Инженер Петра Великого 15

Глава 16

Петр Алексеевич верен себе: вымотал нас за утро до состояния отжатой ветоши. Даже железо, кнаверное, стонало от перенапряжения. Смотр вышел жестким, эталонно-петровским. Государь рыскал по темным углам, пробовал отливки на зуб, сыпал вопросами, от которых опытных мастеров пробивал холодный пот. Никакого праздного созерцания — он щупал, нюхал, вслушивался в ритм своей новой военной машины.

Стоя на гребне плотины, мы с Андреем Нартовым подставили лица сырому мартовскому ветру. После угольного смрада и наэлектризованного воздуха цехов речная свежесть действовала лучше нашатыря. Внизу, в мутной воде, с рокотом ворочались льдины, перемалывая друг друга в крошево. Река, подобно самой Империи, стряхивала зимнее оцепенение, демонстрируя тяжелую, неотвратимую мощь.

Нартов стянул треуголку, рукавом утирая мокрый лоб. Глаза его лихорадочно блестели. Страх перед царским гневом прошел.

— Ну и денек, Петр Алексеич, — выдохнул он в сторону темной воды. — Признаться, когда Государь к «Любаве» полез, сердце оборвалось. Думал, найдет зацепку. Он же дотошный, каждую заклепку ногтем сковырнет. Однако… Вы заметили? Он сиял, как начищенный медный таз!

— Обошлось, Андрей. Техника выдержала.

— Выдержала! — с жаром подхватил механик. — Все работало как единое целое. Шум, гам, свита толпится, однако станки крутятся, газ горит ровно, приводы — как часы. Только сейчас до меня дошел масштаб того, что вы… мы построили.

Нартов обернулся к корпусам Игнатовского. В сгущающихся сумерках окна цехов наливались мертвенно-белым сиянием газовых рожков, отменяющим сам факт захода солнца.

— Знаете, о чем думалось, пока Государь «Бурлаков» щупал? — голос Андрея стал серьезнее. — Глядел я на это и не мог взять в толк. Откуда? Чертежи, расчеты — это понятно. Тем не менее, этого мало. Ньютон в Англии законы пишет, Лейбниц цифирью жонглирует — теоретики. Вы же, Петр Алексеевич, словно видите готовое.

Он повернулся ко мне. Во взгляде читался восторг и трепет.

— Мастера шепчутся, — понизил он голос. — Приписывают барину глаз особый. Прозорливый. Мы, грешные, тычемся носом в потемках, ищем решение. Вы же достаете его из кармана. Взять тот же газ… Кто бы додумался печь уголь так? А вы знали результат заранее, будто подсмотрели там, куда нам хода нет.

Я молча наблюдал за ледоходом. Очередная льдина, с размаху ударившись о бык плотины, раскололась надвое и исчезла в водовороте.

Слова Нартова вскрыли суть. Для него я — пророк от инженерии. Лестно, если забыть, что перед ним всего лишь шулер с крапленой колодой.

В двадцать первом веке это называют «читерством». Взломом механики игры. Вообразите партию в «Цивилизацию»: сложнейшая стратегия, развитие технологий, войны, градостроительство. Мои оппоненты — Карл XII, Людовик, Мальборо — играют по-честному. Тратят ресурсы на исследования, ошибаются, заходят в тупики. У меня же — консоль администратора. Ввел команду — карта открыта. Набрал еще одну — технологии изучены.

Гениальность здесь ни при чем. Мое единственное преимущество — доступ к справочнику. Восхищающая Андрея «прозорливость» базируется исключительно на памяти, а не на сверхмощном интеллекте. Токарный станок с суппортом просто всплыл перед глазами картинкой из школьного учебника, избавив меня от мук изобретательства. Аэродинамика бомб? Музей артиллерии подбросил образ кольцевого оперения.

Это знание — проклятие и одновременно главное оружие. Эффективность зашкаливает, зато одиночество становится абсолютным. Взрослый в детской песочнице может построить замок быстрее и лучше карапузов, впрочем, гордиться тут нечем. Поставь меня в равные условия с тем же Нартовым, сотри память о будущем — и кем я останусь? Неплохим администратором? Инженером средней руки? Андрей талантливее. Его ум гибок, он именно изобретает. Я лишь адаптирую готовые решения под убогие возможности века.

