Инженер Петра Великого 15

Глава 14

Загородная резиденция Меншикова утопала в сугробах и огнях. Вдали от чопорного Петербурга двор гулял с размахом, от которого трещала казна. Рождество плавно перетекло в Святки, те растворились в Крещении, создавая ощущение бесконечного карнавала.

Опершись на ледяные перила террасы, я наблюдал за парком, расчерченным огненными венами факелов. Внизу кипела жизнь: визжали на раскатанном льду дамы, гремели выстрелы — офицеры дырявили мишени, прожигая порох и время. Завтрашний день сорвет с них парадный бархат, затянув в грубое сукно походных шинелей. Война уже стояла на пороге, пока женщины смеялись, не слыша скрежета ее сапог.

Империя группировалась перед прыжком. Дымили заводы, маршировали полки, корабли обрастали броней. Сегодняшний бал выполнял важнейшую тактическую задачу: пускал пыль в глаза Европе. «Русские пьют. Русские празднуют. Русские спят».

Я покосился на свою одежду. Граф Женевский, барон Игнатовский. Петр оставил мне оба титула, создав юридический казус и политическую загадку. Иностранец и русский помещик в одном флаконе.

— Ваше Сиятельство скучает?

Вопрос, заданный тихим, спокойным голосом, заставил меня развернуться. Александр Румянцев, адъютант по особым поручениям. Даже лакейская ливрея сидела на нем как гвардейский мундир — осанку не спрячешь под чужим платьем.

— Скучаю, Александр Иванович. — Я понизил тон, отсекая лишние уши.

Окинув взглядом пустую террасу, где только ветер перебирал еловые лапы, Румянцев подошел ближе.

— Ест новости.

Я подобрался, стряхивая оцепенение.

— Взяли?

— Взяли.

— Где?

— Нарвский тракт. Нацелился на Польшу. Конечная точка маршрута — Вена.

Румянцев усмехнулся.

— Глупая птичка. Жадность сгубила. Тихого побега ему показалось мало, захотелось напоследок блеснуть. Оставил письмо здесь, в Петербурге. Своей пассии, актрисе из французской труппы, мадемуазель Жюли. Текст примерно такой: «Жди, ангел мой. Скоро стану Крезом, пришлю карету, и Вена упадет к нашим ногам».

— Идиот, — выдохнул я. — Гормоны отключают мозг.

— Люди Ушакова перехватил депешу. Актрису прижали — она и сдала своего ухажера. Трактир «У старого дуба», тридцать верст от заставы. Засада сработала грамотно.

Румянцев потер замерзшие руки, разгоняя кровь.

— Явился под утро. С охраной, наемниками. Прием был радушным: спеленали тепленькими, даже пискнуть не успели. При клиенте — золото. Тяжелый груз. И бумаги.

— Бумаги? — Внутри сработал сигнал тревоги. — Содержание?

— Векселя. Письма. Он вывозил архив целиком, рассчитывая на высокую плату. Секретные сведения, Ваше Сиятельство. На Светлейшего, на Наместника, на вас. В Вене он наверняка собирался торговать нашими головами.

Челюсти сами собой сжались до скрипа. Крыса. Обычное воровство его не устраивало — гад методично собирал досье, готовя плацдарм для безбедной старости. Измена наверняка планировалась давно, иначе не успел бы на скорую руку все это состряпать.

— Где он?

— На старой мельнице, пять верст лесом. Место надежное. Мои люди присматривают, а Ушаков подождет. Я даже не допрашивал его, сразу к вам.

— Личности захватчиков ему известны?

— Считает нас разбойниками с большой дороги. Лиц не светили, вежливостью не отличались. Сидит, трясется, торгуется за свою шкуру.

— Отлично. — я хмыкнул. — Веди. Разговор предстоит приватный.

— Прямо с бала?

— Лучшего момента не найти. Меншиков набрался, Петр увлеченно спорит с датским послом об устрицах. Исчезновение графа Небылицына останется незамеченным. В крайнем случае — свалят на внезапный порыв страсти. Поехал проветриться.

Румянцев повернулся к выходу.

— Сани у черного входа, за оранжереей.

Покинув террасу, мы нырнули в темноту заснеженного парка. Мороз обжигал щеки, снег скрипел под сапогами, отсчитывая шаги. Где-то позади ухнул фейерверк, рассыпаясь в небе зелеными брызгами. Праздник продолжался, не ведая, что в гнилой избушке неподалеку дрожит человек, способный одним словом превратить этот фейерверк в пепелище.

