Инженер Петра Великого 15

Глава 9

Сентябрь 1709 г, окрестности Москвы

Разбухший от затяжных осенних ливней московский тракт обратился в чавкающую, бездонную трясину. Окованные железом колеса, перемалывали прелую листву и вязкую глину, погружались в месиво по самые ступицы, мгновенно превращаясь в тяжелые земляные жернова. Надсадно храпели выбивающиеся из сил лошади, чьи бока, вопреки пронизывающему ледяному ветру, покрывала густая мыльная пена. Оглашая окрестности отборной бранью и щелчками бичей, возницы пытались выжать из упряжек хоть немного динамики, однако обоз продвигался с грацией умирающей улитки.

Любой случайный свидетель сразу понял бы: перед ним отнюдь не мирные торговцы с тюками ситца. Три основательные, обшитые промасленной кожей кареты в сопровождении фургонов двигались в кольце двух десятков казаков — личной гвардии Никиты Демидова. Синие кафтаны, пики наперевес, мушкеты в боевой готовности — отряд шел плотным строем, ощетинившись сталью. Российские дороги ошибок не прощают, а беспечности — тем более.

Похороненный в бархатном чреве головной кареты, дон Хуан де ла Серда безуспешно пытался согреться. Испанский гранд, некогда изгнанник, а ныне начальник службы безопасности уральской промышленной империи, за последний год заметно сдал. Серебро в черной бороде завоевало новые территории, глубокие борозды прорезали лоб, а под глазами залегли темные, как уральский уголь, тени. Суровый климат перемалывал южан с особым цинизмом. Даже кутаясь в тяжелую медвежью доху, старик чувствовал, как холод пробирает до костей.

Пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, механически поглаживали крышку малахитовой шкатулки, лежащей на коленях. Идеально отполированный камень — демидовский дар — действовал успокаивающе.

Впервые за долгие годы бесконечных унижений, страха и скитаний, в груди гранда разливалось позабытое чувство триумфа.

Извлеченное из-за обшлага камзола письмо давно потеряло свежесть: бумага на сгибах истерлась, став мягкой, словно ветошь. Зато чернила сохранили четкость. Изабелла. Его маленькая Белла. Знакомый почерк с изящными кастильскими завитками складывался в слова, звучавшие подобно музыке.

«Дорогой папа… Приезжай… Сменил гнев на милость… Свадьба…»

Текст отпечатался в памяти намертво, каждое слово служило целебным эликсиром для израненного самолюбия. Она справилась. Выживание в этом варварском краю, среди вечных снегов и диких медведей, само по себе подвиг, однако Изабелла пошла дальше. Она победила. Статус невесты наследника престола, будущей императрицы Российской Империи, искупал всё.

Опала, бегство из родной Испании, потеря родового замка, унизительная служба у русских, ссылка на хребет Урала — все эти элементы оказались ступенями сложной инженерной конструкции, возводимой Господом для возвеличивания рода де ла Серда.

Тонкие губы дона Хуана тронула усмешка, скрывшаяся в усах. Алексей Петрович. Царевич. Раньше этот юноша казался испанцу рыхлым, бесхребетным материалом, недостойным руки грандессы. Парень заматерел. Став Наместником и удержав власть в кулаке, пока отец воевал в Европе, он доказал свою пригодность. Пойдя же против воли грозного Петра ради этого брака, царевич совершил поступок, достойный истинного рыцаря. Жаль, что все так получилось…

В недрах шкатулки покоился еще один предмет, старинный нательный крест с рубинами — единственное, что осталось от матери Изабеллы. Этим символом он благословит дочь у алтаря.

За мутным, заляпанным грязью стеклом проплывали унылые декорации российской осени: серые поля, продрогшие перелески да нависшее свинцовое небо. Впрочем, взгляд испанца, игнорируя убогость пейзажа, фокусировался на иных перспективах. Воображение услужливо рисовало триумфальный въезд в Петербург. Статус наемного начальника охраны остался в прошлом, теперь он отец цесаревны и тесть будущего императора. В грядущем раскладе ему отводилась роль серого кардинала, чьей мудростью будет питаться молодой монарх. Былое величие рода восстанет из пепла, и, возможно, однажды он вернется в Испанию — на белом коне победителя. Если бы не одно но…

Минувший год прокручивался в голове быстрой чередой картин. Демидовские заводы, напоминавшие поначалу каторгу, превратились в его личное королевство. Железной рукой он выстроил там систему тотального контроля: воры были выловлены, конокрады украсили собой придорожные деревья, а логистика караванов заработала с точностью швейцарского хронометра — ни один пуд железа не ушел на сторону. Демидов, этот хитрый русский медведь, старовер с каменным лбом, поначалу косившийся на «латинянина», в итоге признал его равным. «Крепкий ты мужик, Хуан, — рокотал он, плеская водку в граненый стакан. — Хватка у тебя волчья. Наш человек».