— Переоцениваешь ты меня, Андрей, — бросил я, не отрывая взгляда от воды. — Никакого «особого глаза». Исключительно опыт и… скажем так, обширная библиотека в голове.

— Полноте, Петр Алексеевич! — горячо возразил Нартов. — У Брюса книг возами вози. Только Брюс звезды считает, пока вы меняете сам уклад жизни. Вы даете то, чего в природе не существовало. Вы обманываете время.

Да уж. Обманываю время… Знал бы ты, насколько прав.

Ощущаю себя контрабандистом, протащившим через таможню веков чемодан с хай-теком. Доставая оттуда по одному чертежу, я перекраиваю историю. Честно ли это по отношению к людям этого века? Едва ли. Впрочем, когда на кону выживание страны, этические терзания отходят на задний план. Игра по правилам меня не интересует. Моя единственная цель — победа.

Объяснять такие материи без полного раскрытия карт — та еще задачка. В какой-то момент я даже думал просто увильнуть от разговора. Но я вижу, что Андре это интересно. Рано или поздно это вопрос должен был возникнуть. Опершись спиной на ограждение плотины, я развернулся к механику:

— Представь карточную игру, Андрей. За столом — акулы игры. Считают, запоминают масти, блефуют. И тут появляется персонаж, случайно заметивший карты соперника в зеркале. Или просто знающий, как легла колода.

Усмехнувшись, я наблюдал за озадаченным лицом собеседника.

— Он выигрывает раздачу за раздачей. Окружающие в восторге: «Какой ум! Какая интуиция! Как угадал отсутствие козырей?». Фокус в том, что он не угадывал. Он знал. Делает ли это его великим игроком? Едва ли. Скорее — осведомленным. Так и я. Чудес не творю, просто в курсе, где лежат грабли, а где закопан клад. В голове целая библиотека, если можно так выразиться.

Нартов нахмурился, переваривая аллегорию. Ветер трепал полы его кафтана.

— Вы хотите сказать, знания… чужие? — осторожно уточнил он.

— Они мои, поскольку сидят в моей голове. Но я их не выстрадал. Я — компилятор, Андрей. Складываю мозаику по готовой картинке, пока настоящие творцы, собирают её вслепую, на ощупь. Их, твоя удача — вот истинное чудо.

Он разглядывал свои руки, въевшееся в кожу масло.

— Допустим, Петр Алексеевич. Пусть зеркало. Только его еще найти надобно. И сообразить, что в нем отражается. Покажи дураку чужой расклад — все одно продует, не смекнет, как козырем пойти.

Нартов вскинул на меня взгляд. Восхищения не убавилось, зато добавилось понимание.

— Вы твердите — «просто знаю». А я вижу бессонные ночи. Правленые чертежи. Как вы с нами, дурнями, возитесь. Знать про свет из угля — полдела. Заставить этот уголь светить здесь, посреди болот, с нашими подмастерьями и лопающимся от косого взгляда чугуном — совсем другая история. Одного «знания» мало. Тут хребет чугунный нужен.

Я хмыкнул. Механик зрил в корень. Знать устройство автомата и склепать его на оборудовании петровской эпохи — две огромные разницы. «Что делать» было ясно, а вот «как» — приходилось изобретать заново.

— К тому же, — продолжил наступление Нартов, — коли вы всё наперед ведаете, отчего мы ошибаемся? Разве у зрячего бывают промахи?

Удар в точку. Всезнание имело границы. Магистральный путь известен, но детали каждой кочки скрыты туманом. И некоторые кочки оказывались валунами, о которые мы с размаху расшибали лбы.

— Бывают, Андрей. Еще какие. Знание конечной цели ям на дороге не отменяет.

— Вот именно! — он аж пристукнул ладонью по перилам. — Взять хоть того же «Лешего».

Упоминание этого проекта заставило скривиться, словно от зубной боли. «Леший» — мой личный памятник самонадеянности и громкое фиаско.

— «Леший»… — протянул я, глядя поверх голов.

Взгляд сам собой скользнул к задним дворам завода. Там, среди металлолома, стояло тридцать экземпляров, котрые Нартов иногда «выгуливал», проверяя свои теории.

— А ведь вы, Петр Алексеевич, были уверены, — беззлобно, но твердо напомнил Нартов. — «Гусеница — будущее, везде пройдет». И чертеж был красивый. Идея — золотая. Итог?

— Итог — железо подвело, — буркнул я. — Пальцы летят, траки рвутся.