Сани — простые розвальни без гербов и фонарей — ждали у стены. Пара крепких коней прядала ушами.

— Пошел! — свист Румянцева взбодрил коней.

Они рванули, унося нас прочь от огней дворца. Лесная дорога петляла между сугробами, ветки хлестали по лицу, ветер пытался выдуть мысли из головы.

Я анализировал ситуацию. Личность предателя была мне известна, хоть мозг и отказывался принимать этот факт.

Предстояла хирургическая операция без наркоза.

Через час, сквозь частокол деревьев, проступил черный скелет мельницы. Заколоченные глазницы окон, проваленная крыша. Идеальная декорация для финала.

— Приехали. — Румянцев натянул вожжи, останавливая бег.

Выбравшись из саней, я оправил мундир.

— Ну, веди. Взглянем на твою птичку.

Гнилой остов мельницы нависал над болотом, скалясь черными провалами окон на фоне равнодушных звезд. Петли взвыли, когда плечо Румянцева впечаталось в рассохшуюся древесину.

В нос ударил коктейль запахов: сырая плесень и мышиный помет. Одинокий масляный фонарь на бочке выхватывал из тьмы облупленные стены, заставляя тени плясать пляску святого Витта.

В центре этого натюрморта, примотанный к шаткому стулу, сжался человек. Веревки врезались в запястья, ноги намертво притянуты к ножкам. Дорогой бархатный кафтан превратился в лохмотья, кружева посерели от грязи, а голова безвольно свисала на грудь, скрывая лицо.

Звук наших шагов подействовал на него как удар током.

— Кто здесь? — Хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, мало напоминал человеческую речь. — Разбойники? Я заплачу! Золото в седельных сумках! Забирайте все, только отпустите!

Слившись с темнотой у входа, я наблюдал. Румянцев нарочито медленно поправляя перчатки, вошел в круг света.

— Золото оставь себе. — Голос адъютанта звучал буднично, как приказ каптенармусу. — Нас интересует правда.

Пленник дернулся, силясь выпрямить спину. Страх вытеснил из его голоса остатки баса, сорвав на истеричный фальцет:

— Вы хоть понимаете, на кого руку подняли⁈ Я — государственный человек! Одно мое слово и вас из-под земли достанут! Сибирь раем покажется!

Усмешка сама собой искривила губы.

— Государственный человек? — Я вышел из сумрака, но лицо оставил в тени. — А по моим сведениям ты проходишь как вор и предатель.

Фигура на стуле окаменела. Голос сработал лучше любого пароля.

— Кто ты? — шепотом проблеял он.

— Тот, кого ты оценил в тридцать сребреников для австрийской короны.

Я подошел к фонарю, позволяя свету очертить профиль.

Пленник вскинул голову. Одутловатая физиономия, украшенная живописным фингалом и рыжей щетиной, исказилась. Маленькие, бегающие глазки, привыкшие искать выгоду, теперь расширились от ужаса узнавания.

Афанасий Щеглов. Моя замена в Игнатовском, на период отсутствия. Бастард Меншикова.

— Ты… — воздух с свистом покинул его легкие. — Ты нашел меня.

— Нашел, Афанасий. Путь побега впечатляет, но Вена — плохой щит от моих должников.

Я беглым взглядом пробежался по письмам, лежавшим на столе. Весомые улики, однако.

— Я ничего не делал! — Стул жалобно заскрипел под его рывками. — Это ошибка! Я ехал по торговым делам!

— Торговым? — Пачка перехваченных бумаг, которую я взял и бросил о стол, его покоробила. — И каков же товар? Секреты Империи? Жизнь Наместника? Моя голова?

Я ткнул пальцем в верхний лист.

— Вот твоя коммерция. Письма к австрийскому послу. Расписки. Векселя. Этого хватит не просто на плаху, а на показательное колесование с трансляцией на всю Европу.

Щеглов скосил глаза на бумаги. Логика, видимо, подсказала ему, что игра проиграна. Тело обмякло, словно из марионетки выдернули нити.

— Зачем? — вопрос был искренним. — Чего тебе не хватало? Двор, покровительство Наместника. Твой… благодетель осыпал тебя золотом. Живи и радуйся.

Взгляд, который он метнул на меня, был пропитан такой желчью, что ею можно было травить крыс.

