Инженер Петра Великого 15

Глава 28

Даже пятьсот метров высоты не спасали от амбре Босфора: сквозь щели в обшивке тянуло гарью, тухлыми водорослями и жареной скумбрией. Гондола «Катрины-1» лениво подрагивала, переваливаясь через невидимые воздушные ухабы, словно тяжелый баркас на зыби.

Склонившись над навигационным столом, я делал вид, что поглощен корректировкой курса, хотя все мое внимание было приковано к царю. Государь впервые ступил на рифленую палубу моего флагмана, и момент этот стоило занести в скрижали истории.

Латунный налобник перископа впился в лоб Петра. В тесной рубке, забитой приборами и переплетением медных трубок, его двухметровая фигура, обтянутая простецким шкиперским кителем, должна была выглядеть слоном в посудной лавке. Однако он врос в это пространство мгновенно, сроднившись с механизмами. Широкие ладони, задубевшие от плотницкого топора и румпеля, вращали кремальеры наводки с пугающей, почти ювелирной деликатностью.

— Эк его раскорячило… — донеслось глухое бормотание. Царь жадно пил картинку из линз. — Весь мир на блюде. Вон Айя-София, купол золотом полыхает. Вон казармы янычар, до сих пор чадят. А вон там… Галата?

— Верно. Генуэзская башня.

Петр отпрянул от окуляра. В его глазах плясал тот самый бешеный отблеск, который когда-то погнал его стругать доски на верфи. Огонь первооткрывателя. Однако теперь к нему примешивалась ледяная стынь абсолютной власти.

— Страшная сила, — он провел рукой по холодному шпангоуту, словно лаская любимую лошадь. — Я полагал, война мне понятна. Линейный строй, картечь, редуты… Здесь же… Глаз Господень. Ты взираешь с небес, и ни одна мышь не укроется. Ни за стенами, ни в трюмах.

Взглянув в иллюминатор, он вперил взгляд в распластанный внизу Константинополь. Царьград. Жемчужину, вырванную нами из глотки Порты одним хирургическим надрезом.

— Догадываешься, куда мысли мои текут? — Петр резко развернулся на каблуках.

— В сторону Рима, Государь?

— В логово его, проклятого.

Подойдя к карте, пришпиленной к переборке, он ткнул мозолистым пальцем в «сапог» Апеннин.

— Царьград наш. Портсмут — груда углей. Вена сидит тихо, как мышь под веником. Европа лежит пластом. И вот он, Ватикан. Рукой подать. Через лужу перемахнуть.

Зрачки царя сузились в точки.

— Армия становится обузой, Петр Алексеевич. К чему нам обозы, фураж, холера в лагере? У нас есть эскадра «Катрин». И один вонючий подарок…

— Тиоацетон, надо же, запомнилось, — кивнул царь, пробуя слово на вкус. — Долетим до Ватикана к послезавтра. Зависнем над куполом Святого Петра. И гаркнем Папе Клименту: «Выползай, старый пес, время каяться».

Усмешка Петра вышла волчьей.

— Мы унизим их. Заставим ползать в пыли, как они заставляли нас веками. Весь мир можно взять за кадык, граф. Прямо сейчас. Одним сжатием пальцев.

Технически план был безупречен. Эскадра в сборе, уголь найдем, а пара бочек химии превратит Вечный город в бедлам за полчаса. Папа подпишет дарственную хоть на собственные кальсоны. Однако логистика — наука бессердечная.

— Исполнить можно, Государь, — я захлопнул журнал учета боеприпасов, оставив палец на закладке. — Только в трюмах шаром покати.

— Сколько? — коротко бросил он.

— Семь контейнеров «Благовония». Этого хватит, чтобы испортить аппетит жителям Трастевере. Для полноценного ужаса, как в Англии, мало. Придется переходить на зажигательные.

— Жечь Рим… — протянул Петр. — Картина была бы достойная кисти.

— Достойная, — согласился я. — Нерон обзавидовался бы. И последствия будут соответствующие, станем чудовищами, страшнее Антихриста. Против нас встанут все, даже покойники из могил вылезут. Хотя мы всегда были такими для них.

Петр отошел от иллюминатора и сел в кресло.

— Знаешь, граф… А ведь дело говоришь. И черт с ним, что объединятся. Объединенных бить даже сподручнее — все в одной куче.

