Инженер Петра Великого 15

Глава 12

Стены еще деревянного, амбициозно расписанного под мрамор Петропавловского собора вибрировали, принимая на себя сотни голосов. Снаружи, за тонкими переплетами окон, Петербург сковали первые заморозки, внутри же, разогретый дыханием толпы и жаром бесчисленных свечей в паникадилах, было душновато. Напряжение ощущалось почти физически, покалывая кожу. Зажатые в третьем ряду придворной массовки, мы с Анной — я в парадном синем кафтане, она под защитой наброшенной на плечи тяжелой собольей шубы — наблюдали за финальным актом этой драмы. В театре истории нам достались козырные места в партере, однако роль выпала исключительно зрительская.

В центре храма, на расстеленном поверх ледяных каменных плит красном бархате, расшитом золотыми имперскими орлами, застыли главные действующие лица. Два мира, две судьбы, насильно спаянные в единую цепь железной политической волей и личной трагедией.

Парадный белый мундир Преображенского полка сидел на Алексее безупречно, хотя и выглядел чужеродным каркасом, в который поместили живого человека. Золотые позументы, тяжелые эполеты, перечеркивающая грудь орденская лента — вся эта мишура казалась броней, так и не приросшей к телу. Царевич вытянулся в струну, словно находился на плацу под прицелом отцовского взгляда. В пляшущем мерцании свечей его лицо хранило абсолютную статику. Так выглядит спокойствие фаталиста, уже рассчитавшего траекторию падения и принявшего неизбежность удара о землю.

Рядом, олицетворяя собой смирение и восторг, стояла Изабелла. Теперь — Мария Ивановна. Новое имя, данное при крещении, звучало непривычно мягко для дочери гордого испанского гранда, зато отчество намертво привязывало ее к новой родине, работая надежнее кандалов. Платье из тяжелой серебряной парчи, щедро расшитое речным жемчугом — шедевр московских золотошвеек и щедрый дар Екатерины, — превращало хрупкую фигуру невесты в драгоценную статуэтку. Длинный шлейф, поддерживаемый пажами, тянулся следом подобно лунной дорожке на темной воде. Тончайшая, почти эфемерная фата скрывала черты лица, однако дрожь рук, судорожно сжимающих толстую венчальную свечу, выдавала бурю внутри. Горячий воск капал на белые перчатки, впрочем, она пребывала в том состоянии аффекта, когда боль от ожогов просто не регистрируется сознанием.

Обряд вел сам Стефан Яворский, местоблюститель патриаршего престола. Его мощная фигура, облаченная в золотую ризу, возвышалась над молодыми подобно скальному утесу. Бас митрополита рокотал под деревянным куполом, резонируя от стен и заставляя вибрировать стекла в высоких узких окнах.

— Венчается раб Божий Алексий рабе Божией Марии…

Слова звучали ударами молота. Петр, стоявший рядом с Екатериной и державший венец над головой сына, выполнял свою функцию с точностью главного архитектора, закладывающего краеугольный камень в фундамент династии. Подчинив церковь, царь превратил священнодействия в регламент, а священника — в чиновника в рясе, чья задача сводилась к скреплению земного договора небесной печатью.

Хор грянул «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Чистые, сильные голоса певчих взмыли вверх, смешиваясь с дымом ладана.

Взгляд Алексея оставался прикованным к невесте. В его глазах читалась любовь. Однако к этому чувству примешивалась темная, тяжелая тень знания. Ему была известна переменная, скрытая от Изабеллы. Он прекрасно понимал, что ее отец, занимающий сейчас почетное место в первом ряду, прибыл сюда отнюдь не по зову сердца, а под конвоем невидимых стражей.

Яворский поднес новобрачным общую чашу. В момент, когда пальцы Алексея коснулись золоченого края, произошел едва уловимый сбой — микросекундная заминка, дрожь руки, выдающая животный страх перед содержимым сосуда, словно вино могло мгновенно трансмутировать в яд. Сделав над собой усилие, царевич все же отпил и передал чашу супруге.

Изабелла припала к вину, замечая перед собой только любимого мужа. Тени, сгустившиеся за его спиной, оставались для нее вне зоны видимости.

Фундамент этого союза покоился на крови. Я, не слишком-то верящий в высшие силы, все же обратился с мысленной просьбой к Тому, кого здесь славили, — чтобы эта кровь не проступила пятнами на их белоснежных одеждах.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что мое попаданство служит единственной цели — сделать главный проект, такого Алексея. Не того, что был забитым и трусливым, а этого. Алексей — мой главный проект в этом мире.

