфемизм для шпионажа, доносов и тихих ликвидаций.

— Благодарю за заботу, Андрей Иванович, — тон мой упал до минусовой отметки, сигнализируя об окончании аудиенции. — Однако я привык опираться на проверенные кадры вроде Орлова или Федьки. Господину капитану место во дворце, там его таланты найдут достойное применение.

Рука, потянувшаяся было к бумагам, замерла на полпути. Мозги хранящие гигабайты информации из двадцать первого века, наконец-то обработали фоновый поисковый запрос.

Румянцев. Александр Иванович.

Передо мной стоял будущий граф, дипломат экстра-класса, человек, способный в другой реальности достать беглого царевича Алексея даже из Неаполя. Уникальный кадр, сочетающий государственную честь с гибким, аналитическим умом. Передача такого специалиста в мое распоряжение меняла всё уравнение. Под видом надзора Ушаков, вольно или невольно, преподнес мне царский подарок.

Взгляд мой, еще секунду назад ледяной, мгновенно трансформировался. Фигура шпиона в моем восприятии растворилась, уступив место образу многофункционального, идеально заточенного инструмента.

Я стремительно поднялся из-за стола.

— Румянцев? — переспросил я, позволяя голосу потеплеть.

Капитан обозначил легкий поклон.

— К вашим услугам, — поклонился он.

— Наслышан, — я обогнул стол, сокращая дистанцию. — Говорят, хватка у вас медвежья. Да и умение держать язык за зубами — редкость в наши дни.

Ушаков, наблюдавший за этой сценой, едва заметно дернул щекой. Резкая смена моего настроения — от желания вышвырнуть офицера до отеческой заботы — явно сбила его с толку. Моя осведомленность о репутации молодого капитана в очередной раз заставила начальника Тайной канцелярии заподозрить, что граф Смирнов информирован лучше самого дьявола.

— Раз так, — я протянул руку Румянцеву, — добро пожаловать в Игнатовское, Александр Иванович. Задачи у нас масштабные, и зачастую они требуют… отсутствия белых перчаток.

Рукопожатие капитана оказалось крепким.

— Грязи не боюсь, Ваше Сиятельство. Было бы дело.

— Дело гарантирую, — пообещал я. — Скучать вам точно не придется. Присаживайтесь, нам нужно обсудить вводные.

Поймав мой благодарный взгляд, Ушаков лишь хмыкнул и бесшумно растворился в дверном проеме.

Присев на самый край стула и аккуратно уложив треуголку на колени, Румянцев превратился в слух.

— Цель — в Петербурге или окрестностях, — понизив голос, обозначил я задачу. — Он исчез совсем недавно, однако интуиция подсказывает: он где-то рядом.

— Имя?

— Любое. Он в бегах. Зато внешность не спрячешь: рыжеватый, одутловатый, нос картошкой. При пустых карманах пытается держать барский фасон и пускать пыль в глаза. Основной ареал обитания — кабаки на Охте и прочие злачные места, где собирается беглый и лихой люд. Есть несколько документов за его подписью, вы сразу поймете о ком речь, с вашими-то талантами. Вот только бы найти его…

Румянцев едва заметно прищурился.

— Особые приметы?

— Трусоват и патологический хвастун. Обожает придумывать байки про свои высокие связи. Стоит налить ему лишнего — начнет болтать.

Фамилию я называть не стал. Румянцев умен, сам сложит два и два, когда найдет. Мне же требовалось выяснить судьбу этого мелкого беса. Он слишком много видел, а в чужих руках такой свидетель превращается в оружие. Часть картинки с покушением складывался так, что именно этот персонаж мог быть замешан в интригах. Его трусость ранее отводила подозрения, однако сейчас всё выглядело иначе.

— Зачем он вам? — вопрос капитана прозвучал дерзко, но профессионально. Ищейка обязан понимать характер дичи, чтобы не приволочь в зубах дохлую крысу вместо живой.

— Старые долги, — уклончиво ответил я. — Он украл у меня кое-что ценное. Спокойствие.

— Найдем, — коротко кивнул Румянцев. — Срок?

— Как моно скорее. Действовать тихо. При обнаружении — не брать. Только наружное наблюдение: контакты, норы, источники доходов. Доклад лично мне.

Офицер встал, поклонился и вышел. Глядя на закрывшуюся дверь, я мысленно кивнул Ушакову: он прислал отличного пса.

