Инженер Петра Великого 15

Глава 8

Подпрыгивая на выпирающих корнях, телега старательно вытрясала из меня душу, однако физический дискомфорт мерк на фоне того, что творилось в черепной коробке. Там, перекрывая скрип рессор, грохотали копыта гонцов. Письмо, пропитанное ложью, летело на Урал. Воображение рисовало смену лошадей на станциях, ночную скачку и неумолимое приближение развязки. Парадокс ситуации: каждый шаг курьерской тройки приближал одновременно и предательство, и спасение.

Из Игнатовского пришлось бежать. Стены там давили, воскрешая образ Изабеллы, строчащей приговор собственному отцу. Требовалось дело. Строительство подходило идеально — созидание как способ заглушить шум разрушения.

— Приехали, Петр Алексеевич.

Голос кучера рубанул по натянутым нервам, возвращая в реальность. Телега замерла. Август 1709 года на берегу Финского залива был пропитан влажной, липкой жарой. Воздух жужжал: тучи комаров висели над головой плотной дымовой завесой.

Спрыгнув на землю, я тут же ощутил, как сапоги по щиколотку уходят в грязь. Чавкнуло смачно, словно болото пробовало нас на вкус.

Картина открывалась безрадостная. Топь, поросшая ивняком да чахлыми соснами, кривые березы, судорожно цепляющиеся корнями за зыбкую почву, и тотальная серость — песка, воды, неба. Довершал композицию тяжелый запах гнилой тины.

Стоявший рядом Андрей Нартов оглядывал пейзаж с таким выражением лица, будто ему подсунули прокисшее вино.

— Гиблое место, Петр Алексеевич, — проворчал он, прихлопнув на шее комара. — Тут впору лягушек разводить. Для дворцов грунт не тот: все поплывет, фундамент «гулять» начнет, стены трещинами пойдут.

Под сапогами чавкало. Синяя глина — вязкая, жирная субстанция, моментально заполняющая водой любой отпечаток. Кошмар для классического зодчего.

— При старых методах поплывет неизбежно, — кивнул я. — Поэтому строить будем иначе. Технологично.

Вытащив из телеги чехол с инструментом, я кивнул Нартову на треногу.

— Разворачивай.

Установка ватерпаса превратилась в квест. Мой самопальный гибрид уровня и нивелира — длинная медная трубка с подкрашенным спиртом и двумя колбами на шарнире — выглядел примитивно, зато вроде бы работал. Теодолит на таком «киселе» бесполезен, а спирт физику не обманет.

Едва коснувшись жижи, ножки треноги начали тонуть.

— Доски тащи! — гаркнул я на солдат сопровождения. — Подкладывай!

Замостив площадки обломками ящиков, мы кое-как выровняли прибор. Жидкость в трубке, поколебавшись, успокоилась.

— Бери рейку, Андрей. Дуй к тому валуну.

Чертыхаясь и отмахиваясь от гнуса, Нартов побрел через кусты. Приникнув к трубке, я поймал горизонт. Пузырек воздуха замер строго по центру.

— Есть! — махнул я рукой. — Давай выше! На склон!

Мы методично «простреливали» рельеф, двигаясь от уреза воды к возвышенности. Шаг за шагом картина прояснялась. Перед нами был террасированный склон. Внизу — топь, посередине — лес, наверху — гряда, уходящая к Ропше. Естественный амфитеатр, выгрызенный ледником тысячелетия назад.

— Перепад — двенадцать метров, — констатировал я спустя час, занося цифры в промокший от пота блокнот. — Уклон идеальный. Для каскада лучше не придумаешь.

Вернувшийся Нартов усердно вытирал лицо грязным платком.

— Для каскада — допустим, — согласился он. — Но дворец? Тут плывун. Забьем сваи — утонут, как в масле. Камень положим — уйдет в преисподнюю.

Технически он был прав. Местная геология — слоеный пирог из глины и торфа, пропитанный водой, как губка. Ад для инженера.

— Значит, изменим кое-что, — отрезал я.