Он поднял на меня взгляд, неожиданно тяжелый, лишенный прежней мальчишеской бравады.

— Проблема в другом. Противника нет.

— Не понял?

— Оглянись. — Он обвел широким жестом приборы, шкалы, небо за стеклом. — Мы обогнали их. На век. А то и на два. Паровые машины, сталь, воздушный флот.

Петр хмыкнул, правда без злости, скорее с усталым превосходством.

— Можно раздавить их сапогом. Превратить города в щебень. Передушить королей, как котят. Но цель?

Он снова поднялся, загораживая плечами свет из иллюминатора.

— За десять лет, граф, они нас не догонят, даже если порвут жилы. Мы возведем заводы, кинем твои «железные дороги», поднимем школы. Мощь наша станет такова, что война потеряет смысл. Достаточно будет просто глянуть в их сторону, нахмурив бровь, и они сами принесут ключи на бархатной подушке.

Я слушал и с трудом верил собственным ушам. Вечный бомбардир Петр, живущий от штурма к штурму, рассуждал категориями геополитической стратегии. Он уловил суть: технологический разрыв — это не просто пушка большего калибра. Это переход в лигу богов.

— Пепел Рима нам без надобности, — продолжал он. — Казна с него пуста. А вот живой, процветающий Рим, платящий дань… это полезно.

— У нас есть кардинал Орсини, — подсказал я. — Этого рычага хватит, чтобы держать Папу в тонусе. Без всяких бомбардировок.

Я незаметно перевел дух.

— Ты прав, Государь. Рим отменяется?

— Отменяется штурм, — поправил он, поднимая палец. — Политика только начинается.

Я позволил себе легкую усмешку.

— Царьград переварить надо. Азов в порядок привести.

— И Версаль твой… Ты же сулил мне фонтаны, каких свет не видывал?

— Было дело.

— Вот и займемся созиданием. Ломать — не строить.

Глядя на профиль самодержца на фоне грозового неба, я осознал масштаб перемены. Одержав верх над Османами, Петр совершил важный прорыв — обуздал собственных демонов. Жажда немедленного разрушения уступила место архитектору империи.

Он сделал ставку на будущее.

Петр глубоко задумался и хранил молчание.

— Знаешь, генерал, — послышался голос императра. — Век свой я глядел на закат.

Палец с траурной каймой грязи под ногтем ткнул в стекло, указывая на запад.

— Амстердам, Лондон, Вена… Я бродил по их верфям, словно нищий школяр. Ощупывал шпангоуты, лакал их пиво, задирал голову на каменные фасады. Зависть разъедала меня, как ржавчина, до зубовного скрежета.

Усмешка вышла кривой, болезненной.

— Казалось, мы — дикари, кормящие вшей на болоте, тогда как у них — парадиз. Порядок. Разум. Эту благодать я тащил к нам волоком, выдирая с мясом. Рубил бороды, кромсал кафтаны, вколачивал науку дубиной, полагая, что в немецком платье и жизнь сразу пойдет на немецкий лад.

Петр резко развернулся на каблуках.

— Мечта перекроить Россию в Европу, по лекалам, сдохла.

Обведя широким жестом дымный горизонт, где наши «Нартовы» утюжили волну, а армия разбивала лагерь, он встал и выпрямился во весь свой саженный рост.

— Глядя на них отсюда, с высоты птичьего полета, я задаюсь вопросом: к чему нам теперь этот тесный, склочный европейский курятник?

Тяжело опустившись на ящик с инструментом, он вытянул ноги в заляпанных глиной ботфортах.

— Они разбиты. Твои машины оказались иной породы — злее, сильнее. Мастера их теперь бегут на восток, гонятся за длинным рублем и нашей наукой. Мы создали невозможное. Причем сделали это сами, вот этими, — он сунул мне под нос широкие ладони в ссадинах и машинном масле, — русскими, мозолистыми клешнями.

Царь сжал кулаки, разглядывая въевшуюся в кожу копоть.

— Свет, который я искал на Западе, оказался здесь, Смирнов. В наших головах. Хватит переставлять мебель в чужом доме. Пусть хоть на головах ходят, нам до того дела нет.

Кулак Государя сжался.