За окном ранние сумерки уже пожирали заводской двор. Огни в цехах горели, однако света катастрофически не хватало. Чадящие масляные плошки давали больше копоти, чем люменов. Дорогие свечи сгорали за час. В этой мутной мгле ошибка становилась неизбежностью: токарь не видит риску, слесарь пропускает зазор, и процент брака ползет вверх.

Свет. Нам нужен был качественный, яркий, дешевый свет.

В моей родной эпохе города тонули в неоновом и диодном сиянии, здесь же я терпел фиаско. Опыты с вольтовым столбом выходили жалкими и корявыми: видимо, природа отдыхает не только на детях гениев, но и на попытках инженера-механика играть в Теслу. Душа к электрике не лежала, знания ограничивались вершками, а дефицит цинка ставил крест даже на простейших батареях.

Инженер во мне требовал иного решения. Химия.

Уголь. Черное золото Игнатовского. Топки «Бурлаков», печи литейного двора и горны кузниц пожирали его тоннами. Дым застилал небо, сажа превращала снег в траурное покрывало, а мы, варвары, использовали лишь малую толику скрытой энергии. Забирая жар, мы выбрасывали в трубу самое ценное — летучие вещества.

Тьма оставалась главным врагом зимнего производства. Пять часов светового дня, всё остальное время завод либо спит, либо работает на ощупь.

Свет. Чтобы работать в две смены. Чтобы токарь резал металл, а не угадывал его контуры. Чтобы сборщик не шарил руками в потемках в поисках упавшей гайки.

Я начал перебирать варианты, загибая пальцы.

Свечи? Воск — статья экспорта и церковная монополия. Сало? Коптит, воняет горелым жиром, течет, а свет дает тусклый, дрожащий. На освещение огромного цеха уйдут тысячи свечей, мы разоримся на одних фитилях.

Масло? Лампады на конопляном или льняном масле дешевле, однако света дают еще меньше. Фитиль требует постоянного надзора, а копоть забивает легкие так, что к утру рабочие выхаркивают черную слизь.

Спирт? Горелки дают чистое, но бесцветное пламя. Жар без света. Для яркости нужна сетка накаливания из редкоземельных металлов, которых у меня нет, или добавки солей. К тому же спирт — это медицина и основа для «Дыхания Дьявола». Тратить стратегический ресурс на лампочки — преступление перед армией.

Лучина? Смешно. Освещать цеха с паровыми машинами горящими щепками — верх архаизма.

Взгляд зацепился за камин. В глубине, над свежей порцией топлива, танцевали, вспыхивая и угасая, голубоватые язычки пламени.

Мозг мгновенно выдал химическую формулу процесса.

Светильный газ.

Смесь метана, водорода, угарного газа и букета углеводородов. Школьный курс химии услужливо подбросил термины: пиролиз, сухая перегонка. Нагретый без доступа воздуха каменный уголь не горит — он разлагается.

В Европе с этим уже играли. Англичанин Мердок осветил свой дом газом еще в конце восемнадцатого века… то есть, для меня — в прошлом, для местных — почти сто лет спустя. Здесь подобное считалось опасной, вонючей алхимией. Промышленных масштабов никто не видел.

Зато уголь у нас свой, дешевый. Мы всё равно коксуем его для домен. Строим кучи, поджигаем, и ценнейший газ уходит в небо, отравляя ворон.

А если его поймать?

Загнать уголь в реторту. Нагреть снаружи. Отвести газ по трубам, накопить в газгольдере и развести по цехам.

Решение лежало на поверхности.

Да, газ «грязный». Смола, аммиак, сера. Вонь будет стоять адская, трубы забьются быстро. Тем не менее, это инженерная задача, а не магия. Очистка, промывка, скрубберы — химию я помню.

Главное — принцип. Централизованный источник света. Одна печь питает весь завод. Никакой беготни с плошками и маслом. Открыл кран, поднес огонь — и цех сияет.

Помимо света, это еще и тепло. Чистая энергия.

Воображение нарисовало картину: цех, залитый ровным, голубовато-белым сиянием газовых рожков. Станки блестят, люди работают быстро и точно.

Риск? Безусловно. Газ взрывоопасен. Утечка в закрытом помещении превратит цех в руины, одной искры хватит для катастрофы. Нужно продумать безопасность.

Решение принято. Газовому заводу в глуши восемнадцатого века — быть. Мы зажжем огни, которых Россия еще не видела.

И начнем мы прямо сейчас.

— Андрей, — бросил я, едва Нартов переступил порог кабинета. — Готовь людей. Нам нужна реторта.