Присев на корточки и найдя относительно сухую кочку, я разровнял грязь ладонью. В ход пошел прутик.

— Смотри, Андрей. Вот склон. Вода скатывается в залив хаотично, пропитывает все вокруг, застаивается в низинах. Задача — перехватить поток и организовать отвод.

Прутик прочертил прямые линии поперек склона.

— Дренаж. Мы исполосуем этот берег канавами. Глубокими, в человеческий рост.

— Осыплются, — скептически бросил Нартов.

— Исключено. На дно уложим фашины.

— Фашины?

— Связки хвороста. Ивняка здесь — завались. Рубим, вяжем в плотные пучки, трамбуем. Сверху — крупный булыжник, затем щебень. Финальный слой — песок. Получится естественная труба: вода уйдет сквозь камни и хворост в море, а грунт высохнет и затвердеет.

Нартов уставился на схему, беззвучно шевеля губами. В его глазах читался ужас от масштаба предстоящих земляных работ.

— Это ж сколько копать? — протянул он. — Тут версты канав. А хвороста… Весь лес сведем.

— Сведем, — подтвердил я жестко. — Зато парк будет сухим. И дворец устоит.

— А фундамент?

— Свайное поле. Дуб, лиственница. Обжигать, смолить и бить часто, «кустом». Сверху — ростверк, мощная решетка из бревен для распределения нагрузки. Здание встанет не на землю, а на плот. Будет плавать в глине, но не тонуть.

Андрей достал свой блокнот, начав торопливо зарисовывать конструкцию.

— Сначала сушим, потом строим, — бормотал он под нос. — Складно выходит. Только людей потребуется… тьма.

— А вот с этим соглашусь.

Поднявшись, я отряхнул руки и еще раз огляделся. Пустынный, дикий берег. Чайки истошно кричат над водой, ветер шелестит в камышах. Грязь, сырость, уныние. Объективная реальность.

Однако поверх нее я уже накладывал проекцию.

Вместо кривых берез проступали аллеи, посыпанные кирпичной крошкой. В стоячих лужах отражались не тучи, а белые статуи. Струи фонтанов взмывали в небо, бросая вызов гравитации. Я видел Петергоф. Инженерная схема уже сложилась в голове, оставалось лишь воплотить её в материале.

— Знаешь, Андрей, — произнес я, глядя поверх кустов. — Самое сложное — не кладка кирпича. Самое сложное — увидеть красоту там, где сейчас только грязь.

Нартов посмотрел на меня с неожиданным уважением.

— Вы видите, Петр Алексеевич. Это заметно. А мы… мы руки. Но сделаем.

Инструмент собрали быстро. Солнце клонилось к закату, окрашивая залив в тревожные багровые тона.

— Выдвигаемся, — скомандовал я.

Мы зашагали к телеге под звон комариного эскорта.

Начало положено. Дело найдено — отличный анестетик для совести. Я буду строить рай на болоте, пока мои гонцы везут кому-то ад. И делать это буду безупречно. Потому что мастерство — единственный актив, который у меня никто не отнимет. Как и мечту.

В Игнатовское мы ввалились уже затемно — грязные, промокшие до нитки, озверевшие от усталости и комариного гнуса. Дорогой паркет кабинета мгновенно покрылся цепочкой мутных луж.

Наплевав на этикет, Нартов швырнул мокрый плащ прямо на пол и рухнул в кресло, вытягивая ноги к огню.

— Гиблое дело, Петр Алексеевич, — проворчал он, яростно растирая замерзшие колени. — Пока тряслись в телеге, я все просчитывал. Не выйдет. Болото сожрет канал, трубы утонут в плывуне. А напор? Откуда взять давление, чтобы струя била на двадцать метров?

Придавив углы привезенной карты тяжелыми подсвечниками, я разгладил бумагу на столе.

— Напор нам даст природа, Андрей.

— Опять самотек? — Нартов подскочил, мгновенно забыв про усталость. В нем проснулся инженер-скептик. — Это же двадцать верст! Двадцать верст труб, шлюзов, траншей! Армия землекопов нужна! Проще поставить паровую машину, как на «Ялике». Котел, насос — и качай из залива до посинения. Дешево.