Он покидал Урал с чистой совестью. Служба была честной. По крайней мере, лично Демидову. Настало время получать дивиденды.

Жестокий удар на ухабе заставил зубы клацнуть, прервав поток мыслей. Шкатулка подпрыгнула, едва не вырвавшись из рук, но рефлексы сработали быстрее гравитации.

— Осторожнее там, canaille! — рявкнул гранд, перекрывая шум дождя. — Дрова везешь, что ли?

— Виноват, барин! — прилетело с козел виноватое оправдание. — Дорога — дрянь, развезло все! Колесо в яму ушло!

Испанец тяжело вздохнул. Дороги оставались хронической болезнью России, наряду с грязью, холодом и бесконечными пространствами. Тем не менее, финал этого мучительного пути был близок. Совсем скоро глину под сапогами сменит дворцовый паркет.

Сквозь пелену дождя впереди забрезжили спасительные огни. Почтовая станция «У трех сосен».

— Привал! — скомандовал дон Хуан, высунувшись под ледяные струи. — Ночуем здесь. Коней не гнать, к утру в столице будем. Являться во дворец в грязи — моветон.

Обоз, сопровождаемый радостным гомоном казаков, предвкушающих тепло, горячую похлебку и чарку, свернул с тракта к массивной громаде постоялого двора. Над входом, скрипя на ветру, раскачивался кривой фонарь, отбрасывая пляшущие тени.

Спрятав письмо и оправив воротник, дон Хуан позволил себе расслабиться.

Где-то на периферии сознания шевельнулся червячок тревоги — старый, проверенный инстинкт солдата, чующего засаду за версту. Тишина казалась неестественной, а тракт — подозрительно пустым. Однако гранд решительно утопил это чувство в предвкушении встречи. В конце концов, нападать на кортеж Демидова, имея в кармане приглашение от самого царя — глупость.

Высокий частокол, потемневший от бесконечных дождей сруб и окутанная паром конюшня выглядели угрюмо, а над воротами, скрипя на ветру, раскачивался одинокий фонарь, швыряя на грязный двор рваные, мечущиеся тени.

Едва колеса карет глухо застучали по бревенчатому настилу, сотник казаков — матерый волк с перебитым носом — пружинисто соскочил с седла. Прищуренный взгляд опытного хищника мгновенно просканировал пространство. Вместо привычного для таких мест гама, перебранки ямщиков и девичьего смеха, двор встретил их тяжелой, неестественной тишиной.

— Эй! — гаркнул казак, разбивая вязкое молчание. — Есть кто живой?

На крыльцо, вытирая руки о чистый фартук, вышел хозяин — кряжистый мужик с окладистой бородой. Его поклон вышел вежливым, но лишенным всякого подобострастия.

— Милости просим, гости дорогие. Места есть, овса вдоволь. Проходите.

Подойдя вплотную, сотник заглянул мужику в лицо. Спокойные, стальные глаза трактирщика смотрели прямо, без страха — слишком уж уверенно для человека, к которому на двор ввалилась вооруженная орда.

— Ты кто таков? — голос казака звучал глухо. — Где прежний хозяин, Митрич? Я его знал.

— Преставился Митрич, — ровно, не моргнув глазом, ответил бородач. — По весне еще. Я теперь за него. Племянник. Зовут Игнат.

Сотник хмыкнул. Легенда звучала складно, однако инстинкт, отточенный годами службы, подавал тревожные сигналы.

— Проверьте всё, — короткий жест парням не требовал пояснений. — Конюшню, сеновал, погреб. Чтоб ни одной крысы лишней.

Пока казаки рассыпались по периметру, Игнат наблюдал за обыском с едва заметной, снисходительной усмешкой.

— Не доверяете, служивый? Время-то мирное.

