Инженер Петра Великого 15

Глава 22

Ледяной ветер Северного моря с остервенением бился в остекление рубки, выискивая малейшую щель, чтобы выкрасть последние крохи тепла. За кормой, растворяясь в серой мгле, осталась Англия, наверняка проклинающая день моего рождения на всех доступных диалектах. Лондон превратился в воспоминание — дымящееся пятно, укрытое желтым химическим саваном.

Эйфория победы выветрилась довольно быстро.

Склонившись над штурманским столом, я изучал сводку, которую сунул мне старший механик Кузьмич — угрюмый, немногословный мужик, который по канату переполз в нашу Катрину. Он явно безумец. Мало того, что там холодно, он еще и споро и уверенно выполнил это действие. Просто безумец.

— Семь бортов, Петр Алексеевич. Семь «подранков».

Палец механика уткнулся в список, оставляя масляный след.

— У четвертого клапан травит, газ уходит со свистом. Двенадцатый жрет батареи так, что никаких запасов не хватит. Восемнадцатый… там каркас повело после шторма, скрип стоит жуткий, душу вынимает.

За бортом открывалась удручающая картина: эскадра шла рваным, нестройным порядком. Поврежденные машины, проседая по высоте и отставая, вынуждали всю группу сбрасывать скорость, превращая нас в караван подбитых верблюдов, ползущий сквозь бурю.

Впереди лежали сотни километров пути над враждебной землей.

Поврежденные корабли погубят экспедицию. Мы просто сожжем топливо, пытаясь держать строй, и упадем где-нибудь под Берлином, на радость пруссакам. Бросить их в море, обрекая экипажи на смерть? Исключено.

Требовалось иное решение.

Подойдя к карте Европы, я скользнул взглядом на юг. Франция. Там, в Париже, сидит де Торси, ныне величаемый королем Жаном. Наш «сукин сын», получивший корону из наших рук.

Разумеется, Франция едва дышит после гражданской войны, погрязнув в интригах и бардаке. Тем не менее, это суша. Надежная крыша над головой. Единственный шанс.

— Федька! — окликнул я пилота. — Разверни-ка карту Франции.

Полотнище с шелестом легло на стол.

— До Парижа дотянут? — я перевел взгляд на Кузьмича.

Механик задумчиво пожевал губу, оценивая риски.

— При попутном ветре… Если скинут весь оставшийся… Должны дотянуть. На одном честном слове.

— Значит, утверждено.

Устроившись за столом, я макнул перо в чернильницу. Нужно составить такое послание, которое заставит короля Жана принять наших парней, накормить, спрятать и при этом рассыпаться в благодарностях.

Перо заскрипело по бумаге, выводя резкие, размашистые буквы.

'Его Величеству Королю Франции…

Сир.

К вам обращается граф Смирнов, подданный Петра Великого, чьи усилия однажды помогли вам обрести корону. Сегодня пришло время вернуть долг.

Мои корабли, потрепанные в славной битве с нашим общим врагом — Англией, нуждаются в гавани. Я направляю к вам семь вымпелов. Примите их. Укройте. Обеспечьте моих людей хлебом и кровом.

Эти корабли являются символом нашей с вами силы и нерушимости нашего союза.

Сохраните их. И помните: троны стоят прочно лишь при поддержке верных друзей с тяжелыми кулаками.

С величайшим уважением к Вам, Петр Смирнов'.

Запечатав письмо, я протянул пакет пилоту.

— Передать на борт командира четвертого. Приказ: идти на Версаль. Садиться прямо перед дворцом. Нагло, напоказ. Чтобы у де Торси исчезла сама возможность отвертеться.

— Понял, — кивнул Федька. — Исполним.

Спустя десять минут весь флот знал о приказе на разделение. Семь огромных сигар, тяжело переваливаясь, начали отворот на юг. Провожая их взглядом, я гадал о судьбе экипажей. Примут ли их? Или сдадут англичанам, покупая себе передышку? Ответа не было, зато у парней появился шанс выжить.

— Прощайте, братцы, — прошептал я. — Свидимся.

