Инженер Петра Великого 15

Глава 21

Май 1710 г., окрестности Смоленска.

Горький воздух драл горло дорожной пылью и гарью сотен костров. Внутри штабного блиндажа, наспех вгрызшегося в глинистый холм под Смоленском, этот букет обогащался духом табака и сургуча.

Склонившись над картой, прижатой по углам массивными подсвечниками, Алексей Петрович невидящим взглядом сверлил бумагу. В неверном свете масляной лампы его осунувшееся лицо напоминало посмертную маску. Бессонница терзала его вторые сутки, вымывая эмоции.

— Значит, не слухи? — голос Наместника прозвучал глухо, он даже не поднял головы.

Капитан Румянцев, исполняющий обязанности начальника разведки корпуса, вытянулся в струну. Пыль превратила его зеленый мундир в серую ветошь, а свежий шрам на щеке — автограф австрийского гусара — багровел на бледной коже.

— Никак нет, Ваше Высочество. Факты.

Разведчик накрыл ладонью южный сектор карты — тот самый, где, по расчетам ставки, должна была решаться судьба кампании.

— Южная армия турок — фикция. Мираж. Половина стариков и калек, согнанных для общей массы, для вида. Жгут костры, колотят в барабаны, изображая бурную деятельность, но реальной силы там нет. Азов в безопасности. Государь гоняется за призраками в Диком поле.

— А здесь? — Алексей перевел взгляд на западную границу, на жирную красную стрелку, нацеленную прямо в переносицу России.

— А здесь — рать, — Румянцев вышвырнул на карту пачку мятых, бурых от засохшей крови донесений. — Сто двадцать тысяч штыков. Австрийцы, саксонцы, баварцы. Элита наемников Европы. Гвардия самого Евгения Савойского. Артиллерия такая, что земля ходуном ходит за десять верст. Идут тремя колоннами нагло и не прячаясь. Им плевать на скрытность. Они знают, что мы здесь одни.

Алексей медленно выпрямился. Отец — за тысячу верст. Гвардия — там же. А здесь, на пути монстра, способного расплющить половину Европы, стоит только он и его «потешные полки», двадцать пять тысяч. Горстка инженеров да вчерашние крестьяне, судорожно сжимающие рычаги диковинных машин. Против лучшей военной машины мира.

Один к пяти. Любой учебник тактики на такой расклад даст две рекомендации: капитуляция или быстрая смерть.

— И еще, — Румянцев извлек свиток, скрепленный тяжелой печатью Ватикана. — Сняли с папского легата. Направлялся в штаб Савойского, видимо, чтобы потом к нам дойти.

Пергамент зашуршал в руках Алексея. Латынь. Витиеватые фразы, от которых веяло могильным холодом инквизиции.

— Крестовый поход, — констатировал он, небрежно отбрасывая свиток. — Объявлен официально. Против схизматиков и еретиков. Иначе говоря — против нас.

Теперь это война на уничтожение. Пленных брать не станут, договориться не выйдет. «Цивилизованная» Европа шла выжигать «московскую заразу» каленым железом.

— Приказы, Ваше Высочество? — подал голос старый служака генерал Вейде, чья верность теперь принадлежала новой армии. — Отходим к Москве? Жжем мосты, тянем время до возвращения Государя?

Взгляд Алексея скользнул по карте. Да, такое обсуждалось, но. Ох уж это «но». Москва. Отступление означает сдачу Смоленска, затем Вязьмы… А там и столица. Отец не успеет. Да и куда возвращаться — на пепелище? Петербург простоит, там с наскока не взять его.

— Нет, — отрезал Алексей. — Никакого отхода.

Он очертил район перед Смоленском.

— Бой дадим здесь. В предполье.

Генералы переглянулись. В их глазах читалось недоумение. Встречать стотысячную армию в чистом поле, имея пятикратный дефицит личного состава?

— Не в поле, — словно прочитав их мысли, усмехнулся Наместник. — Мы не идиоты, чтобы играть по их правилам. Заставим их играть по нашим.

Он начал рисовать схему.

— Смотрите. Справа — топи, непроходимые даже для пехоты. Слева — густой лес, конница там ноги переломает. Остается коридор. Версты три шириной. Единственное бутылочное горлышко, где они смогут развернуться в боевой порядок.

Черный штрих заштриховал пространство коридора.

— Мы превратим этот участок в зону смерти. В «Огневой мешок», как любит говаривать Учитель.