Среди высшей знати, в первом ряду, выделялся человек в черном, строгом камзоле, создающем резкий контраст с пестрой придворной толпой.

Дон Хуан де ла Серда. Отец невесты. Ныне — Иван де ла Серда, православный боярин, хоть и лишенный бороды.

Время и стресс не пощадили его. Старик не сводил глаз с дочери. Слез не было — грандам не положено демонстрировать слабость на публике. Зато в его взгляде читалась такая бездонная, немая тоска, от которой у любого нормального человека мороз прошел бы по коже.

По бокам от него стояло двое офицеров — типичные волкодавы Ушакова. Они не отходили от «дорогого гостя» ни на шаг, став его второй тенью.

Скользнув взглядом по толпе, Алексей встретился глазами с тестем.

Воздух между ними заискрил. Странный момент безмолвного диалога жертвы и палача, где роли перепутались до полной неузнаваемости.

Царевич наклонил голову. Едва заметно, на грани восприятия.

И старик ответил коротким, сдержанным поклоном.

Петр и Екатерина продолжали держать венцы. Царь, нависающий над алтарем подобно гранитной скале, выглядел измотанным — темные круги под глазами выдавали хронический недосып и груз государственных дум, — однако результат его явно устраивал. В его взгляде светилось удовлетворение: династия продолжена, сын пристроен, назревающий международный скандал задушен в зародыше. Екатерина же, сияющая в своем парчовом платье, смотрела на пасынка с неподдельной материнской теплотой, словно забыв об отсутствии кровного родства.

— Исаие, ликуй… — грянул хор, и мощная звуковая волна ударила в грудь, синхронизируя сердцебиение с ритмом древнего напева.

Профессиональная деформация заставила меня оценить акустические свойства деревянного сруба. Они оказались великолепными. Голоса не терялись под сводами и не дробились паразитным эхом, они плотно заполняли собой весь объем, создавая удивительное ощущение мощи.

Стефан Яворский, чья золотая риза ловила и усиливала каждый отблеск свечей, повел молодых вокруг аналоя. Три круга. Замкнутый цикл. Символ вечности и бесконечного маршрута, который им отныне предстояло прокладывать в одной упряжке. Ступая по ковровой дорожке, они двигались в торжественном замедленном ритме, и звук их шагов тонул в плотном потоке хорового пения. Алексей держал Изабеллу за руку.

Следом поднесли общую чашу. Серебряный потир, вино пополам с водой. Жизнь и смерть в одном флаконе. Сделав три глотка, царевич передал чашу жене. Изабелла пила жадно, не разрывая зрительного контакта с мужем, словно пила не вино, а его присутствие.

Изабелла-Мария сияла, излучая люмены чистого, незамутненного счастья. Ни тени сомнения. Для нее этот день стал точкой абсолютного триумфа. Она искренне верила в свершившееся чудо, не подозревая, что один из самых дорогих ей людей — лишь заложник чести другого.

Когда Яворский снял венцы, и обряд завершился под сдержанный гул поздравлений, статика сцены нарушилась.

Дон Хуан де ла Серда ожил и подошел к дочери. Объятие вышло отчаянным, будто старик вот-вот сломает ей ребра в попытке защитить от всего мира. Его пальцы, вцепившиеся в плечо новобрачной, побелели, безжалостно сминая драгоценную парчу, плечи предательски дрогнули. Быстрый, страстный шепот на испанском скользнул ей в ухо.

Отстранившись и выпрямив спину, он повернулся к Алексею. В черных провалах его глаз читалась гремучая смесь боли и, как ни странно, уважения. Рука гранда протянулась для рукопожатия.

Алексей ответил крепко, жестко.

— Добро пожаловать в семью, отец, — произнес Алексей.

В этом слове — «отец» — прозвучала констатация нового статуса, гарантийное обязательство, обещание беречь ту, ради которой они оба пошли на сделку с совестью.

Выход из собора оказался подобен прыжку в прорубь. После душного, пропитанного сладким ладаном полумрака храма, уличный воздух казался жидким азотом. Над Петропавловской крепостью надрывались колокола; их звон, тяжелый и торжественный, акустическим ударом сбивал с башен ворон. Птицы черными хлопьями взмывали в низкое серое небо, оглашая окрестности тревожным карканьем в ответ на людское ликование.