Оставшиеся двадцать три машины — стальное ядро эскадры — сомкнули строй. Линия стала плотнее, злее. Сбросив балласт в виде «хромых уток», мы могли выжать из моторов полную мощность.

Куда? В Петербург? Слишком далеко, да и бессмысленно. По плану маршрут был иным. Война гремела на Юге. Петр увел армию к Азову, где сейчас решалась судьба всей кампании. Нам нужно туда. На соединение.

— Курс — Восток-Юго-Восток! — разнеслась моя команда. — На Азов. Высота — тысяча. Режим максимальной экономии.

Эскадра послушно легла на новый курс.

Под нами проплывала Европа. Земли, бывшие глубоким тылом врага, сегодня превратились в проходной двор. Облака редели, открывая панораму внизу.

Обычный перелет превратился в стратегическую разведку. Мы шли буквально «по головам» врага, отмечая детали, скрытые от генералов на земле. Увиденное внизу начинало всерьез тревожить.

— Игнат, — обернулся я к нашему «неуклюжему» члену экипажа. — Готовь журналы. Фиксируй всё: каждый обоз, полк, любой подозрительный дымок. С этой минуты мы — глаза Государя.

— Слушаюсь, барин.

Гул моторов и привычная вибрация стали нашим пульсом. Мы уходили на восток, в погоню за солнцем.

Эскадра описывала огромную дугу, петлей стягиваясь над телом Европы, подобно волчьей стае, обходящей загон. Маршрут пролегал через ключевые узлы тыла Коалиции сознательно игнорируя кратчайшие прямые пути ради разведки. По крайней мере в тех пределах, что позволяли Катрины в своем состоянии.

Полтора километра под килем. Идеальная высота: шальная пуля потеряет убойную силу, зато качественная женевская оптика позволит без труда различить цвета мундиров.

Часы у перископа сливались в бесконечность. Сменяя Игната, я до рези в глазах всматривался в окуляры, не в силах оторваться. Внизу, как на ладони, лежала истинная карта войны, недоступная ни одному штабному генералу.

Германия виднелась аккуратными полями, игрушечными городами с островерхими крышами и дорогами, прямыми, словно стрелы. Правда вместо ожидаемых рек людей, полков и бесконечных обозов, питающих армию вторжения как кровь — рану, внизу царил хаос.

Дороги заполнило бессмысленное движение. Разрозненные отряды, вместо марша на восток, откатывались на запад или вовсе разбредались по хуторам, теряя всякое подобие строя.

— Что за чертовщина? — пробормотал я, выкручивая маховик фокусировки.

Предгорья Силезии принесли разгадку. В широкой долине обнаружилась цель моих поисков: огромный лагерь, ощетинившийся палатками, коновязями и артиллерийским парком. Навскидку — свежий десятитысячный корпус. Судя по флагам — баварцы, предназначенные для усиления Савойского.

И все же они стояли на месте.

Команда на снижение до тысячи метров прозвучала рискованно, но ситуация требовала ясности. Мы зависли над долиной.

Лагерь был суетливым, тысячи муравьев в синих мундирах высыпали из палаток, задирая головы к небу. Кажется, нас заметили.

Я внутренне сжался, готовясь к залпу и в шаге от приказа на набор высоты. Однако вместо грохота канонады нас встретила тишина. Оптика выхватывала бледные пятна лиц и мечущихся офицеров, их сабли рассекали воздух в тщетных попытках восстановить порядок. Солдаты бросали оружие, падали на колени или бежали к лесу.

Армейская дисциплина рассыпалась на глазах.

— Они боятся, — тихо констатировал Федька, глядя вниз. — До смерти боятся.

Слухи опережают даже дирижабли. Весть о том, что «небесные дьяволы» испепелили Лондон и Тауэр, добралась сюда? Не быстро ли? Страх парализовал этот корпус, заставив их замереть в глубоком тылу под тенью грядущего возмездия.

— Пиши, Игнат, — диктовал я, не отрываясь от окуляра. — Квадрат сорок семь. Десять тысяч пехоты. Боеспособность нулевая. Движение отсутствует.