— Береженого Бог бережет, — отрезал сотник, не сводя с него глаз.

Из кареты, зябко кутаясь в медвежью доху, выбрался дон Хуан. Уральская сырость, казалось, игнорировала меха, пробираясь под самую кожу.

— Мне комнату. Лучшую, — бросил он на ходу, проходя мимо трактирщика. — И камин растопите. Чтоб пекло, как в аду.

— Будет исполнено, барин. Прошу.

Внутреннее убранство дома встретило их запахом жареного лука и кислого пива. Просторная горница пустовала, если не считать одинокого купца, уткнувшегося носом в кружку на дальнем конце длинного стола.

Дона Хуана проводили в боковую комнату — на «чистую половину». Здесь цивилизация заявляла о себе наличием камина, в жерле которого уже весело трещали дрова, и столом, накрытым свежей скатертью. Скинув плащ на гвоздь и водрузив драгоценную шкатулку на стол, испанец рухнул в кресло, вытянув ноги к огню. Живительное тепло начало медленно растекаться по телу, развязывая узлы напряжения в мышцах.

Тем временем во дворе завершалась инспекция.

— Чисто, — доложил вернувшийся есаул. — На конюшне пара ямщиков, дрыхнут без задних ног. В сарае пусто.

Сотник кивнул, принимая доклад, однако внутренняя пружина тревоги оставалась взведенной.

Игнат, проявив чудеса гостеприимства, выкатил на крыльцо пузатый бочонок.

— Слышь, служивые! — голос его окреп. — Барин ваш велел угостить. За здоровье молодых. Вино доброе, фряжское.

Перспектива халявного вина подействовала на казаков магически. Забыв об усталости, они потянулись к крыльцу, на ходу доставая кружки, но резкий окрик командира заставил их замереть:

— Стоять!

Подойдя к бочонку, сотник ловким ударом кинжала выбил пробку, втягивая ноздрями густой аромат вина и пряностей.

— Налей, — короткий приказ хлестнул, как удар плети.

Игнат, зачерпнув ковшом, щедро плеснул рубиновую жидкость в кружку и протянул ее офицеру, однако тот отрицательно качнул головой:

— Ты пей. Первым.

Двор мгновенно погрузился в вакуум тишины. Ладони казаков привычно легли на эфесы сабель: малейшая заминка, испарина на лбу или бегающий взгляд подписали бы трактирщику смертный приговор. Игнат же, широко усмехнувшись, гаркнул: «Да за милую душу!» — и одним махом, не морщась, отправил содержимое кружки в глотку. Крякнув от удовольствия, он утер усы:

— Эх, хорошо пошла! Не отрава, чай.

Перевернутая вверх дном кружка подтвердила: выпито до капли.

Минуту сотник сверлил его тяжелым взглядом. Трактирщик стоял монументом, не шатался, глаза не закатывал.

— Ладно, — буркнул наконец офицер, пряча подозрительность поглубже. — Верю. Наливай братцам. Но чтоб меру знали! Завтра в путь.

Вино полилось рекой. Уставшие, продрогшие люди жадно глотали тепло, которое мгновенно ударяло в голову, развязывая языки. Громче зазвучал смех, кто-то уже затягивал протяжную песню.

Отойдя в сторону, сотник привалился плечом к коновязи. Осушенная кружка разлилась по жилам приятной, расслабляющей тяжестью, притупляя бдительность. Ленивым взором он скользил по фигурам конюхов, возившихся с лошадьми. Странные работники. Слишком молчаливые. Движения их были скупыми и точными, а руки — лишенными крестьянских мозолей от плуга, зато с характерными отметинами от долгого обращения с поводьями или… холодным оружием?

«Мерещится, — отмахнулся сотник, чувруя, как челюсть сводит в неестественно длинном зевке. — Переутомился. Везде врагов ищу».

В уютном тепле «чистой половины» дон Хуан дождался ужина. Дверь бесшумно отворилась, впуская слугу с подносом: румяная утка, свежий хлеб и графин с тем же самым темным вином. Поставив поднос и отвесив поклон, слуга растворился в тенях коридора.

Испанец наполнил бокал, любуясь густой, рубиновой игрой света в гранях стекла.

— За тебя, Белла, — шепот потонул в треске поленьев. — За твое счастье.

Первый глоток обжег небо сладостью с отчетливым миндальным послевкусием.