Площадь зашумела при появлении царской семьи. Раскатистое «Ура!» шло волной, рикошетя от стен бастионов. Шапки летели вверх, люди истово крестились, плакали, смеялись. Империя гуляла. Толпа наблюдала красивую, лубочную сказку: Наследник женился, Император благословил, благодать сошла на землю. Им было невдомек, что за кулисами этой пасторали дежурят люди с остро наточенными ножами.

Придерживая Анну под руку, я помогал ей спускаться по ступеням паперти. Она ступала осторожно, балансируя в тяжелой шубе, ее лицо оставалось спокойным и светлым.

— Красиво, — тихо произнесла она, сканируя взглядом счастливую толпу. — Как в старинной песне.

— Красиво, — согласился я, чувствуя, как мороз начинает всерьез прихватывать щеки.

Мы упали на сиденья саней. Кони, застоявшиеся на морозе, всхрапнули и, повинуясь команде кучера, рванули с места, взметая облака снежной пыли. Полозья жалобно заскрипели, набирая скорость.

Дворец в котором отмечался свадебный пир работал с критической перегрузкой, напоминая разогнанный до предела механизм. Шум от гремящей музыки и сотен голосов глушил мысли, паркет вибрировал под ритмичными ударами каблуков. Лавируя в этом хаосе, раздавая дежурные кивки «полезным людям» и механические улыбки дамам, я сканировал пространство.

Искомый островок стабильности обнаружился в дальнем углу зала, у высокого окна, за стеклом которого синела морозная ночь. Там, дистанцировавшись от бушующего моря придворной суеты, сгруппировалась весьма специфическая компания.

«Смирновский клуб», как его успели окрестить при дворе.

Мои живые трофеи. Интеллектуальный спецназ, который я, используя все доступные рычаги, выдернул из уютной Европы, предоставив им финансирование и карт-бланш на творчество.

Готфрид Лейбниц, Андреас Шлютер, Мария Сибилла Мериан, Фон Чирнхаус и еще ряд деятелей. Левенгук, голландец, привыкший смотреть вглубь материи, педантично протирал батистовым платком линзы.

Мое приближение всколыхнуло «клуб».

Они сфокусировались на моей фигуре. Странная, полная недосказанности мизансцена. За прошедшие месяцы наши траектории пересекались лишь по касательной, пока я, скрытый за аватаром «графа Небылицына», занимался вопросами выживания, войны и большой политики. Для большинства из них генерал Смирнов оставался красивой легендой, героически погибшим военачальником, а Небылицын — просто эксцентричным кошельком.

Однако ученые — публика наблюдательная, профессионально заточенная на анализ данных и поиск закономерностей. Сопоставив все данные, они давно сделали соответствующие выводы. Маска богатого чудака для них стала прозрачной, открывая истинную суть.

В их взглядах читалось понимание, смешанное с легкой иронией. Они знали исходный код. Знали, что система «Смирнов» всё еще онлайн. Но социальный протокол требовал соблюдения правил игры.

— Ваше Сиятельство, — первым нарушил молчание Лейбниц. Он отвесил изящный поклон, в его умных глазах заплясали лукавые искорки. — Какая честь. Мы наслышаны о вашей… гм… фанатичной любви к наукам. Говорят, в прозорливости вы не уступаете покойному генералу Смирнову. Невероятное совпадение, не находите?

— Природа допускает любые совпадения, — ответил я. — Мы с генералом одной группы крови. И мышление у нас схожее. Я бы даже рискнул сказать — идентичное.

— Поразительно, — резюмировал Левенгук, поднимая линзу к свету и рассматривая меня сквозь стекло, словно я был неизвестным науке видом микроорганизма. — Я бы сказал, феноменально. Впрочем, в России, как я погляжу, нарушение законов природы — норма. Здесь мертвые возвращаются в строй.

Мы рассмеялись. Лед официоза рассыпался. Партия в «угадай кто» завершилась технической ничьей. Они приняли меня — в любом интерфейсе. Имя для этих людей значило куда меньше, чем функционал и ресурсы.

— Скажите, граф, — Лейбниц понизил голос до уровня конфиденциального шепота, маневром отсекая нас от лишних ушей. — Ваши связи с Европой… он же есть? Вы отслеживаете настроения?

— Зависит от того, что именно вас интересует, — осторожно парировал я.