Мы прошли над лагерем. Страх сделал всю работу за нас.

Впрочем, ситуация разнилась. Под Брно обнаружилась колонна австрийцев. Эти двигались — угрюмо, плотно сбившись на тракте. Дисциплина Габсбургов еще держала их в узде, хотя темп марша казался мучительно медленным, а обоз выглядел откровенно жалко.

— Тылы пустые, — резюмировал Игнат. — Жрать им нечего.

Интенданты, вероятно, воруют или просто не могут закупить провиант.

Полет выматывал. Холод проникал под мех, въедался в кости и даже в мысли. Мы жались к выхлопным трубам, рискуя угореть, и литрами пили горячий сбитень, но тепло моментально улетучивалось.

Техника стонала. Двигатели, работающие на пределе ресурса, требовали ежеминутного внимания.

На правом бортовом, повиснув на страховочном поясе над бездной, Кузьмич менял батареи. Ледяной ветер, казалось, промораживал механика.

Понятие ПВО отсутствовало в их лексиконе, однако шальной выстрел из крепостной пушки, чей лафет догадался бы подкопать сообразительный капитан, оставался реальной угрозой.

Каждый километр на восток приближал нас к своим, к Азову, и одновременно — к линии фронта. Там, где серая дымка горизонта сливалась с землей, кипела настоящая война.

Глядя на карту, я осознавал, что наш груз для Петра стал ценнее бомб — мы несли знание. Информацию о том, что за спиной армии вторжения разверзается хаос. Стоит нам выдержать первый удар, перемолоть авангард, и дальше откроется пустота. Разброд. Бунтующие тылы.

Под килем проплыли крыши австрийских деревень.

Игнат клевал носом над картой, механики, свернувшись калачиком на грудах ветоши, урвали несколько минут чуткого сна у топливных баков.

За иллюминатором проплывали облака, служа экраном для событий последних суток.

Я то и ело возвращался к результату своего рейда. Лондон, укрытый желтым саваном. Люди, ползающие на карачках, гвардейцы, срывающие мундиры ради глотка чистого воздуха, и бумага, падающая с неба густым снегопадом.

Лондон мы пощадили. За исключением Тауэра — тут спасибо Игнату. Зато мы сделали с ним кое-что пострашнее: унизили.

Придворным летописцам придется поломать голову над названием для этого дня. «Битва при Темзе»? «Огненный шторм»? Вряд ли. Народная память едка и беспощадна, так что в историю это войдет скорее как «День Большой Блевоты» или «Смердящий вторник».

Великая Империя, Владычица морей, захлебнулась в собственных нечистотах. Королева Анна, бегущая из дворца с надушенным платком у лица, лорды Парламента, в драке за место в карете теряющие парики — все ради того, чтобы оказаться подальше от невыносимой вони.

Сцена вышла одновременно пугающей и комичной.

Совесть молчала. Мой пацифизм остался в другом времени, а знание настоящей истории, вынесенное из двадцать первого века, только подливало масла в огонь. Величие Британии всегда стояло на трех китах: грабеже колоний, узаконенном пиратстве и геноциде.

Эти прагматичные игроки, привыкшие передергивать карты и прикрывать шулерство словами о «цивилизации» и «бремени белого человека», уважали только силу. И я предоставил им этот аргумент. Остров перестал быть крепостью, а их комфорт оказался хрупким.

Внезапно сознание выудило из глубин памяти полузабытый эпизод.

Двадцать первый век. Сибирь. Завод.

Визит важных, улыбчивых американских инвесторов, уверенных в себе хозяев жизни. Мы, согласно традиции, расстелились перед ними ковром: банька, пиво, раки. Один из гостей, рыжий здоровяк Майкл, раскрасневшись после парной, разоткровенничался.

— Знаешь, Алекс, — заявил он задумчиво. — Я вчера зашел в ваш собор. И испытал очень странное чувство.