— Вот! — палец механика назидательно устремился в небо. — Кабы вы просто «списывали», сразу бы дали нужный металл. В реальности же мы столько бились. Сплавы варили, калили. Оно ломалось, гнулось, а вы, «знающий», стояли рядом по локоть в грязи и так же чесали затылок.

В его улыбке сквозило торжество ученика, поймавшего учителя на неточности.

— Так что не прибедняйтесь. Может, видите вы и дальше, но идете своими ногами. Шишки набиваете вместе с нами.

Я вздохнул, признавая поражение в споре. Объяснять, что проблема «Лешего» крылась не в конструкции, а в отсутствии легирующих присадок, бессмысленно. Сталь Гадфильда требует индустрии двадцатого века, а не петровских мануфактур. Вот он, предел моего «чита»: идею танка принес, а заводы Круппа в карман не влезли.

— Твоя правда, Андрей, — согласился я, закрывая тему. — Ногами идем. Грязь месим тоже мы.

— И домесим! — уверенно припечатал Нартов. — К маю, даст Бог, еще пару десятков «Бурлаков» на ход поставим. С ними-то разобрались.

«К маю».

Я вздохнул. Андрей, будто вспомнил что-то, полез в карман.

— Полюбуйтесь, Петр Алексеевич. — Нартов вытащил соединительный шкворень. Срез чистый, будто ножом по маслу прошлись. — Третий комплект за месяц в мусор. Мы его и калим до синевы, и в масле отпускаем — без толку. Под нагрузкой лопается, как стекольный.

Физику не обманешь. Я взглянул на деталь.

— Устает он, Андрей, — тихо произнес я, забирая бесполезный кусок железа. — Металл тоже умеет уставать. Мы требуем от него невозможного. Он держит удар, второй, десятый, пока копятся невидимые глазу микротрещины. В один момент — хрясь! — и звено разорвано.

— Так, может, — с надеждой встрепенулся механик. — Пакетную ковку применить? Как на дамасских клинках. Слой мягкого железа, слой твердой стали. Мягкое вязкость даст, твердое — от истирания убережет.

В глазах Нартова плясал огонек изобретателя, напрочь игнорирующий слово «невозможно». Для него происходящее было головоломкой, требующей нестандартного хода. Бедняга не подозревал, что решение лежит за гранью технологий его эпохи, требуя электропечей, ферросплавов и рентгеноскопии. Кажется, что мы уже по кругу обсудаем одно и тоже. Не может он выбросить из головы «Лешего». Одержим им.

Я, стреноженный стандартами двадцатого века, мысленно похоронил проект, едва осознав отсутствие легированной стали. Нартов же предлагал решение из своего времени — дамаск. Трудоемкое? Безумно. Дорогое? Запредельно. Тем не менее… теоретически рабочее.

— Пакетная ковка… — с сомнением протянул я. И ведь вспомнил это словосочетание, которое я ему рассказывал. — На каждый трак? Андрей, ты представляешь объем человеко-часов? Кузнецы лягут костьми. Нам нужны тысячи траков. Это не штучная сабля для генерала, это расходный материал.

— Зато поедет! — упрямо мотнул головой Нартов. — А штамп сделать? Паровой молот имеется. Нагрел пакет, бахнул — и готово. Шарниры же можно в бронзовые втулки сажать. Трение уменьшим.

Слушая его, я остро ощутил разницу между «читерством» и подлинным инженерным гением. Я знаю, как надо в идеале, он же придумывает, как можно здесь и сейчас.

— Бронза сотрется за версту, — пришлось включить скептика. — Песок с грязью — отличный абразив. Сожрет втулку, разобьет отверстие, гусеница слетит. Мы это проходили на прототипе.

Нартов помрачнел, но сдаваться не собирался.

— Тогда кожух. Закрыть шарнир, салом набить.

— Герметичный кожух на каждое звено? Сложно, Андрей. Ненадежно. В полевых условиях это превратится в кошмар. Представь: бой, грязь по колено, нужно менять трак, а там все в жирной смазке, кожухи погнуты… Солдаты нас проклянут.

Я вздохнул.

— Признай, Андрей. Мы уперлись в тупик. Дело не в конструкции, а в «мясе». Железо не созрело. Запрягать паровую машину в соломенную телегу — значит сжечь телегу.

Механик молчал. Слышать такое было больно: «Леший» стал его любимцем, его личным вызовом природе.