— Однако их артиллерия… — попытался возразить начальник пушкарского приказа. — У них сотни стволов. Разнесут наши редуты в щепки за час.

— Их артиллерия — неповоротливые чугунные монстры на конной тяге, — оборвал его Алексей. — Пока развернут лафеты, пока пристреляются по горизонту… мы превратим их в ничто. Прямой наводкой — всё, что имеет ствол и запал.

Он обвел тяжелым взглядом командиров. Перед ним стояли офицеры новой формации, прошедшие школу Смирнова и Нартова. Они понимали язык механики. Алексею нужно было дать им не просто приказ, а веру.

— «Бурлаков» зароем в землю по самые бока. Превратим в башни. Броня выдержит полевые калибры. Батареи «Горынычей» расставим по флангам, в лесу. И будем ждать.

Кулак Наместника опустился на карту.

— Пусть подходят и тешат себя мыслью, что мы дрогнули. Пусть сбиваются в кучу в этом коридоре, мешая друг другу. А когда войдут в зону поражения… Мы захлопнем капкан.

План граничил с безумием, нарушая все каноны военной науки XVIII века. Линейная тактика требовала маневра, красивых построений, а он предлагал превратить армию в нечто иное. Но это был единственный шанс разменять пространство на время, а время — на кровь врага.

— Выполнять, — скомандовал Наместник. — У нас двое суток. Заройтесь в землю так, чтобы сам черт вас не нашел.

Офицеры расходились, на ходу обсуждая диспозицию. Обреченность на лицах сменилась сосредоточенностью.

Выбравшись из душного блиндажа, Алексей подставил лицо ветру, трепавшему полы плаща. Он двинулся вдоль линии будущих траншей. Земляные работы кипели: солдаты, черные от грязи, вгрызались в почву, укрепляли брустверы фашинами, укрывали позиции дерном — все по заветам генерала Смирнова.

В одной из траншей, на самом рискованном участке левого фланга, взгляд зацепился за знакомую фигуру.

Дон Хуан де ла Серда.

Старый испанец, устроившись на ящике из-под кассет «Шквалов», с методичностью опытного сержанта проверял СМ-2 «Шквал». Вокруг него жались новобранцы —растерянные крестьянские дети, попавшие в жернова рекрутского набора. На иностранца они смотрели с суеверным благоговением, как на чернокнижника, обучающего укрощать молнию.

Время не пощадило де ла Серда: лицо осунулось, морщины стали глубже, щетина посеребрела. Некогда парадный мундир покрывала корка глины. Зато руки работали твердо, движения оставались скупыми и точными.

Спрыгнув в траншею, Алексей жестом остановил вскочивших солдат. Испанец поднялся неспешно, с достоинством, коснувшись пальцами треуголки.

— Ваше Высочество.

— Дон Хуан. Ушаков докладывал, вы под надзором. Разрешения покидать обоз я не давал.

— Надзор… — кривая усмешка тронула губы испанца. — Андрей Иванович — мудрый человек. Он понимает: старому псу лучше живется в драке, чем на цепи.

Он кивнул на новобранцев:

— Эти парни не умеют воевать, Ваше Высочество. Они держат адские машины как вилы. Им нужен тот, кто скажет, когда жать на спуск. И когда умирать. Тот, кто не побежит.

Алексей посмотрел на тестя, прекрасно понимая подоплеку. Ушаков, старый лис, попросту «не заметил» побега. Идеальное решение для начальника Тайной канцелярии: погибнет старик — герой, выживет — искупит вину кровью.

— Ищете смерти, дон Хуан? — недовольно спросил Алексей.

— Ищу чести, — так же тихо отозвался тот. — Я запятнал имя рода. Единственный способ смыть грязь — кровь. Моя. Или врагов России.

— Бела меня не простит, если с вами что-то случится, — буркнул Алексей.

Испанец устремил взгляд на запад, где за лесом небо уже окрашивалось заревом вражеских биваков.

— Она поймет. Савойский — талантливый генерал. Он будет давить массой. Мой полк перекрывает самый уязвимый сектор. Прорвут фланг — выйдут вам в тыл, и тогда…

— Я знаю.

— Они не пройдут, — просто сказал де ла Серда. — Пока я дышу, этот рубеж устоит. Клянусь честью де ла Серда. И… передайте Изабелле. Если…

К горлу подкатил ком. Алексей протянул руку, прерывая его.