Механик удивленно вскинул брови:

— Зачем?

— Будем добывать свет. Гнать газ из угля.

Неделя ушла на лихорадочные эксперименты. Импровизированную лабораторию развернули за литейным цехом, подальше от лишних глаз и носов. Конструкция вышла грубой, но функциональной: чугунный котел-реторта, герметичная крышка на глиняном замке и отводная труба, пропущенная через бочку с водой для охлаждения и осаждения смол.

Главный враг обнаружился сразу. Вонь. Неочищенный сероводород бил в нос запахом тухлых яиц такой концентрации, что находиться рядом было физически больно. Работать в такой газовой камере никто не сможет.

Решение пришло из химии: негашеная известь. Простейший абсорбент, способный пожрать серу. В схему добавился второй фильтр — ящик с известью, сквозь который прогонялся газ перед подачей в магистраль.

Вместо дорогих медных трубок, способных разорить бюджет, использовали жесть. Спаянные в длинные рукава листы, стыки, залитые свинцом — дешево, сердито и вполне надежно для наших давлений. Венцом системы стали горелки типа «рыбий хвост»: сплющенные трубки с пропилом, формирующим широкий веер пламени.

Первый запуск прошел в напряженной тишине. Мастера, глядя на шипящие трубки, украдкой крестились.

— Рванет, барин, — мрачно пророчил старый кузнец Прокоп. — Нечистая сила это, воздух горючий.

— Если вентили без дела не крутить — не рванет, — отрезал я. — Поджигай!

К горелке поднесли факел.

Пых!

Голубоватое облачко вспыхнуло, мгновенно наливаясь ровным, белым светом. Никакого дрожания, свойственного свечам или лучинам. Стабильное, мощное горение.

Повинуясь моему жесту, механик открыл вентиль на полную. Пламя выросло, яркость скакнула вверх.

Цех преобразился.

Вместо унылых пляшущих теней под потолком вспыхнули десятки маленьких солнц. Искусственный свет залил станки, верстаки, изможденные лица рабочих. Каждая стружка, каждая пылинка на полу стали видны так четко, словно крышу цеха снесло ураганом, впустив внутрь полдень.

Люди замерли, глядя на огни как на сошедшее с небес чудо.

— Ишь ты… — прошептал Прокоп, щурясь с непривычки. — Светло, как днем. И копоти нет.

Это была победа. Первая в России система промышленного газового освещения. Мы украли у зимней ночи восемь часов, получив возможность работать в две смены без потери качества. Стоя в центре цеха и вдыхая слабый, сладковатый запах очищенного газа, я понимал: это запах прогресса. Мы дали людям огонь не для убийства, а для созидания.

Тем не менее, где-то во мраке петербургских трущоб моя ищейка продолжала искать человека, способного этот свет погасить. Щеглов представлял угрозу не сам по себе, а как носитель информации. Найти его раньше конкурентов стало задачей номер один.

Зима вступала в свои права, укрывая Игнатовское пушистым белым саваном, но завод не спал. Мы готовились к весне. К новой кампании. К войне совершенно иного типа.

Тишину кабинета нарушал лишь скрип карандаша. Мои мысли витали далеко от заснеженной земли, там, где гуляют ледяные ветры и плывут мои «Катрины».

Воздушная война — это не просто сброс камня на темечко врагу. Это математика. Баллистика. И химия, возведенная в абсолют.

Передо мной лежал чертеж гондолы. Легкий и прочный каркас из ясеня, обшитый промасленной парусиной. В полу — люк. Память услужливо подкинула картинки из прошлой реальности: под Парижем мы вручную выкатывали дубовые бочки, поджигали бикфордовы шнуры и пинками отправляли их вниз, молясь, чтобы фитиль не погас или заряд не сработал преждевременно. Варварство. Ветер разносил снаряды по всей округе, эффективность была смехотворной, а риск для экипажа — запредельным.

Мне требовалась хирургическая точность. Механизм, исключающий дрожащие руки бомбардира и капризы погоды.

На ватмане начал вырисовываться бомбовый отсек. Под полом гондолы разместилась кассета — сварная рама из легкого уголка с двумя рядами ячеек.

На смену бочкам пришли каплевидные снаряды из тонкой жести. Аэродинамика диктовала свои условия: фанерные стабилизаторы на хвосте не дадут бомбе кувыркаться, заставляя ее идти носом вниз, подобно стреле. Внутри — «Дыхание Дьявола». Тысячи градусов в эпицентре, чудовищное давление, выжигающее кислород и ломающее стены ударной волной.