Помолчав, он подобрал нужное слово:

— Неуютно. На тебя давит величие. Полумрак, свечи, строгие лики, отсутствие скамеек… Ты стоишь час, два, спина ноет, ноги гудят. Чувствуешь себя песчинкой.

Майкл поднял на меня серьезный взгляд.

— Этот Храм возведен исключительно для Бога, Алекс. Человек — проситель, его физический дискомфорт только подчеркивает величие Хозяина дома. Смысл пребывания там — в служении и смирении.

Сделав глоток пива, он продолжил:

— Наши же церкви — это Храмы для Человека, спроектированные ради его душевного спокойствия. Свет, простор, скамейки с мягкими подушечками, климат-контроль. Пастор шутит, хор поет веселые гимны. Ты приходишь расслабиться и получить удовольствие. Бог там выступает в роли доброго соседа, заглянувшего помочь с ипотекой.

Тогда я посмеялся над его словами. Но здесь, в небе над Европой, пришло осознание.

Вот он — настоящий разлом.

Война за территории отошла на второй план, превратившись в битву менталитетов. Запад кропотливо возводит мир, заточенный под удобство тела — рациональный, понятный супермаркет, там выгода стала мерилом истины.

Русский же менталитет, впитанный мною здесь, ищет иного: Смысла. Служения. Идеи. Нам тесно в стерильном мире комфорта. Душа требует «стояния в храме», преодоления, готовности терпеть лишения и голод ради высшей цели, ради Правды.

Символическое сожжение Тауэра и отравленный лондонский воздух должны были преподать им урок: комфорт ничего не стоит без силы духа. Золото, на которое они уповали, не спасает от запаха разложения.

Я отстаивал священное право России оставаться собой — самостоятельной, колючей, неудобной силой, отвергающей роль покладистого партнера.

— Петр Алексеевич? — голос Федьки вырвал меня из задумчивости. — Вы что-то сказали?

— Нет, Федя. Мысли вслух. Вспомнил одного любителя мягких скамеек.

— Кого? — не понял пилот.

— Да был один…

— Батареи снова на исходе, — доложил Федька, возвращая разговор в практическое русло.

— Тяни. Обязаны дотянуть.

Внизу простиралась аккуратная, расчерченная по линейке, уютная и безнадежно чужая Европа. Взаимопонимание между нами невозможно, слишком глубока пропасть. Однако сейчас правила диктовали мы.

Желание сделать из нас слуг разбилось: мы пришли в их дом, положив ноги на стол, и заставили считаться с этим фактом. Эта мысль придала сил. Я знал, за что воюю.

За право быть неудобным.

Сменившийся на боковой ветер, будь он проклят, окончательно спутал навигацию, снося эскадру к югу, к отрогам Альп.

Игнат сыпал проклятиями над картой, безуспешно пытаясь привязаться к местности. Горы внизу уступили место холмам, а затем — широкой долине, прорезанной руслом великой реки.

— Дунай, — прохрипел штурман, вонзая циркуль в бумагу. — Точно он. Только вот… Нас снесло. Верст на двести.

— Куда?

— К Вене.

Я вздохнул. Вена. Столица Империи. Логово зверя. И боезапас весь израсходован.

Вместо запланированного маршрута по тайному сбору сведений, мы вывалились прямиком на парадное крыльцо врага. Пустые и без бомб.

— Уходим на север! — скомандовал я. — Резко!

— Поздно, — мрачный голос Федьки прозвучал как приговор. — Вон она. Прямо по курсу.

Бинокль выхватил из дымки очертания огромного города. Шпиль собора Святого Стефана протыкал небо, ощетинившееся крепостными стенами и бастионами.

Однако привычный пейзаж искажали черные, жирные столбы дыма. Даже сквозь надсадный рев моторов пробивалось далекое, глухое ворчание, не оставляющее сомнений.

Канонада.

— Там бой! — крикнул наблюдатель.

Бой под Веной? Кто? Прорыв турок через Балканы? Венгерский бунт? Невозможно.

По мере приближения оптика открывала детали предполья, заставившие меня забыть, как дышать.

Холмы вокруг города оккупировала армия.