— Передам, отец. Но лучше скажите сами. После победы. Вы клялись ее защищать, помните?

Ладонь испанца оказалась горячей, рукопожатие — железным.

— Помню. Ступайте, Ваше Высочество. Ваше место в центре. А здесь мы справимся.

Выбираясь из траншеи, Алексей чувствовал спиной взгляды солдат. Они верили в него. Верили в «Шквалы», в «Бурлаков», в своего странного старого командира. Они не знали, что их всего двадцать тысяч против сотни с лишним. Не знали, что по всем законам логики они уже мертвецы.

Но они были готовы драться.

Природа затаила дыхание перед развязкой. Завтра здесь разверзнется ад. Но сегодня Алексей сделал все, что мог. Пружина капкана взведена до предела.

Багровый рассвет налился так, словно небо само напиталось предчувствием большой крови. Молочно-белый туман, плотно укутавший низины, скрывал масштабы надвигающейся катастрофы, зато звук выдавал ее с головой.

Барабаны.

Тысячи барабанов. Мерный, гипнотический ритм, от которого вибрировала сама земля в траншеях, отдаваясь дрожью в подошвах сапог.

Алексей разглядывал врага на наблюдательном пункте под козырьком из потемневших бревен. Прильнув к трубе, он чувствовал, как пальцы в перчатках мелко подрагивают от напряжения.

От кромки леса до гнилых болот горизонт заполнила живая геометрическая фигура — идеальная, величественная, смертоносная. Белые мундиры австрийцев, синие квадраты баварцев, кровавые пятна саксонцев сливались в единый организм, ощетинившийся лесом штыков. Над строем плыли двуглавые орлы и геральдические львы.

Они шли умирать как на парад: плечом к плечу, чеканя шаг. Красиво. Гордо. И невероятно глупо.

Фельдмаршал Савойский — или кто там гнал этот людской прилив на убой — оставался верен традициям. Перед ним маячила редкая цепь русских укреплений: земляные валы да наспех вырытые траншеи. Пятикратное численное превосходство пьянило, обещая легкую победу. Он собирался просто смести этот заслон массой, раздавить, как жука сапогом.

Его оптике были недоступны детали. Холмы на флангах являлись врытыми бронекоробками «Бурлаков». Безобидные стога сена скрывали стальные щиты, а кустарник — замаскированные позиции.

— Дистанция — тысяча, — голос артиллерийского корректировщика прозвучал сухо.

— Ждать, — не разжимая губ, бросил Алексей.

— Ваше Высочество! — генерал Вейде вцепился в бруствер. — Они же сомнут нас! Артиллерия молчит! Надо бить сейчас, по плотному строю! Ядрами их, ядрами! Горынычи не спасут, не дотянут, а артиллерия сможет.

— Ждать.

Взгляд Алексея вновь прикипел к окулярам. Оптика выхватывала отдельные лица: усатые гренадеры в высоких шапках, молодые рекруты, идущие в ногу и тупо уставившиеся в спины передних. Они шли умирать за веру, за императора и за жалкий талер в день. Они шли убивать его людей.

— Дистанция — восемьсот.

Колонны накатывали. Теперь к барабанной дроби примешивался тяжелый, слитный топот тысяч ног, лязг амуниции и отрывистые, гортанные команды офицеров. Почва под ногами гудела.

— Семьсот.

Австрийцы ускорили шаг. Молчание русских позиций вселяло в них уверенность: у варваров нет пороха, или они уже бегут. По рядам прошел гул, похожий на вздох облегчения, быстро переросший в единый боевой клич:

— Gott mit uns!

— Шестьсот.

Нервы аж звенели. Солдаты в траншеях вжимались в грунт, сжимая цевья винтовок. Новобранцы истово крестились. Ветераны с показным спокойствием проверяли коссеты, сдувая несуществующие пылинки с механизмов подачи.

— Пятьсот.

— Четыреста.

Вражеская лавина заполнила собой всё. Казалось, их не сто тысяч, а миллион. Белое море мундиров, готовое захлестнуть крошечный островок обороны.

— Триста! — сорвался на визг корректировщик.

Оторвавшись от окуляров, Алексей выпрямился во весь рост — живой ориентир для сигнальщиков. Рука взметнулась вверх и резко, словно рубя канат, упала вниз.

— Огонь!

Красная ракета с шипением вознеслась на небо.

И в ту же секунду мир раскололся.