— Отныне будем обустраивать свой угол так, чтобы соседи давились желчью от зависти. Пусть заглядывают в окна, роняя слюну. Пусть едут учиться. А вопрос о расширении участка будем решать брезгливо: достоин ли соседский огород стать частью нашего образцового хозяйства.

Слушая его, я чувствовал, как внутри проворачиваются шестеренки истории. Это был тектонический сдвиг. Петр, вечный подмастерье Запада, осознал собственную самоценность. Россия перестала быть для него «недоделанной Европой», превратившись в самодостаточную силу.

— Мы сдали экзамен на мастера, граф, — тихо произнес он. — Школярство кончилось. Теперь задача посложнее — удержать мастерство. Не разменять величие на заморские стекляшки.

Подняв на меня взгляд, он отбросил императорскую маску. Там плескалась свинцовая усталость пополам с благодарностью.

— И виновника этой победы я знаю.

Петр повернулся ко мне, нависая скалой.

— Ты, граф. Ты запустил этот маховик. Притащил чертежи, безумные идеи, заставил поверить, что мы способны держать небо, а не только лапти плести.

Тяжелые руки легли мне на плечи, сжав трапеции до хруста.

— Слуги ищут милости, советники — выгоды. Ты же стал мне другом.

Тяжелое, как чугунное ядро, слово повисло в спертом воздухе рубки. Из уст самодержца, который в моей памяти (той, другой) пытал сына и бил тростью светлейшего князя, это звучало как орден Андрея Первозванного. Или как приговор.

— Единственный, кто смеет швырять мне правду в лицо, — продолжал он, глядя в упор. — Данилыч, князь-кесарь, бояре — те либо льстят, либо трясутся, либо тянут из казны. Ты же… ты споришь. Орешь. Тычешь меня носом в ошибки.

Он хмыкнул, вспоминая.

— Помнишь тот скандал? Я ведь придушить тебя хотел. Рука тянулась. Однако остыл и понял: прав стервец, прав.

Взгляд царя стал пронзительным.

— Спасибо. За то, что удержал зверя внутри меня. Спас от безумия. Показал иной путь. Одиночество, Петр, — штука страшная. Вокруг толпа, а поговорить по душам не с кем. Все тянут руки — дай, дай. Ты же — отдаешь.

Признание оглушило. Я привык к Петру-тирану, плотнику, стратегу. Петр-человек, исповедующийся в одиночестве, выбивал почву из-под ног.

— Служу России, Государь, — выдавил я, сглотнув вставший в горле ком.

— России… — эхом отозвался он. — Ей, родимой. Однако мы тоже люди из плоти и крови. Опора нужна каждому.

Разжав пальцы, он отошел к карте Империи, разлившейся теперь от балтийских дюн до Босфора.

— Хватит сырость разводить. Расчувствовались, как бабы на ярмарке.

Голос вновь налился металлом, но барьер рухнул окончательно. Отношения «заказчик — подрядчик» ушли в прошлое. Остались два подельника, перевернувших мир.

— Значит, созидаем, — резюмировал он, водя пальцем по карте. — Заводы, тракты, города. Чтобы вся эта Европа явилась и челюсть уронила. Чтобы уяснили: варварство осталось в прошлом. Будущее — это мы.

— Построим, Государь.

— И вот еще, — он обернулся, в глазах плясали бесенята. — Ты в Лондоне атмосферу испортил знатно. Полагаю, королева Анна до сих пор нюхательные соли переводит.

— Был грех.

— Если пришлют послов с нотой протеста — отправлю их к тебе. Сам разгребай. Ты у нас теперь главный эксперт по «аглицким ароматам».

Хохот, грянувший в рубке, окончательно снял напряжение последних месяцев.

Он отвернулся к иллюминатору, увлеченно разглядывая панораму Босфора, что-то объясняя Федьке. Его раскатистый и искренний смех, заполнял тесную рубку. Он был счастлив. Он нашел родственную душу, человека, который не гнется под его взглядом.

А я стоял в тени и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Я знал историю. Ту, настоящую, из моего времени. И я помнил, чем заканчивалась дружба с царями.

Лефорт. Веселый швейцарец, собутыльник, наставник. Сгорел на службе, умер молодым. Петр плакал над его гробом, но Лефорт никогда не претендовал на власть. Он был игрушкой, окном в Европу.