— Значит, бросаем? — глухо спросил он. — Труды, бессонные ночи… Все в переплавку?

— У тебя есть тридцать экземпляров, пробуй. Но сам проект — заморожен. Е до него сейас. — Моя рука легла ему на плечо. — Считай это стратегическим отступлением. Растрачивать заводские мощности на капризную игрушку — непозволительная роскошь. Война на носу. Нам нужна надежность. Нам нужны «Бурлаки» на колесах. Пусть они проще, зато едут и везут пушки.

— Но проходимость… — слабая попытка возразить.

— Да, «Бурлак» в болоте сядет. Зато по твердой дороге утащит в пять раз больше. А для топей у нас есть гати и… — кивок в сторону реки, — … твои паровые буксиры. Вот где твой гений развернулся во всю ширь. Там нет пыли, ударов о камни, и твоя машина работает как надо.

Нартов вздохнул, бросив прощальный взгляд на «Лешего».

— Жалко. Красивая машина. Зверь.

— Зверь, — согласился я. — Только сожрет этот зверь своих хозяев. Оставим его. Пусть стоит напоминанием: не всякую идею можно воплотить с наскока. Иногда технологиям нужно время, чтобы подрасти.

Было заметно, как скрипят шестеренки в его голове, меняя передачу. Проект он отпускал с болью, с кровью, однако инженер все же уступил место прагматику.

— Колеса так колеса, — наконец произнес он. — Значит, на «Бурлаков» наляжем. Я там, кстати, придумал, как ступицу усилить. Литьем, с ребрами жесткости. А то спицы на ухабах летят…

— Вот это дело, — одобрил я.

Мартовский ветер, гулявший над плотиной, пробирал до костей. Внизу, в свинцовой воде, продолжали скрежетать льдины, но теперь этот звук напоминал лязг затворов гигантского механизма, который мы сами же и запустили.

— Бают, Петр Алексеевич, на юге неспокойно, — Нартов спрятал озябшие руки в рукава кафтана. — Купцы тульские сказывают, турка шевелится.

— Не просто шевелится, Андрей. Там собирается гроза.

Вена, Лондон и Стамбул — эти пауки в банке, веками грызшие друг друга, вдруг нашли общий язык. И языком этим стал ужас перед тем чугунным монстром, которого мы выращивали здесь, в Игнатовском.

— Сто тысяч, — произнес я, пробуя цифру на вкус. — По самым скромным подсчетам, на нас идет сто тысяч штыков.

Нартов поперхнулся воздухом.

— Полноте! — он даже отступил на шаг, едва не поскользнувшись на мокрых досках. — Откуда сто? Вся Европа, что ли, снялась с насиженных мест?

— Почитай, что вся.

История вдруг взбрыкнула. Мое «прогрессорство» должно было дать России преимущество, но вместо этого оно сжало пружину противодействия до предела. Они объединились убивать будущее. Австрийские габсбурги боялись за свое влияние, англичане — за рынки и морское господство, а турки просто понимали, что следующими будут они.

— Это очередной крестовый поход. Против нас.

— Так ведь… у нас «Бурлаки»! Пушки! Ракеты ваши! Да мы их…

— Нам нужна оборона.

Я ногой начертил жирную дугу.

— Мы сами выберем поле битвы. Место, где есть дороги для подвоза наших припасов, но нет маневра для их конницы. И превратим это место в мясорубку.

Нартов склонился над рисунком, его дыхание вырывалось паром.

— Первое — воздух, — карандаш ткнул в небо. — «Катрины». Они будут висеть над их тылами. Задача — обозы. Склады с порохом. Фураж. Сто тысяч ртов нужно кормить каждый день. Если «Катрины» сожгут их телеги, половина этой орды разбежится от голода еще до первого выстрела. Мы выбьем у них землю из-под ног.

Носок ноги прочертил линию перед дугой обороны.

— Дальше — артиллерия. «Горынычи». Ты помнишь испытания на полигоне?

Нартов передернул плечами.

— Такое не забудешь. Вой такой, что черти в аду крестятся.

— Вот именно. «Горынычи» с новыми кольцевыми стабилизаторами покроют площади. Когда их плотные колонны — а они пойдут плотно, плечом к плечу — войдут в зону поражения, мы обрушим на них небо. Огонь, шрапнель, грохот. Это сломает их строй, посеет панику. Они станут стадом.