Оставался вопрос сброса. Десять отдельных рычагов? Исключено. В горячке боя пилот неизбежно запутается. Требовалась автоматика.

Решение подсказала механика обычной музыкальной шкатулки. Вращение вала рождает мелодию. В моем случае — мелодию смерти.

На чертеже появился длинный стальной распредвал, проходящий вдоль всей кассеты. Спиральное расположение кулачков-эксцентриков со смещением в пятнадцать градусов превращало хаос в систему. Бомбы висели на подпружиненных стальных крюках-замках, открывающихся от нажатия тяги.

Пилот вращает штурвал. Один оборот — одна секунда. Вал проворачивается, первый кулачок давит на тягу. Щелчок — бомба пошла. Еще пятнадцать градусов — вторая. Третья.

Бомбовая дорожка. Ковер огня, накрывающий вражеские позиции с метрономной точностью. Равномерно, неотвратимо, без суеты.

Теперь — прицеливание.

Висеть за бортом, пытаясь поймать цель, когда в лицо бьет ледяной ветер на скорости сорок верст в час — удовольствие для мазохистов. Горизонт завален, ориентиры пляшут, слезы застилают обзор. Эффективность такого бомбометания стремится к нулю.

Нужен оптический визир.

Карандаш набросал эскиз перископа, проходящего сквозь пол кабины. Сердце прибора — женевские линзы. Идеальная шлифовка, чистое стекло без пузырей — лучшее, что можно купить за деньги в этом столетии. Просветления оптики еще нет, но и этого хватит.

Однако просто видеть цель мало. Бомба летит по параболе, сохраняя инерцию корабля. Сброс точно над объектом гарантирует перелет на сотни метров. Необходимо упреждение, зависящее от высоты и скорости.

В окуляре прицела появилась сетка. Тонкие нити? Конский волос сгниет, паутина слишком хрупкая.

Ювелирная техника. Отожженная медная проволока, прокатанная через фильеру до толщины волоса. Прочная, нержавеющая, вечная.

Сетка координат легла на бумагу. Вертикаль — высота (данные с барометра). Горизонталь — путевая скорость (определяется по сносу относительно земли). Наклонные линии — угол сброса.

Алгоритм прост: пилот смотрит в трубу. Цель — вражеский лагерь или крепость — ползет по сетке. Зная высоту, допустим, 500 метров, и скорость, он выбирает нужную линию. В момент пересечения целью этой линии звучит команда «Сброс!».

Пилот вращает штурвал бомболюка. Бам-бам-бам. Серия уходит по дуге, накрывая квадрат с математической неизбежностью.

Это уже не война удачи. Это война расчетов. Поединок, в котором побеждает тот, у кого лучше оптика и быстрее ум.

Отложив карандаш, я потер уставшие глаза. Схема готова. Осталось воплотить ее в металле и стекле, а затем — научить людей пользоваться этими инструментами апокалипсиса.

Система выглядела примитивной, зато надежной. В теории.

— Андрей! — рявкнул я.

Нартов возник на пороге, на ходу вытирая руки промасленной ветошью.

— Готово?

— Эскиз есть. Отдавай в модельную, пусть готовят макет замка. Пружину ставь тульскую, самую жесткую.

— Сделаем, Петр Алексеевич. А вы… на полигон? «Любава» под парами.

Карандаш со стуком упал на стол.

— Иду.

Морозный воздух обжег легкие, стоило нам выйти во двор. Снег жалобно скрипел под сапогами, но взгляд сразу приковало испытательное кольцо. Там, окутанный паром, застыл зверь.

«Любава» давила своей мощью. Клепаная спина горизонтального котла лоснилась, напоминая шкуру кита, выброшенного на железный берег. Высокая труба, увенчанная конусом-искрогасителем, лениво выплевывала в белесое небо струйки пара, а красные колеса с массивными противовесами казались напряженными мышцами, готовыми к прыжку.

Сзади, словно хвост, тянулись пять платформ, груженных чугунными чушками. Сто тонн балласта. Сто тонн вызова.

В будке машиниста царило пекло. Пахло горящим углем, раскаленным металлом и перегретой смазкой. Мокрый от пота кочегар остервенело шуровал в топке длинной кочергой, поддерживая адское пламя.

— Давление? — бросил я, сверяясь с манометром.