— Чего? — прошипел он, брызгая слюной пополам с кровью. — Имени! Мне не хватало имени!

Плевок ударился о грязный пол.

— Я — бастард! Ублюдок! «Племянник»! Всю жизнь этот шепот за спиной. «Щенок Меншикова», «приживалка». Отец откупается деньгами, должностями, но признать? Никогда! Я для него — ошибка молодости. Грязное пятно на сиятельном мундире генералиссимуса. Даже фамилии пожалел! Щеглов! Птичья фамилия для птичьих прав!

Лицо его превратилось в маску ненависти.

— А Алексей… Наместник… Он же играл со мной. Приблизил, как собаку. «Фас, Афанасий! Служи, Афанасий!». Думал, купил меня с потрохами. Думал, я буду вечно вилять хвостом за косточку. А в глазах — презрение. Он Романов, голубая кровь, а я — придорожная грязь.

— И ты решил отомстить за это?

— Я решил взять свое! — визг отразился от стен. — Австрийцы предложили то, что вы зажали. Титул графа! Земли в Силезии! Я стал бы кем-то! Уехал бы туда, где никто не знает, что я сын прачки! Стал бы равным среди равных!

— И цена этого билета в высшее общество — продажа Родины? Пособничество убийце?

— Да! Да! Будьте вы прокляты! И ты, Смирнов! Выскочка! Безродный технарь, ставший графом! Почему тебе — все лавры, а мне — объедки с барского стола? Ты возник из ниоткуда и все урвал. А я, плоть и кровь Светлейшего, должен кланяться тебе в пояс?

— Я заработал свое имя, — отрезал я, не повышая голоса. — Результатом. А ты пытался украсть чужое.

— Плевать! — Его трясло. — В этом мире прав тот, у кого сила! У кого золото! Австрийцы идут! Они сметут вашу потешную армию, сожгут твои драгоценные заводы! И тогда… тогда смеяться буду я!

Глядя на него, я испытывал странное чувство. Брезгливость пополам с раздражением. Передо мной сидело мелкое, злобное существо, готовое сломать мироздание, лишь бы папочка наконец обратил на него внимание.

Мотив оказался банален. Зависть, помноженная на комплекс неполноценности. Гниль въелась в него еще на заводе-изготовителе.

— Имя того, с кем ты должен был встретиться? — спросил я. — Кому нужны были уйти все эти письма?

— Ищите сами! — оскалился Щеглов. — Вы же у нас гении!

Румянцев сделал шаг вперед, в его руке сверкнуло лезвие ножа.

— Позвольте, Ваше Сиятельство? Я проведу урок. Память вернется мгновенно.

— Не надо, — я жестом остановил адъютанта. — Он пуст. Все, что мог, он уже выплеснул. Остальное расскажет, рано или поздно.

Развернувшись к выходу, я почувствовал острую необходимость глотнуть морозного воздуха. Атмосфера внутри пропиталась токсинами предательства.

— Завтра передадим посылку в Тайную канцелярию. Ушаков любит такие задачки. А финал известен — суд и плаха.

— Стой! — Страх вернулся в голос Щеглова, вытеснив браваду. — Не уходи! Ты не посмеешь! Я сын Меншикова! Он не позволит! Он выкупит меня!

— Он отречется, — бросил я через плечо, взявшись за дверную скобу. — Как только узнает цену твоего предательства.

Скрип дерева за спиной прозвучал слишком резко, неправильно. Не мебель. Кто-то двигался. Быстро.

— Берегись! — крик Румянцева.

Я резко развернулся.

Все произошло очень быстро. Щеглов, который секунду назад скулил и молил о пощаде, вдруг дернулся, как уж на сковородке.

Веревки на его руках лопнули. Оказывается, пока мы говорили, он тер их об острый гвоздь, торчащий из спинки стула. Я не заметил этого движения за его истерикой.

Румянцев стоял чуть в стороне, у стола, где лежал тот самый нож — длинный, кухонный, которым резали хлеб. Он отвернулся на миг, чтобы поправить фитиль в фонаре.

Это была ошибка.

Щеглов вскочил, опрокинув стул. Одним прыжком он оказался у стола, оттолкнув плечом Румянцева. Рука метнулась вперед, пальцы сомкнулись на рукояти.

— Я заберу тебя с собой, упырь! — взвизгнул он.