— Мой друг. — На лице философа проступила печать подлинной тревоги. — Мы уехали в последний момент перед штормом. Там активировались гонения. В университетах идут чистки: Святая Инквизиция на пару с тайной полицией прочесывают ряды в поисках «еретиков» и «пособников московитов». Книги пока не жгут, но изучают с опаской. Людей науки либо изолируют в крепостях, либо забирают для военных нужд.

— Кто?

— Император. И королева Анна. Они начали охоту за головами. Собирают ученых, как мы собираем образцы в лесу. Европа осознала отставание. Им нужны ваши машины, ваши технологии.

Левенгук, словно заправский иллюзионист, извлек из глубокого кармана камзола тускло блеснувший предмет.

— Российская империя, как я погляжу, делает невозможное обыденным. Взгляните-ка, граф. Этот образец я добыл прямо из вашей Невы.

Он протянул мне микроскоп — простую латунную трубку, тяжелую и холодящую ладонь. Стоило прильнуть к окуляру, как привычная реальность бального зала с его шумом и запахами перестала существовать, отсеченная жесткими границами оптики. В дрожащем круге света разворачивалась биологическая драма библейского масштаба. Мутная капля невской воды оказалась перенаселенным мегаполисом: мириады крошечных существ — инфузории, бактерии, простейшие — метались в хаотичном броуновском движении, яростно пожирали соседей и делились с пугающей, почти промышленной эффективностью. Целая вселенная, замкнутая в объеме булавочной головки. Вселенная, о существовании которой человечество до сего дня пребывало в счастливом неведении.

Оторвавшись от прибора, я ощутил странное головокружение — эффект темпорального диссонанса. Человек двадцать первого века, выросший в мире антибиотиков, стерильных боксов и электронных сканеров, сейчас смотрел на фундамент микробиологии сквозь призму восемнадцатого столетия. То, что для моего времени стало банальной строчкой в школьном учебнике, здесь, среди париков и свечей, ощущалось как прикосновение к божественному замыслу. Или к дьявольскому — зависит от точки зрения. Для них это была чистая магия, откровение, срывающее покровы с мироздания.

— «Анималькули», — благоговейный шепот Левенгука прорезал тишину. — Зверьки. Они повсюду. В речной воде, в черноземе, даже на наших зубах. Мы дрейфуем в океане невидимой жизни, граф, даже не подозревая об этом.

— Страшно представить, какой зоопарк циркулирует в голубой крови монархов, — усмехнулся я, возвращая латунный тубус владельцу.

Меня напрягала информация из Европы. Гонка вооружений переключилась на следующую передачу — самую опасную. Началась охота за интеллектуальным ресурсом. Европейские монархи, получив несколько болезненных уроков, наконец осознали: проигрыш обусловлен дефицитом не штыков, а инженерных решений. До них дошло, что мои паровозы, ракетные станки и химические заводы имеют мало общего с чудесами, являясь продуктом точного, холодного математического расчета. И теперь этот расчет пытаются украсть, перекупить или, на худой конец, скопировать методом обратного инжиниринга.

Я опережал их эпоху на столетия. Мои технологии были контрабандой из будущего, артефактами иной цивилизации. Однако наука — штука универсальная, она не терпит монополии. Это метод, алгоритм познания. Если противник начнет копать в нужном направлении, если соберет своих Ньютонов, Лейбницев и Гуков в одном закрытом бюро, поставив перед ними единственную задачу — «разобрать русского медведя на запчасти», — они неизбежно сократят разрыв. Инерция мышления преодолима, это вопрос времени и ресурсов.

Я заметил Якова Брюса. Прорезав толпу придворных как ледокол, Звездочет без лишних церемоний положил перед царем сложенный лист бумаги. Вид у фельдмаршала был такой, словно он лично увидел в телескоп конец света. Я поспешил к нему и услышал его слова:

— Из Вены, Мин Херц. Срочная депеша.

Петр, секунду назад смеявшийся над какой-то шуткой Екатерины, мгновенно сменил выражение лица. Веселье слетело с него, как шелуха. Выхватив бумагу, он впился взглядом в строчки, и с каждой прочтенной фразой его лицо все больше напоминало гранитный барельеф.

Резкий жест руки потребовал тишины. Скрипач, не заметивший знака, продолжал выводить жизнерадостный пассаж, но яростное шиканье свиты заставило его смычок замереть в воздухе.

— Алексей! Граф!