Никаких залпов мушкетов, никакого благородного грохота пушек. Только звук рвущейся парусины, усиленный в тысячу раз — сухой, трескучий, непрерывный вой. Сотни «Шквалов» одновременно начали свою жатву. Из траншей, с башен врытых «Бурлаков», с флангов ударил свинец.

Эффект превзошел самые мрачные ожидания.

Первые ряды наступающих колонн просто исчезли. Их стерло. Свинцовый ливень ударил в плотную массу, прошивая мундиры, дробя кости. Австрийцы не успели даже осознать смерть. Они падали целыми шеренгами, словно скошенная трава.

Задние ряды, ослепленные дымом и оглушенные инфернальным грохотом, по инерции продолжали движение. Спотыкались о тела товарищей, падали — и тут же получали свою порцию металла.

Маскировка с «Бурлаков» слетела. Стальные чудовища, похожие на гигантских черепах, ожили. Из амбразур хлестали огненные плети.

Это была не война, а промышленный завод по утилизации пехоты.

— Господи Иисусе… — прошептал Вейде, не опуская бинокля. — Они же… они же просто тают…

Алексей наблюдал за бойней с отстраненностью инженера, за которой прятался ужас. Вон офицер на белом коне пытается развернуть строй, машет саблей — мгновение, и всадник с животным оседают кровавой кучей. Знаменосец падает, древко подхватывает другой, чтобы через секунду упасть рядом.

Технология цинично и эффективно уничтожала рыцарство.

Однако врагов было слишком много. Фанатизм и дисциплина, вбитая палками капралов, гнали их вперед. Они карабкались по горам трупов, скользя в крови, кричали, стреляли наугад, пытаясь достать невидимую смерть.

Дистанция сокращалась. Шаг за шагом. Метр за метром, купленным ценой сотен и сотен жизней.

— Стволы горят! — крик из ближней траншеи потонул в грохоте.

«Шквалы» захлебывались. Физику не обманешь: металл не выдерживал темпа, заданного человеческим безумием.

— Кассеты! — ревел другой голос. — Подносчики! Где кассеты⁈

Механизмы подачи лязгали. Пустые коробки сыпались на дно траншеи звенящим потоком, устилая землю металлическим ковром.

Лавина замедлилась, увязла в крови, но не остановилась. Перешагивая через валы мертвецов, австрийцы лезли вперед. Двести метров.

Они уже видели лица русских солдат. Уже готовили штыки.

На правом фланге, где рельеф был ровнее, саксонская гвардия, невзирая на чудовищные потери, сумела перегруппироваться. Залегли за телами убитых, как за бруствером, открыли ответный огонь. Пули застучали по броне «Бурлаков», высекая искры, зачмокали в мешках с песком.

Один из расчетов замолчал — наводчик обмяк с пробитой головой. В прореху огненной завесы тут же хлынула толпа серых мундиров.

— Закрыть брешь! — заорал Алексей, срывая голос. — Резерв!

Но слух уже улавливал неладное. Темп огня падал. Стволы перегревались, такой интенсивности огня он не предполагал. Механизмы, забитые гарью и пылью, начинали сбоить. Патронные ящики пустели с пугающей быстротой.

А враг всё шел. Бесконечный поток врагов, готовых умереть, лишь бы добраться до глотки защитников.

Капкан сработал, но зверь оказался слишком велик. Он рвал путы, истекал кровью, хрипел, упрямо полз к охотнику. И если он доползет и начнется рукопашная… Двадцать с лишним тысяч технарей и вчерашних крестьян против девяноста тысяч, если навскидку определить потери.

Ситуация балансировала на лезвии ножа. Еще немного — и стальной вал захлестнет траншеи.

В образовавшуюся брешь хлынул поток врагов. Алексей не успевал среагировать, он слишком долго думал.

Гренадеры. Рослые звери в высоких медвежьих шапках перемахнули через бруствер единым рывком, и перекошенные яростью лица не обещали ничего, кроме быстрой расправы.

Штыковой удар.

Новобранцы, едва научившиеся дергать затвор, сломались. Вид надвигающейся смерти парализовал волю. Винтовки полетели в грязь, руки инстинктивно закрыли головы. Оборона посыпалась, словно гнилая постройка.

Секунда — и банальная паника перекинется на соседние сектора. Фронт упадет. Армада Савойского прорвется в тыл, к артиллерии, к беззащитному штабу.