Он уже летел ко мне. В его глазах не было ничего человеческого. Только животная, бешеная злоба загнанной крысы.

Румянцев дернулся, пытаясь перехватить его, но стол мешал. Он был слишком далеко.

Щеглов прыгнул.

Я стоял в трех шагах. Я видел блеск лезвия, нацеленного мне в живот. Видел перекошенный рот, капли слюны.

Времени на то, чтобы достать оружие, взвести курок и прицелиться, не было. Нож был быстрее.

Моя рука юркнула в карман. Я сжимал рукоять дерринджера, готового к бою. Я всегда носил его взведенным. Привычка. Паранойя.

Я не стал вынимать его, не успевал. Пришлось просто повернуть ствол в кармане, направляя его навстречу прыжку. И нажать на спуск.

Грохот выстрела был приглушен слоями меха и сукна. Но отдача ударила в бедро ощутимо.

Вспышка прожгла подкладку. Запахло паленой шерстью и порохом.

Щеглов, летевший на меня, вдруг споткнулся в воздухе. Словно наткнулся на невидимую стену. Его тело дернулось, выгнулось. Нож выскользнул из ослабевших пальцев и со звоном упал на гнилые доски пола.

Он рухнул к моим ногам.

Я стоял, чувствуя, как дымится мой карман. Рука онемела от удара.

Румянцев подбежал, перепрыгнув через стол. В его руке был пистолет, но он уже не понадобился.

— Ваше Сиятельство! — выдохнул он. — Целы?

— Цел, — ответил я пытаясь унять бешено скачущее сердце. Адреналин зашкаливал. — Кафтан только испортил.

Я вытащил руку из кармана. На ткани зияла черная, опаленная дыра.

Румянцев перевернул тело носком сапога. Щеглов лежал на спине, глядя в потолок остекленевшими глазами. На груди, прямо посередине грязного бархатного камзола, расплывалось темное пятно. Пуля, пробив одежду, вошла в сердце.

Он был мертв. Впервые я убил человека не в бою. Внутри передернуло.

Я посмотрел на его лицо, которое минуту назад дышало ненавистью. Рыжие волосы разметались по полу.

Мне не было его жаль. Он сделал свой выбор. Он предал страну, предал отца, предал себя. Он хотел убить меня. Я защищался. Это война. А на войне убивают.

Но внутри остался осадок. Тяжелый, свинцовый. Я убил сына друга.

— Чисто сработали, граф, — сказал Румянцев, пряча оружие. Он был профессионалом. Для него это была просто ликвидация угрозы. — Нож у него был острый.

— Он сам на него напоролся, — сказал я. — В переносном смысле.

— Что будем делать с телом? — спросил Румянцев. — Меншиков узнает?

— Узнает. Но не от нас. И не сейчас.

Я посмотрел на труп.

— Если Александр Данилович увидит его с пулей в груди… Кровь взыграет. Он отец. Он может не простить. Даже если умом поймет, что сын был предателем.

— Спрятать?

— И надежно.

Я огляделся. Мельница стояла на краю болота.

— Здесь глубокая топь. Незамерзающая. Скиньте его туда. С камнем на шее.

— А легенда?

— Сбежал. Или сгинул в лесу. Волки задрали. Мало ли людей пропадает на дорогах?

Румянцев кивнул.

— Понял. Сделаем.

Он позвал своих людей. Гвардейцы подхватили тело за руки и за ноги.

— А вещи? — спросил Румянцев, кивнув на седельные сумки Щеглова, лежащие в углу.

— Золото — в казну Тайной канцелярии. На оперативные расходы. Бумаги — мне. Личные вещи… сожгите. Вместе с одеждой. Чтобы следа не осталось.

Солдаты унесли тело в темноту. Я слышал, как хрустнул лед на болоте, как плеснула вода.

Все. Афанасий Щеглов исчез. Он стал небылицей. Как и я.

Я вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, выбивая запах гари из ноздрей. Небо было чистым, звездным. Луна освещала лес холодным, мертвенным светом.

Я сделал то, что должен был, вырезал гниль, спас Меншикова от позора, а Империю — от шпиона. Но цена была высокой.

Я снова замарался в крови.

— Ну что, граф, — прошептал я себе. — Пора уж понять, что чистыми руками историю не делают.

Ко мне подошел Румянцев.

— Все готово, Ваше Сиятельство. Следы заметены.