Андрей слушал, и я видел, как в его воображении встают картины этого апокалипсиса. Он создавал машины, гордился чистотой обработки металла, изяществом шестеренок. Я же сейчас переводил его труд на язык массового убийства.

— А тех, кто прорвется через ракетный ад… — я поставил жирные точки прямо перед нашей линией. — Тех встретят «Шквалы».

Нартов медленно выпрямился, глядя на меня.

— Страшно вы говорите, Петр Алексеевич. Будто не о людях речь, а о дровах. Хладнокровно так.

— У нас нет ста тысяч солдат. У нас нет бесконечных ресурсов. Мы не можем позволить себе размен один к одному. Мы должны убивать их десять к одному, сто к одному. Только так Россия выживет. Только так мы сохраним то, что построили.

Ветер ударил в лицо с новой силой, принеся запах гари из заводских труб.

— Они идут, чтобы уничтожить нас, Андрей, — добавил я тише, глядя на темнеющий горизонт. — И они принесут с собой свои правила: честь, знамена, красивые мундиры. А мы перемелем их армию в щебень, и он ляжет в фундамент новой Империи. Либо так, либо нас повесят на собственных воротах. Третьего не дано.

Нартов молчал долго. Потом медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул — своим мыслям.

Сумерки сгущались стремительно. С резким, змеиным шипением вспыхнули газовые рожки. Мертвенно-белое, хирургическое сияние выхватило из темноты кирпичные стены, превращая их в бастионы.

Теперь Игнатовское больше не походило на мануфактуру. В игре света и тени проступила его истинная суть. Это была крепость, цитадель, ощетинившаяся трубами и лесами, готовящаяся к долгой, изнурительной осаде.

Мы направились в сторону усадьбы. Через пять минут путь нам перегородила черная, лоснящаяся от масла туша. На запасном пути, тяжело дыша паром, стояла «Любава». Кочегары суетились у тендера, забрасывая уголь, и в отсветах топки их лица казались бронзовыми масками.

— Красавица, — с нежностью в голосе произнес Нартов, проводя ладонью по клепаному боку локомотива. — Жрет, правда, как полк драгун, но тянет… Сказка, а не машина. Завтра эшелон с ракетами в Петербург потащит.

Я смотрел на локомотив иначе. Для механика это было торжество инженерной мысли, ожившее железо. Для меня — тонкая, предательски хрупкая нить.

Взгляд скользнул по рельсам, уходящим в темноту леса.

Война начнется не с первым выстрелом. Она начнется, когда высохнут дороги. Как только грязь превратится в камень, они двинутся. И тогда «Любава» и её сестры станут нашей единственной пуповиной. Порвется она — и фронт захлебнется без снарядов.

Мы миновали пакгаузы, забитые ящиками. На боках тары чернели трафаретные надписи: «Осторожно!», «Взрыватель», «Партия № 402». Люди сновали вокруг, как муравьи перед грозой. Грузчики, мастера, солдаты охраны — никто не ходил шагом, все бежали. Воздух был наэлектризован, пропитан тревогой и запахом угольной пыли.

— Знаете, что дурно, Петр Алексеевич? — Нартов понизил голос, оглядываясь по сторонам, хотя нас никто не мог услышать в грохоте погрузки. — Тишина.

— Какая тишина? — не понял я, морщась от визга лебедки.

— Оттуда. Из-за пределами империи.

Механик махнул рукой на запад, туда, где за лесом догорала последняя багровая полоса заката.

— Раньше хоть слухи были. Газеты голландские привозили, купцы болтали. А сейчас — как отрезало. Третья неделя пошла — ни почты, ни обозов. Наши приказчики из Риги вернулись ни с чем. Говорят, граница на замке. Мышь не проскочит.

Европа опустила забрало. Дипломатические каналы были перерезаны. Послы отозваны, курьеры перехвачены или сгинули в придорожных канавах. Там, за горизонтом, гигантский механизм уже пришел в движение, которую я так опрометчиво попытался переписать. Инерция веков, которую я хотел преодолеть рывком, теперь возвращалась отдачей.

Я смотрел на рабочих. Вон тот, рыжий, смеется, таща мешок с селитрой. А вон тот, пожилой, в фартуке, что-то объясняет молодому подмастерью, размахивая штангенциркулем. Они строят планы на лето, думают о бабах, о кабаке, о новой избе.

Они не знают, что многие из них не увидят первого снега.

Сто тысяч штыков.