Меншиков. Алексашка. Светлейший. Человек, который спал с царем под одним одеялом, воровал миллионы и строил дворцы. Чем он кончил? Ссылкой в Березов. Нищетой. Смертью в ледяной избе, забытый всеми.

Власть — это одиночество на вершине горы. Там нет места для двоих. Любой, кто подходит слишком близко, рискует быть сброшенным.

А кто я сейчас?

Я — «Огненный Шайтан», «Витебский мясник». Победитель Вены. Укротитель Лондона. Человек, давший Империи крылья и стальные кулаки. Мое имя гремит по Европе громче, чем имя самого Петра. Солдаты боготворят меня. Мастера молятся на меня. Иностранные послы бледнеют при моем появлении.

Я стал слишком большим.

Я заслоняю солнце.

Сейчас Петр в эйфории. Он видит во мне соратника. Но эйфория пройдет. Наступят будни. И тогда…

Тогда из щелей полезут они. «Доброжелатели». Завистники, которых я отодвинул от кормушки. Старые бояре, ненавидящие мои машины. Новые дворяне, жаждущие моих орденов.

Они начнут шептать. Тихо, вкрадчиво, капля за каплей вливая яд в царские уши.

«А кто настоящий хозяин Империи, Мин Херц? Кто держит ключи от заводов? Чьи люди охраняют склады с „Дыханием Дьявола“? Не слишком ли много власти у этого графа? А не метит ли он на твое место? А не колдун ли он, часом?»

Петр мнителен. Вспыльчив. У него нюх на измену, обостренный стрелецкими бунтами. Сегодня он обнимает, а завтра, поддавшись минутному подозрению, может приказать отрубить голову. Или, что хуже, отправить в застенок к моим же ученикам.

Мне нужна была страховка. Броня, которую не пробьет даже царский гнев.

Что я мог сделать?

Отдать все казне? Сделать широкий жест: «Берите, Государь, мне ничего не надо, я просто слуга»?

Глупо. Без моего контроля заводы встанут. Казенные воры растащат бюджет, мастера разбегутся, технологии деградируют. Я — единственный, кто знает, как это работает. Отдать — значит убить Дело. И тогда Петр обвинит меня в саботаже. «Дал игрушку, а она сломалась».

Уйти в тень? Уехать в имение, писать мемуары?

Не отпустит. Я знаю слишком много. Меня либо вернут силой, либо уберут, чтобы не достался врагу. Я стал заложником собственной эффективности.

Сбежать?

Куда? В Америку, к индейцам? В Китай? Смешно. Весь цивилизованный мир знает мое лицо. Меня найдут и убьют.

Оставался только один путь.

Я должен стать незаменимым. Но безопасным.

Я должен построить систему, которая работает на Петра, но ключи от которой — у меня. Я должен сплести такую сеть интересов, денег и связей, что вырвать меня из нее будет означать обрушить всю конструкцию.

Мой щит — это «Компанейская казна». Деньги. Огромные, невидимые потоки, которые контролирует Анна и староверы. Если меня тронут, финансовая кровеносная система Империи встанет. Кредит закроется. Поставки прекратятся.

Мой щит — это Алексей. Наследник. Мой главный проект. Если Петр — это настоящее, буйное и опасное, то Алексей — это будущее. Я воспитал его. Я сделал его победителем. Он обязан мне не только славой, но и жизнью. Пока он рядом с троном, я в безопасности. Он будет моим адвокатом.

Но этого мало.

Я должен снять корону «гения». Я должен стать «главным механиком». Человеком с гаечным ключом, а не со скипетром.

Пусть Петр будет Великим. Пусть ему ставят памятники, пишут оды, чеканят медали. А я буду стоять в тени, вытирая мазут с рук, и следить, чтобы давление в котле не разорвало Империю.

Я не должен лезть в политику открыто. Моя власть должна быть невидимой. Технократической.

— Петр Алексеевич? — голос царя вырвал меня из раздумий. — Ты чего там застыл, как соляной столб? О чем думу думаешь?

Я вздрогнул. Натянул на лицо спокойную, чуть усталую улыбку.

— Думаю о трубах, Государь.

— О трубах? — удивился Петр.