На бруствере второй линии возвышался Дон Хуан де ла Серда. Грязь превратила парадный мундир в жесткий панцирь, пыль сделала лицо маской античной статуи, зато спина оставалась прямой, будто он принимал парад в Мадриде. Мимо, спасая шкуры, неслись его солдаты.

Это был финал, логическая точка, к которой вела вся его изломанная биография.

Старик рванул из ножен тяжелую полосу толедской стали, помнившую еще Фландрию.

— Стоять! — хриплый рык перекрыл какофонию боя. — Куда⁈ Назад, hijos de puta!

Спрыгнув в траншею, он перегородил путь дезертирам. Схватил за воротник здоровенного детину, скулящего от ужаса, и швырнул его обратно к брустверу, как щенка.

— Вы воины или овцы⁈ Драться!

Новобранцы остановились. Зрелище старого «немца», идущего с одной шпагой на толпу врагов, удивило их. Стыд обжег души каленым железом.

— За мной! — рявкнул испанец, не оборачиваясь. — Покажем им, как умирают мужчины!

Он шагнул навстречу австрийцам, уже спрыгивающим в траншею. Один против лавины.

Первый гренадер, замахнувшийся прикладом, получил колющий в горло — точный, экономный выпад старой школы фехтования. Второй, пытаясь достать старика штыком, напоролся на жесткое парирование и удар гардой в переносицу.

— Ура! — вопль кого-то из новобранцев разорвал оцепенение.

Полк, готовый к бегству, буквально развернулся на пятках. Ужас сменился животной же злостью. Они бросились в рукопашную — прикладами, ножами, зубами.

Траншея превратилась в тесную, душную свалку, провонявшую потом, порохом и свежей кровью.

Дон Хуан вращался в центре этого урагана. Возраст исчез, стертый адреналином. Мышцы вспомнили молодость, тело двигалось быстрее мысли. Штык оцарапал бок, кто-то приложил его по плечу, но он продолжал танец смерти. Он защищал не эту грязную канаву, а право своей дочери не опускать глаз.

«Смотри, Белла. Твой отец не трус».

Удар.

Резкий холод под ребрами вышиб воздух из легких. Мир качнулся и поплыл.

Австрийский офицер, поймав момент, вогнал шпагу ему в грудь. Дон Хуан пошатнулся, оседая на колено. Перехватил вражеский клинок левой рукой, не чувствуя, как сталь режет ладонь до кости, и правой нанес последний, слабеющий, но смертельный удар.

Они рухнули рядом, смешивая кровь на дне окопа.

Однако полк устоял. Увидев гибель командира, мужики озверели. С диким воем они выбили гренадеров из траншеи, погнали их обратно, втаптывая в жирную грязь. Фланг был спасен.

Алексей, наблюдавший за развязкой в трубу, медленно опустил руки. Лицо его побелело, став похожим на мел.

— Отец… — беззвучно шевельнулись губы.

Времени на скорбь война не оставляла.

Главные силы врага, получив отпор на флангах, совершили фатальную ошибку — сбились в кучу в центре. Почти сто тысяч человек, зажатые между топью и лесом, топтались на пятачке шириной в два километра. Они всё еще верили в массу, в прорыв. Давили на центр, где «Бурлаки» плевались огнем, но напор слабел. Плотность росла.

Идеальная мишень. Мечта артиллериста.

— Цель в захвате! — заорал корректировщик. — Плотность максимальная! Они там как сельди в бочке!

Взгляд на хронометр. Секундная стрелка рубила время на «до» и «после».

— Ввести резерв. — Голос Алексея прозвучал сухо, как щелчок затвора. — Батарея «Горынычей». Полный пакет. Сжечь всё.

На опушке леса сбросили маскировочные сети. Обнажились хищные силуэты пусковых станков — грубая сталь, клепаные направляющие. На них покоились длинные сигары снарядов с кольцевым оперением.

Ракеты.

И понеслась.

Ш-ш-ш-ш!

Воздух разорвало воем — пронзительным, вибрирующим звуком, от которого закладывало уши и ныли зубы, будто бормашина сверлила сам небесный свод. Сотни огненных стрел сорвались с направляющих, волоча за собой густые дымные хвосты. Крутая дуга траектории — и падение на головы врага, туда, где не ждали удара с небес.

Это напоминало метеоритный дождь.

Снаряды ложились кучно, накрывая квадрат за квадратом. Точность, обеспеченная стабилизаторами, пугала.