Склоны виноградников зигзагами резали свежие линии траншей, а артиллерийские батареи обрабатывали городские стены. Впрочем, пехота здесь служила лишь фоном. Поле боя подмяли под себя угловатые, приземистые «коробочки», ползущие неумолимой цепью и изрыгающие огонь и пар.

«Бурлаки».

Мои «Бурлаки». Неужели враг украл эти технологии?

Пришлось протереть окуляры, чтобы убедиться в реальности происходящего. Галлюцинация? Кислородное голодание?

Исключено. Десятки машин утюжили австрийские редуты, а из леса, поддерживая стальных монстров, били ракеты, расчерчивая небо дымными хвостами «Горынычей».

— Это наши… — шепот Игната заставил меня поверить в увиденное. — Петр Алексеевич! Это наши машины!

Но откуда⁈

Им полагалось держать оборону под Смоленском, изматывая врага в лесах Белоруссии! Каким образом они оказались здесь, преодолев полторы тысячи верст и очутившись в самом сердце Европы?

Ответ дало небо.

Над русским (русским ли?) лагерем барражировали точки. Пять, десять… пятнадцать вымпелов. «Катрины». Патрульная флотилия Алексея.

Нас заметили.

Строй «Катрин» над Веной дрогнул, начиная разворот носом к нам. Внизу, вторя тревоге, зашевелились полевые пушки, задирая стволы в зенит. Неужели приноровилис стрелять по воздуху?

Цель — мы?

— Атакуют! — взвизгнул Игнат. — Приняли за врага!

Логично. Мы заходим с Запада, потрепанные, грязные, со стороны противника. Мало ли что могли придумать австрияки — захватить чертежи, построить свой флот, или это вовсе английский корпус?

Сейчас нас собьют свои же.

Пятнадцать свежих, полных боезапаса дирижаблей шли на перехват. Мои двадцать три пустых и еле живых «подранка», против них — стая ворон против соколов.

— Сигнал! — заорал я. — Срочно! «Свои»!

— Флаги! Твою мать, флаги давай! — проорал Федька.

Матрос, путаясь в фалах, потащил наверх огромный Андреевский стяг.

Встречный курс. Дистанция сокращалась. Оптика позволяла разглядеть суету стрелков в гондолах встречных, готовых открыть огонь на поражение.

— Разворачивай полотнище! Ну же!

Белое полотно с синим крестом, подхваченное ветром, рванулось вниз под гондолой.

Секунды растянулись в вечность. Увидят? Или сначала «Шквалами» пройдутся по гондолам?

Ведущий перехватчиков приблизился на полкилометра. Блеск оптики в его рубке казался прицелом снайпера. Внезапно от борта флагмана прошла команда.

«Вижу».

Строй встречных рассыпался, приветственно качнув корпусами.

— Фу-у-ух… — единый выдох облегчения пронесся по рубке.

Мы прошли сквозь их строй. Пятнадцать «Катрин» Алексея, развернувшись, пристроились по флангам, образовав почетный эскорт. Или конвой.

Взгляд вниз окончательно оглушил меня масштабом замысла.

Русские флаги над траншеями. Осадные лестницы.

Алексей выбрал действие вместо ожидания? Отбросив идею обороны, он рванул вперед и оголил тыл, подставил отца? Прибью засранца!

Безумие. Авантюра, достойная гения Наполеона или безумства Суворова. Оторваться от тылов, бросить коммуникации, пойти ва-банк. Если Вена устоит, если австрийцы с юга ударят во фланг — русская армия окажется в смертельном мешке.

Тем не менее, он стоял под стенами вражеской столицы.

Город, затянутый дымом, русские батареи, «Бурлаки», ползущие в атаку — картина завораживала. Мой ученик. Мальчик, которого считали тенью отца, сделал невозможное. Он просто перевернул доску.

— Ну ты даешь, Алешка… — прошептал я.

Мы заходили на посадку в русский лагерь, расположившийся в центре Европы.

Россия отринула роль скромного гостя и заявила права хозяина положения.

— Садимся, — бросил я. — Кажется, мы успели к самому интересному.