— О водоводе для твоего нового Версаля. Там перепад высот сложный, боюсь, чугун не выдержит давления. Придется особый сплав придумывать.

Петр рассмеялся, хлопнув себя по бедрам.

— Ох, граф! У нас полмира в кармане, мы над Царьградом висим, а ты о трубах! Скучный ты человек, ей-богу.

— Кто-то же должен быть скучным, Ваше Величество. Пока ты историю творишь, кому-то надо на простые вещи смотреть.

— Верно, — кивнул он. — Верно.

Он снова повернулся к окну, довольный, уверенный в себе и в своем «механике».

Спустя месяц в Петербурге нас встречали. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над Царицыным лугом золотистым туманом, в котором тонули шпили и купола.

Город ревел от сотен голосов. Пушечный салют с бастионов крепости сливался с перезвоном колоколов, создавая канонаду, от которой дрожали стекла. Весь Петербург, от знати до последнего портового грузчика, высыпал на улицы.

Они встречали победителей.

Когда армада появилась в небе, толпа на мгновение затихла. Двадцать три серебристые сигары, сверкающие на солнце, шли низко, над самыми крышами. Тени от гондол скользили по лицам людей, вызывая трепет. Это было зримое воплощение силы. Небесное воинство Империи.

Флагман, моя «Катрина-1», плавно пошел на снижение. Мы садились прямо в центре луга, расчищенного гвардейцами. Остальные корабли уходили на базу в Острожное, но нам предстояло сойти здесь, в сердце праздника.

Гондола коснулась травы. Люк распахнулся.

Первым на землю ступил Петр.

Он не стал надевать парадный мундир. Простой зеленый кафтан, треуголка без перьев, запыленные сапоги. Но именно таким — огромным, усталым, пропахшим морем и порохом — его и любили. Царь-плотник. Царь-солдат.

Рев толпы ударил в уши плотной волной. Шапки летели в воздух.

Следом вышел Алексей. Наместник. Он шел чуть позади отца, но держался прямо. Исчезла та юношеская сутулость, которую я помнил. Война выпрямила его позвоночник. Он смотрел на толпу спокойно, без страха. Он знал, что заслужил эти крики.

За ним выкатился Меншиков. Светлейший, в отличие от царя, сиял золотом и бархатом. Он улыбался, махал рукой, кланялся на все стороны, купаясь в обожании (или зависти) толпы.

Я вышел последним.

Нас ждали.

Екатерина, нарушая этикет, сбежала с помоста навстречу мужу. Петр подхватил ее, прижал к себе так, что, казалось, хрустнули ребра. Он уткнулся лицом в ее плечо, пряча глаза.

Изабелла — великая княгиня — стояла, вцепившись в перила, бледная как полотно. Когда Алексей подошел к ней, она не сделала реверанс. Она просто упала в его объятия, и я видел, как трясутся ее плечи.

Даже Жаннет была здесь. Она стояла в стороне, в тени ложи, но Меншиков нашел ее взглядом. Он послал ей воздушный поцелуй — жест наглый, скандальный, чисто меншиковский, но в нем было столько нежности, что никто не посмел осудить.

Я искал Анну.

Она стояла у самой кромки оцепления. Строгое платье цвета темной стали, ни одной лишней детали. Прямая спина, сжатые губы. Староверка.

Она смотрела только на меня.

Я прошел сквозь строй гвардейцев.

— Здравствуй, — тихо сказал я.

— Здравствуй, — ее голос был ровным, но в глазах плескалась такая глубина, что у меня перехватило дыхание. — Долго же ты летал.

— Пришлось сделать крюк. Через Царьград.

— Наслышана. Вся Европа уже наслышана.

Она взяла меня за руки.

— Я боялась, — прошептала она так, что слышал только я. — Впервые в жизни боялась по-настоящему. Не за дело. За тебя.

— Я вернулся, Аня. Я же обещал.

— Обещал… — она грустно улыбнулась. — Ты много чего обещаешь. И, что самое удивительное, выполняешь.

Она огляделась по сторонам, убедилась, что на нас никто не смотрит (все взгляды были прикованы к царю), и придвинулась вплотную.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что-то случилось? С заводами? С отцом?

— Нет. С нами.

Она взяла мою руку и, прикрыв своим широким рукавом, прижала к своему животу.