Взрывы слились в сплошной, непрерывный гул.

Боеголовки рвали землю, разбрасывая фонтаны глины и фрагменты тел. Но истинный ужас несли «Дыхания Дьявола».

Ослепительно белые вспышки, нестерпимый жар. Химический огонь, который невозможно сбить, невозможно затоптать. Он плавил лафеты пушек, превращал сукно мундиров в факелы, заставлял порох в подсумках детонировать прямо на солдатах.

Поле боя исчезло в дыму и пламени.

Австрийская армия, гордость Габсбургов, отлаженная машина убийства, перестала существовать как организованная сила за несколько минут. Строй рассыпался в прах. Обезумевшие от ужаса люди бросали оружие, метались в дыму, натыкались друг на друга, сгорая заживо в попытках вырваться из огненного кольца.

Крики тысяч глоток слились в один сплошной, нечеловеческий стон, пробивавшийся даже сквозь грохот разрывов.

Алексей смотрел на сотворенное им зарево. Ветер донес запах гари — сладковатый, тошнотворный дух паленого мяса. Желудок скрутило спазмом, хотелось отвернуться, зажмуриться, но он заставил себя смотреть. Он обязан видеть цену своей победы. Обязан выжечь это зрелище в мозгах.

— Господи… — прошептал генерал Вейде, крестясь трясущейся рукой.

Алексей медленно опустил бинокль.

Враг сломлен. То, что осталось от армии вторжения, бежало в беспорядке, бросая знамена, пушки, раненых. Дорога свободна.

Но внутри звенела пустота.

А там, в грязной траншее на левом фланге, остывало тело человека, который купил этот триумф своей кровью. Искупление состоялось.

Через пару минут ленивый ветер снес остатки пороховой гари к лесу, обнажая черную, взрыхленную фугасами пустошь, усеянную ломаными куклами в белых мундирах. Поле, еще утром бывшее зеленым лугом, превратилось в кладбище амбиций Коалиции.

Тишина.

Она давила на перепонки плотным ватным одеялом, сквозь которое с трудом пробивались стоны раненых и сухой треск догорающих лафетов.

Алексей Петрович медленно ехал вдоль линии фронта. Черный жеребец нервно всхрапывал, косясь на трупы, однако рука всадника на поводьях оставалась каменной.

Победа.

Это слово пульсировало в висках, заглушая гул в ушах. Свершилось. Тот, на кого вешали ярлыки «поповича», «тихони» и «маменькиного сынка», тот, кого отец оставил здесь в роли сторожевого пса, сделал невозможное. Лучшая армия Европы не просто разбита, она уничтожена, стерта.

На левом фланге, у самого бруствера, где мясорубка работала на максимальных оборотах, замерли грязные солдаты в прожженных мундирах, с лицами, похожими на маски трубочистов. Заметив Наместника, попытались встать, вытянуться во фрунт, но Алексей небрежным жестом осадил их.

— Сидите, братцы. Вы заслужили.

Взгляд скользнул на дно траншеи.

Там, на расстеленной шинели, покоился Дон Хуан. Лицо испанца находилось в умиротворении, недоступном живым, словно он просто прилег после долгого перехода. Руки, скрещенные на груди, навечно сжали эфес шпаги. Кровь на мундире успела запечься, превратившись в черную корку.

Спешившись, Алексей подошел и снял треуголку.

— Спи спокойно, отец, — тихо произнес он. — Ты сдержал слово. Я свое тоже сдержу. Изабелла будет гордиться тобой.

Глядя на тело человека, который когда-то планировал его убийство, Алексей не чувствовал ни ненависти, ни злорадства, а только глубокое уважение. Старый солдат ушел так, как мечтал. В бою. Закрыв счет делом.

Вокруг смыкалось кольцо офицеров. Генерал Вейде, Румянцев, полковые командиры — все смотрели на Наместника с мистическим благоговением. Сегодня он перестал быть для них царским сыном, он стал вождем, который привел их к невозможному триумфу.

Идиллию разорвал вестовой, забрызганный грязью по самую макушку.

— Ваше Высочество! Донесение от летучего отряда! Австрийцы бегут! Бросают всё — обозы, пушки, знамена! Драпают так, что пятки сверкают! Дорога на запад чиста!

— Чиста… — эхом отозвался Алексей.

Взгляд устремился к горизонту, туда, где кровавым диском садилось солнце. За лесами и болотами лежала Европа. Испуганная, дезорганизованная, с распоротым брюхом обороны.