За окном, перекрывая шум ветра в верхушках сосен, гремели казачьи песни. Мир вокруг казался безопасным, дружелюбным коконом, где все невзгоды остались далеко позади.

Дон Хуан не мог знать, что в этот самый момент трактирщик Игнат, зайдя за глухой угол дома, с хрипом сунул два пальца в рот, вызывая спасительную рвоту. Драгоценное вино, щедро сдобренное сильнейшим сонным порошком, выплескивалось на сырую землю. Не видел он и того, как «конюхи», переглянувшись, начали извлекать из тайников под сеном увесистые дубинки и мотки веревок.

Ночь плотным саваном опускалась на станцию, скрывая тени, что уже начали сжимать смертельное кольцо вокруг карет.

Горница задыхалась в духоте. Растопленный на совесть камин с жадностью пожирал поленья, выплевывая на железный предтопочный лист снопы искр. Расстегнув ворот, дон Хуан механически отправлял в рот куски еды — сказывалась старая солдатская привычка есть про запас, даже при отсутствии аппетита.

Жалобно скрипнула дверь, и в комнату бочком просочился давешний купец, Прохор.

— Не помешаю, барин? — елейный голос и суетливое комканье шапки вызывали раздражение. — В общем зале дым коромыслом, ямщики гуляют, спасу нет. А у вас тихо, благолепие. Дозвольте в уголке присесть, старые косточки погреть.

Испанец брезгливо поморщился. Одиночество было ему сейчас дороже золота, однако гнать старика на мороз не позволяли остатки христианского милосердия.

— Садись, — кивок на дальнюю лавку вышел коротким, как удар. — Только молчи.

— Благодарствую! — Прохор тенью юркнул к столу, примостившись на самом краю.

Получив молчаливое разрешение, он наполнил свою кружку из графина и замер, гипнотизируя взглядом огонь. Впрочем, обет молчания продлился недолго.

— Слыхали, барин, новости из столицы? — вкрадчиво начал он, словно прощупывая почву. — Наместник-то наш, Алексей Петрович, жениться надумал.

Мышцы дона Хуана закаменели. Тема была не просто личной — священной.

— Слышал.

— Брешут, будто невеста — из немок. Лютеранка, — продолжал нагнетать купец. — Народ, знамо дело, ропщет. Опять цари в чужую веру лезут, словно им православных девок мало.

Медленно, как поворачивается башня орудия, испанец повернул голову. Взгляд его потяжелел, обещая собеседнику крупные неприятности.

— Врут люди, — отчеканил он. — Не немка она. Испанка.

— Да ну? — картинно всплеснул руками Прохор. — Вот те на! Католичка, стало быть? Папистка? Ох, не к добру это. Латиняне — они ж народ ушлый: придут в дом, иконы повыкидывают, свои порядки начнут насаждать.

— Она примет православие, — отрезал дон Хуан, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Уже приняла. И род у нее древнее, чем у любых ваших бояр.

— Род-то древний, — сокрушенно вздохнул купец, качая головой. — Да кровь чужая. Болтают, отец ее — инквизитор был лютый. Людей живьем жег.

Пальцы гранда сжались на ножке кубка с такой силой, что побелели костяшки.

— Кто говорит?

— Да молва идет. Дескать, не за дочь он радеет, а за Папу Римского старается. Чтоб, значит, Русь под ватиканский престол подвести.

Удар кулаком по столу заставил посуду подпрыгнуть, вино выплеснулось темной кляксой на скатерть.

— Молчать! — рявкнул де ла Серда. — Ты смеешь… Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, червь? Я — отец невесты! Я — дон Хуан де ла Серда! И я еду благословить этот брак!

Вопреки ожиданиям, Прохор не отшатнулся и не упал в ноги. Напротив, он разглядывал испанца со странным, почти научным интересом, словно энтомолог — жука.

— Благословить… — протянул он задумчиво. — Или проклясть? Ведь коли она веру сменила, для отца-католика это позор несмываемый. Грех смертный.

Дон Хуан застыл. Слова купца, словно стилет, ударили в самое уязвимое место. Да, формально он принял православие, но душа… Душа оставалась католической, испанской. Вероотступничество дочери было незаживающей раной, с которой он смирился лишь ради ее счастья и величия рода.