— Семь! Держит как миленькая, ни единого свища!

Взгляд упал на инжектор — мою главную гордость и, одновременно, нескончаемую головную боль. Никаких насосов, никаких поршней. Чистая гидродинамическая магия: струя пара разгоняется, создает разрежение и, смешиваясь с ледяной водой из тендера, загоняет ее в котел наперекор чудовищному давлению. Нартов неделю колдовал над формой сопла, выверяя микроны, ведь малейшая ошибка приводила к срыву потока и лужам кипятка на полу.

Пальцы крутанули вентиль. Сухое, резкое «фыр-р-р» сменилось ровным, сытым гудением. Дрогнувшая стрелка водомерного стекла уверенно поползла вверх.

Есть контакт. Теперь можно стоять на станции часами, не опасаясь, что котел выкипит и разнесет нас на куски.

— Ну, с Богом.

Ладонь легла на регулятор. Медь рычага отозвалась живым теплом.

Движение на себя. Плавное, нежное, как прикосновение к женщине.

Пар со свистом рванулся в боковые цилиндры. Выдохнув белые облака, шатуны — эти стальные руки гиганта — дрогнули, напряглись и с лязгом провернули колеса. Волна скрежета и ударов сцепок пробежала по всему составу.

«Любава» тронулась.

Поначалу тяжело, с пробуксовкой на обледенелых рельсах. Пришлось открыть кран песочницы: струя сухого абразива сыпанула под колеса, давая необходимый зацеп.

Рывок. Еще один. Металл вгрызся в металл.

Мы пошли.

С каждым оборотом колес скорость нарастала. Перестук на стыках участился, сливаясь в единый, гипнотический ритм — стальное сердцебиение новой эпохи.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук…

Ветер, ворвавшийся в открытые окна будки, перешел на свист. Стоило выглянуть наружу, как ледяной поток ударил в лицо, а снежные поля, заводской забор и деревья смазались в одну бесконечную полосу. Пар из трубы рвался назад, оседая мгновенным инеем на крышах вагонов.

Двадцать верст. Тридцать.

Нартов вцепился в поручень побелевшими пальцами. Вместо восторженных криков он сосредоточенно слушал машину, как опытный врач слушает сердце пациента.

— Третий золотник постукивает! — проорал он мне в ухо, перекрывая гул. — Зазор велик! Подтянуть надо!

— Слышу! И букса на тендере греется! Дымит!

Мелочи. Главное — ход. В отличие от трясущегося на ухабах «Бурлака», эта махина плыла. Рессоры жадно глотали стыки, балансиры гасили вибрацию шатунов.

Сорок верст в час!

Для этого века — скорость запредельная, недоступная ни одной лошади на длинной дистанции. Мы не ехали — мы пожирали пространство и время. Рифленый пол вибрировал под ногами, передавая ярость запертого в котле пара. Это чувство пьянило сильнее вина. Власть. Абсолютная власть разума над косной материей.

Завершив круг почета вокруг Игнатовского, мы пронеслись мимо цехов. Рабочие, высыпавшие на улицу, махали шапками и что-то кричали, но их голоса тонули в грохоте нашего триумфа.

— Тормози! — скомандовал Нартов. — Поворот!

Регулятор вернулся в исходное. «Любава» пошла накатом. Рука рванула шнур гудка.

Пронзительный, басовитый рев разорвал лесную тишину, распугивая ворон на версту вокруг. Сигнал тормозным кондукторам.

На платформах засуетились фигурки в тулупах, налегая на штурвалы. Чугунные колодки с визгом впились в обода, высекая снопы искр. Запахло жженым металлом. Состав судорожно вздрогнул, замедляясь, и замер точно у водонапорной башни.

Оглушенный, пьяный от скорости и грохота, я стоял посреди будки. Руки мелко дрожали, но внутри все ликовало.

Победа. Мы связали пространство в узел. Теперь Москва станет ближе. Урал — доступнее. А война — совсем другой.

— Петр Алексеевич… — Нартов размазывал по лицу копоть вместе с потом. — Она идет. Идет как песня.

— Идет, Андрей. Идет.

Спуск на землю дался нелегко — ноги подгибались, твердая почва казалась зыбкой после бешеной скачки.

Ко мне уже бежал вестовой.

— Петр Алексеич! Из Петербурга! Срочно!

Я выхватил конверт. Улыбка сама собой поползла к ушам.

Официальное приглашение на свадьбу Алексея Романова и Изабеллы де ла Серда.