Мы выдвинулись к столу. Меншиков тоже придвинулся поближе, превратившись в слух.

— Читайте, — бросил Петр, и в этом коротком слове лязгнул металл.

Листок, переданный мне, оказался тончайшей папиросной бумагой — классический носитель для голубиной почты или тайника в двойном дне табакерки. Беглый анализ текста заставил внутренности сжаться в ледяной узел.

Сухие цифры отчета кричали о надвигающейся катастрофе. Коалиция завершила мобилизацию. Сто тысяч штыков, регулярные части, элита: австрийские гренадеры, английская морская пехота, профессиональные наемники со всей Европы. Арсеналы Вены и Лондона выпотрошены подчистую. Они отлили новые пушки — тяжелые, дальнобойные осадные орудия. Им удалось скопировать наши кремневые замки — грубая, кустарная работа, но убивать она будет исправно. В английских доках концентрируется флот, лес мачт закрывает горизонт. План утвержден окончательно: удар весной, синхронизированный с таянием снегов.

Финальным аккордом шла цитата из перехваченной переписки герцога Мальборо: «Русский медведь спит в берлоге, убаюканный миром и лестью. Мы разбудим его штыком в бок. И снимем шкуру раньше, чем он успеет открыть глаза».

Я молча передал шифровку Алексею. Царевич пробежал глазами текст, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию. Он, как и я, видел за этими сухими строчками не просто перемещение войск, а гигантский каток, готовый расплющить его страну.

— Спит, значит? — голос Петра упал до опасного шепота, в котором клокотала ярость разбуженного вулкана. — Медведь спит.

Царь обвел нас взглядом, в котором плясали тяжелые отсветы грядущих пожаров.

— Они полагают, мы тут только свадьбы гуляем да водку пьем. Решили, что мы расслабились, жиром заплыли. Забыли запах горелого пороха.

— Пусть пребывают в этой иллюзии, — отозвался я, чувствуя, как страх вытесняется холодным, расчетливым азартом шахматиста перед решающей партией. — Сон будет коротким. А пробуждение станет для них летальным.

— Сто тысяч… — протянул Меншиков, нервно почесывая гладко выбритый подбородок. В глазах Светлейшего мелькнул животный ужас купца, рискующего потерять все активы разом. — Силища. Это ж какую прорву ртов кормить надо… И сколько свинца в нашу сторону полетит.

— Сила, — согласился Алексей, но в его голосе звучал холодок технического превосходства. — Вот только вектор этой силы направлен в прошлое. Александр Данилович, вы мыслите категориями линейной тактики. Они идут на нас с мушкетами, скорострельность которых — выстрел в минуту при идеальной погоде. Мы же встретим их плотностью огня «Шквалов», превращающих пехоту в фарш еще на дистанции развертывания. Пока они будут стирать ноги в кровь на марше, мы перебросим десант на бронированных «Бурлаках». Они волокут пушки на конной тяге, надрывая спины, а у нас — самоходные батареи и ракеты, способные накрыть цель за горизонтом.

Он повернулся к отцу, выпрямляясь:

— У нас сорок тысяч гвардии, отец. Отборной, прошедшей переподготовку. Сотни «Бурлаков» — подвижных дотов, неуязвимых для ядер. Пятьдесят «Горынычей» — это огненный шторм, сжигающий все живое. И сотня «Катрин» в небе — воздушная атака вскроет их карты и сожжет склады еще до генерального сражения. Это не армия, государь. Это гигантский молот.

— Успеем ли? — Петр уже склонился над воображаемой картой, просчитывая логистику. — До распутицы? Собрать все в кулак, подвезти боеприпас, наладить линии снабжения?

— Успеем, — отрезал я, мысленно переключая режим работы заводов на аварийный. — Предприятия переходят на круглосуточный цикл. Газовые рожки будут освещать цеха всю ночь. Люди забудут про сон. Мы выкуем эту победу, пока они чистят пуговицы на мундирах.

Алексей поднял кубок. В его глазах я не нашел страха — только жесткое предвкушение работы, к которой его готовили всю жизнь.

— За пробуждение, — произнес Наместник. — Весна обещает быть жаркой.

Зал, уловив перемену, загудел. Люди кожей чувствовали: праздник закончился.

За высоким окном падал первый снег, укрывая Петербург обманчиво мягким белым одеялом. Но под этим покровом уже начинало биться, разгоняя давление в котлах, стальное сердце Империи, готовой к смертельному прыжку.