— Хорошо. Едем.

Мы сели в сани. Кони рванули с места, унося нас прочь от проклятого места.

Я смотрел на дорогу и думал о тех, кто стоял за ним. О тех, кто дергает за ниточки.

Они послали пешку. Мы ее съели. Теперь их ход.

Меншиков. Иллюзий я не питал. Дружба поэтов и наша связка — вещи разные. Мы — партнеры в крупном бизнесе под названием «Российская Империя». Он — капитал и «крыша», я — технологии и инновации. Брак по расчету, скрепленный взаимной выгодой.

Однако знание правды все изменит. Узнай Светлейший, что я собственноручно пристрелил его бастарда, пусть трижды предателя… Кровь перевесит любую прибыль. Зверь, у которого отняли детеныша, забудет о логике. Меня уничтожат.

Следовательно, тайна должна умереть вместе со Щегловым. Ложь во спасение. Спасение моей шкуры и Дела.

Я жадно глотал морозный воздух, пытаясь вытравить из легких въедливый запах пороха и крови. Тщетно. Он, казалось, впитался в поры.

Сани скрипнули, принимая мой вес. Румянцев сам взялся за вожжи, и кони, почуяв тепло конюшни, сорвались в галоп.

Над головой висело равнодушное, колючее небо. Точно такое же, как сто или двести лет назад.

Предательство. Почему? Ну почему они есть?

Мазепа. Старый лис, имевший всё, но подавившийся собственной гордыней в погоне за призрачной короной.

Курбский. Первый диссидент, строчивший оправдательные письма Грозному, пока приводил врагов на родную землю. Борьба за правду или банальная жажда власти?

А дальше? Декабристы, герои двенадцатого года, готовые утопить страну в крови гражданской войны ради красивых идей. Власов, любимец вождя, спасавший шкуру ценой армии. Пеньковский, полковник ГРУ, продавший ракетные секреты за английский мундир и чувство собственной исключительности. «Я спасаю мир». Как же.

Гордиевский, Калугин. Генералы КГБ, торговавшие живыми людьми, своими агентами. Партийная элита девяностых, конвертировавшая партбилеты в акции и виллы на Лазурном берегу.

Это вирус, прошитый в человеческой природе.

Всегда найдется тот, кто решит, что его недооценили. Что ему недодали. Что он умнее, талантливее начальства. Обида, зависть, уязвленное эго — идеальная питательная среда.

Щеглов был хрестоматийным примером. Ничтожество, мнившее себя непризнанным гением. Он ненавидел мой успех, ненавидел право рождения царевича Алексея, ненавидел отца за то, что тот держал его в тени. Ненависть стала топливом для измены.

Мы строим заводы, льем пушки, создаем спецслужбы. Внешний враг — австриец, турок, англичанин — понятен. Его можно просчитать, его можно победить.

Но как поставить защиту против гнили внутри? Как защититься от того, кто улыбается тебе за ужином, а под кафтаном греет стилет?

Система не давала ответа. Оставалась только паранойя. Подозрение как образ жизни. Страшная цена за власть — одиночество.

Сани вылетели из леса, и тьма сменилась слепящим сиянием дворца, который полыхал огнями. Гремела музыка, праздник набирал обороты.

Мы затормозили у бокового входа.

— Прибыли. — Румянцев спрыгнул в снег.

— Спасибо, Александр Иванович. — Я выбрался из саней. — Сегодня ты спас меня. И удержал равновесие системы.

— Служу Империи.

Поднимаясь по лестнице, я старался контролировать каждый шаг.

В дверях возник Меншиков — пьяный, шумный, великолепный в своей расхристанности. Парик съехал на ухо, камзол распахнут, глаза шарят по толпе.

Наткнувшись взглядом на меня, он расплылся в улыбке:

— А-а-а, Петруха! — Громовой голос перекрыл оркестр. — Нашелся! Идем, там такие наливки привезли — мед!

Я смотрел на его лоснящееся, довольное лицо, на пальцы в тяжелых перстнях. Светлейший не ведал, что его сына больше нет, что тело сейчас медленно опускается на дно черной трясины.

И я промолчу. Буду пить, шутить, обсуждать казенные подряды. Просто потому, что надо.

— Идем, — сказал я, через силу. — Выпьем. За друзей.

— За друзей! — подхватил он. — И чтоб враги сдохли!

— Чтоб сдохли, — эхом повторил я.