— Я люблю свою дочь, — голос прозвучал глухо, словно из подземелья. — И я приму ее выбор.

— А если выбор — смерть? — тихо, почти шепотом спросил Прохор.

Испанец моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Что несет этот дурак?

Желание поставить наглеца на место разбилось о физиологию: язык, внезапно распухший и тяжелый, как свинцовая чушка, отказался повиноваться. Слова застряли в глотке липким комом. Мир вокруг качнулся, контуры камина поплыли, превращаясь в бесформенное огненное пятно.

— Что… — вместо грозного окрика из горла вырвался жалкий хрип. — Что ты…

Взгляд сам собой упал на бокал. Рубиновая жидкость, сладкая, густая, с предательским привкусом миндаля. А затем взгляд метнулся к собеседнику.

Маска добродушного купца слетела с Прохора мгновенно. Исчезла заискивающая улыбка, лицо затвердело, превратившись в камень, а глаза смотрели холодно и расчетливо. Он не сделал ни глотка. Его кубок стоял на столе абсолютно сухим.

— Устал ты, барин, — произнес он, и в голосе вместо купеческой мягкости звякнула сталь. — Спи.

Мозг пронзила запоздалая догадка: ловушка.

Дон Хуан попытался встать — рывком, на рефлексах, как делал это сотни раз в бою. Рука метнулась к эфесу шпаги, висящей на спинке стула, но тело объявило бунт. Ноги подогнулись, будто из них разом вынули все кости, рука бессильно соскользнула с металла.

Гранд рухнул на колени, судорожно цепляясь за скатерть. Посуда с грохотом полетела на пол. Малахитовая шкатулка ударилась об пол, крышка отскочила, и рубины нательного креста сверкнули в отсветах огня зловещими каплями крови.

— Иуда… — выдохнул он на грани сознания.

Тьма, плотная и вязкая, накрыла его с головой. Он рухнул лицом в пыльный ковер.

Андрей Иванович Ушаков — а это был именно он, окончательно смыв с себя личину «Прохора» — медленно поднялся. Холодно взглянув на распластанное тело, он подошел и привычным движением проверил пульс на шее, все как Смирнов учил. Ровный, замедленный. Он обезврежен.

Подобрав шкатулку, начальник Тайной канцелярии аккуратно уложил крест на бархатное ложе и защелкнул замок.

— Доказательство, — констатировал он.

Подойдя к окну, Ушаков рывком распахнул ставни.

Двор утопал в неестественной тишине. Песни смолкли, словно их обрезали ножом. Казаки, отведавшие «щедрого угощения», валялись в живописных позах — на лавках, прямо на земле, у колес телег. Сонный настой Якова Брюса работал без осечек.

Из густой тени конюшни выступили фигуры. Те самые «конюхи» теперь действовали открыто: в руках мелькали веревки, движения были отточенными и быстрыми. Спящих вязали профессионально, изымали оружие, затыкали рты кляпами. Никакой суеты, только чистая механика.

Ушаков удовлетворенно кивнул. Операция прошла чисто.

— Взять его, — бросил он вошедшим в комнату гвардейцам, кивком указывая на испанца.

Охотник стал добычей.

Сознание возвращалось не плавно, а рывком, принося с собой тупую, пульсирующую боль. Затекшие конечности ныли, во рту царила засуха, превратившая язык в кусок наждачной бумаги. Попытка сменить позу успеха не принесла: запястья за спиной стягивала не податливая веревка, а холодная, безжалостная сталь. Кандалы.

Вокруг сгущалась плотная, осязаемая темнота, пропитанная запахами прелой соломы и конского пота. Мир сузился до размеров тесного ящика и бесконечной, выматывающей тряски. Жалобно скрипели рессоры, колеса глухо отбивали ритм по мерзлой земле, увозя пленника прочь от цивилизации.

Это была не его роскошная карета с бархатными подушками. Судя по отсутствию окон и глухим стенкам, его везли в тюремном фургоне.

Он вспоминал. Почтовая станция. Рыжий, вкрадчивый купец. Разговор о дочери, бьющий точно в цель. Вино… Сладкое, густое, с предательским миндальным послевкусием.

Яд. Его опоили.

Сквозь зубы вырвался стон бессильной ярости. Старый, самовлюбленный идиот. Купился на лесть, расслабился, позволил себе поверить в безопасность. Решил, что партия выиграна, и он уже греется в лучах семейного очага.