Внутри словно сорвало предохранительный клапан. Адреналиновый шторм, помноженный на абсолютную власть над ситуацией, ударил в голову почище чистого спирта.

К черту оборону. К черту стратегию изматывания и пассивное ожидание отца с юга. Зачем тормозить, когда под капотом ревет такой движок?

Враг разбит. Его армия — пыль. Впереди — оперативный простор. Резервы Коалиции исчерпаны, всё, что они могли наскрести, гниет здесь, в смоленской грязи.

— Ждать… — губы искривились в хищной усмешке. — Чего ждать? Пока они проведут новую мобилизацию? Пока залижут раны?

Нет. Бить. Бить сейчас, пока они в состоянии грогги. На плечах отступающего врага ворваться в их города. Диктовать условия не за зеленым сукном переговоров, а с седла боевого коня посреди их столиц.

Такой шанс выпадает раз в столетие. Закончить войну одним нокаутирующим ударом. Стать не просто наследником, а завоевателем. Равным отцу. Или даже… масштабнее.

— Генерал Вейде! — голос Алексея приобрел металлические нотки. — Где интенданты?

— Здесь, Ваше Высочество. При обозе.

— Ко мне их!

Через пять минут перед ним вытянулся начальник снабжения корпуса — тучный полковник, в глазах которого плескался испуг.

— Слушайте, — Алексей говорил быстро, рублено, отсекая любые возражения. — Срочно, повторяю, срочно наладить логистику. Уголь, вода, боекомплект. Выгребайте со складов в Смоленске всё подчистую. Реквизируйте подводы у местных. Гоните «Бурлаки» вперед.

Полковник вытаращил глаза, хватая ртом воздух:

— Ваше Высочество… Но… Мы же в обороне. Ресурс — на неделю боев, не больше. Дальше подвоз растянется до критического…

— Плевать! — рявкнул Алексей. — Мы не останавливаемся.

— Куда мы идем? — осторожно уточнил Вейде. В его голосе сквозила тревога старого штабиста, понимающего риски отрыва от баз. — На Минск? На Вильно?

Алексей обвел офицеров горящим, почти безумным взглядом. Он чувствовал себя титаном. Карта Европы виделась ему не листом бумаги, а игровой доской, где все фигуры принадлежали ему.

— Минск? Вильно? Мелко плаваете, господа.

Властный жест в сторону заката, туда, где догорало солнце.

— Вена!

Офицеры оцепенели. Вена. Сердце Империи Габсбургов. Тысячи верст по чужой земле.

— Ваше Высочество… — пролепетал интендант, бледнея. — Но… Приказ Государя…

— Государь далеко! — отрезал Алексей. — А я здесь. И я вижу спину врага. Остановка сейчас равносильна предательству этой победы. Дать им шанс опомниться? Я этого не допущу.

Вскочив в седло, он осадил заплясавшего коня, передавая животному свою энергию.

— Мы пойдем маршем. Паровым катком. Войдем в Вену и продиктуем им мир прямо в Хофбурге. Мы закончим эту войну там, где она началась.

Чистой воды безумие. Авантюра, под которой с радостью подписался бы Карл XII, но никак не рассудительный русский царевич. Впрочем, красота замысла оправдывала риски.

Солдаты, ловившие обрывки команд, переглядывались с ухмылками. «На Вену!». Клич полетел по траншеям, воспламеняя сердца эффективнее любой пропаганды. Опьяненные триумфом, они готовы были маршировать хоть на край света, хоть в саму преисподнюю.

— Готовить «Бурлаки» к маршу! — скомандовал Алексей. — Выступаем на рассвете. Никакого отдыха. Враг бежит, и мы не дадим ему передышки.

Румянцев, стоявший рядом, бросил на Наместника сложный взгляд: сомнение с восхищением. Он понимал степень риска, но также понимал бесполезность споров. Алексей закусил удила.

— А как же Смирнов? — тихо спросил капитан. — Его план?

— Учитель поймет, — бросил Алексей через плечо. — Победителей не судят. А мы победим.

Удар шпор — и конь понес его к штабу, писать приказы. Директивы, которые перекроят историю или похоронят армию.

Солнце село. Но Алексей уже не смотрел по сторонам. Перед его внутренним взором сияли шпили венских соборов и он сам, въезжающий в город.

Россия шла на Европу. Впервые. И ничто не могло её остановить.