Семья…

Мысль обожгла. Письмо Изабеллы. Идеальная наживка. Его выманили, как щенка, заставили покинуть неприступную уральскую крепость, лишиться верной охраны и примчаться прямиком в расставленный капкан.

Кто? Тайная канцелярия? Ушаков? Но где логика? Если царь даровал прощение…

Или прощение было лишь частью спектакля?

Холодное, липкое понимание начало просачиваться в мозг. Письмо — фальшивка. Либо… либо Изабелла писала его под диктовку. Под прицелом. Шантаж — древнейший и надежнейший инструмент политики.

«Белла… — шепот растворился в темноте фургона. — Во что они тебя втянули?»

Если дочь предала его добровольно — это крах всего. Если ее принудили — ситуация еще хуже. Она — заложница. А теперь в активе врага оказался и он сам. Неужели угрозы стали реальностью?

Фургон резко качнуло на повороте. Стук колес изменился: вместо мягкой земли под ободами зазвучало что-то твердое.

Слух жадно ловил звуки снаружи. Городской шум, крики торговцев, звон колоколов — все это отсутствовало. Лишь скрип деревьев и завывание ветра.

Они не в Петербурге. Тракт остался позади, кортеж углубился в леса.

Глушь. Идеальное место, чтобы избавиться от тела без свидетелей. Или спрятать так надежно, что не найдет сам дьявол.

Дон Хуан сжал челюсти до скрипа. Сдаваться без боя в его планы не входило. За плечами была Фландрия, за плечами был суровый Урал. Солдат умирает, но не сдается. Он найдет выход, найдет уязвимость в этой схеме.

Внезапно послышались приглушенные голоса, лязг тяжелых засовов.

Задняя дверь распахнулась, впуская внутрь ослепительный свет факела и клуб морозного пара.

— Вылезай, — раздался насмешливый голос.

Грубые руки, схватив за шиворот, рывком вытащили его наружу. Ноги, онемевшие от долгой неподвижности, отказались держать тело, и гранд рухнул в снег.

Его тут же вздернули, заставив встать на колени.

С трудом подняв голову, испанец огляделся. Вместо тюремного плаца или лесной поляны его взору предстал обширный, мощенный камнем двор, зажатый в тиски высоких кирпичных стен. Трубы, вонзаясь в черное небо, изрыгали клубы дыма, а воздух дрожал от ритмичного грохота молотов и шипения пара. Это была не тюрьма — это был гигантский, живой механизм. Фабрика.

На крыльце каменного дома, возвышаясь над мизансценой, замерла фигура, закутанная в темный плащ. Глубокий капюшон скрывал лицо, оставляя видимым лишь блеск глаз, отражающих пляску факельного огня.

По правую руку от него стоял тот самый «купец». Ушаков. Лишенный грима, облаченный в мундир, он выглядел холодным и собранным — истинный хозяин положения.

— Принимай гостя, Андрей Иванович, — произнес человек в плаще.

Голос. Этот голос был знаком до боли, до дрожи в коленях.

Голос Смирнова. Генерала, чью смерть оплакивали и подтверждали.

— Принял, — коротко кивнул Ушаков.

Из горла дона Хуана вырвался звериный рык. Узнавание ударило сильнее, чем кулак.

— Ты! — выплюнул он вместе со слюной.

Смирнов медленным движением откинул капюшон, являя миру свое лицо.

— Я. И имею огромное желание побеседовать с тобой, друг мой.

Короткий кивок в сторону подвала флигеля решил судьбу пленника.

— Уведите его.

Гвардейцы, подхватив испанца под руки, поволокли его к зияющему чернотой проему.

— Я ни в чем не виноват! — крик де ла Серда потонул в грохоте работающих механизмов, пока он тщетно пытался вырваться из стальной хватки конвоиров.

Тяжелые двери подвала захлопнулись, отрезая путь к свободе.

Смирнов остался на крыльце неподвижным изваянием. Его взгляд был прикован к закрытой двери.

— Помни, Андрей Иванович, — произнес он, не оборачиваясь. — Он должен заговорить. А не умереть. Мне нужна правда, а не труп.

— Будет правда, — пообещал Ушаков, и в его тоне не было ни тени сомнения. — К утру он расскажет все. Даже то, о чем сам успел забыть.