— Дешево — да. Однако надежность стремится к нулю.

Взяв мел, я шагнул к грифельной доске.

— Включи воображение, Андрей. Парадный запуск. Государь, иностранные послы — австрияки, англичане, все в золоте и пудреных париках. Толпа ждет чуда. А у нас кочегар запил. Или уголь отсырел. Или прокладку на котле выбило. Итог? Мертвая тишина вместо триумфа. Позор европейского масштаба только из-за того, что условный Митрич проспал смену. Риск недопустим.

Нартов насупился. Капризный нрав сложной техники был ему знаком не понаслышке.

— Машина Марли в Париже гремит на всю округу, пожирает казну, а воды дает с гулькин нос. Мы пойдем другим путем. Вечным.

Мел со скрипом прочертил профиль местности.

— Ропшинские высоты. Восемьдесят метров над уровнем моря. Это гигантский аккумулятор энергии. Проложим канал с уклоном — вода пойдет сама. Гравитация, Андрей, не ломается. И не просит жрать.

— А магистраль? — прищурился Нартов. — Дерево сгниет за год.

— Чугун.

— Чугун? — он присвистнул. — На двадцать верст? Это тысячи пудов. К тому же он хрупкий, лопнет.

— Отольем на уральских заводах Демидова. Толстостенные трубы, с ребрами жесткости. Никакой пайки — только фланцы. На болтах, с прокладками из вываренной в масле кожи.

На доске начали появляться формулы. Уравнение Бернулли, въевшееся в подкорку еще с институтских времен.

— Давление столба жидкости. Перепад высот — шестнадцать метров от Верхнего сада до Нижнего парка. Плюс инерционный разгон. Внизу, у сопла Самсона, напор будет такой, что при прорыве струя человека пополам перережет. Семь… — я на секунду запнулся, едва не ляпнув «атмосфер», — … семь столбов давления.

Андрей подошел ближе, впиваясь взглядом в цифры. Он уже привык что мои формулы — это то, что надо принять за данность, не оспариваемы. Это такой уровень доверия.

— Сильно, — признал он. — Но опасно. Если резко перекрыть воду — удар будет страшный. Трубы разнесет в клочья.

— Гидравлический удар, — кивнул я. — Верно мыслишь. Поэтому внедрим демпферы. Воздушные колпаки.

На схеме выросли высокие чугунные цилиндры, врезанные в магистраль перед задвижками.

— Вода несжимаема, зато воздух сжимается отлично. При ударе жидкость пойдет в колпак, сожмет воздушную подушку, и энергия погаснет. Принцип пружины.

Нартов смотрел на чертеж уже без скепсиса — с профессиональным уважением.

— Хитро. А запуск? Вентили крутить?

— Нет. Шлюзы. На Верхней террасе устроим накопительные пруды. Вода копится круглосуточно. А когда царь махнет рукой, мы открываем задвижки. Огромные чугунные ворота. Поток устремляется вниз по трубам, набирает скорость… И выстреливает в небо.

— Потеха… — пробормотал он. — Дорогая потеха.

— Не потеха, Андрей. Символ. Демонстрация того, что мы покорили не только шведа, но и стихию. Вода течет туда, куда мы укажем, и бьет так высоко, как мы прикажем.

— А Самсон? — ткнул он пальцем в центр композиции. — Тот, что льва рвет? Золота уйдет прорва.

— Самсон — это Россия. А лев — все наши враги: шведы, турки, сама природа. Мы их разорвем. И позолотим, чтобы блестело и слепило глаза завистникам.

Нужно будет навестить моих ученых с Запада, озадачить некоторыми проблемами будущего Петергофа.

В кабинете повисла тишина. Нартов все еще колебался — объем предстоящих работ пугал. Грызть глину каналами, тащить чугун через леса…

Раздумья прервал грохот сапог в коридоре. Тяжелый, властный шаг, от которого жалобно скрипели половицы. Дверь распахнулась настежь, с силой ударившись о стену.

На пороге выросла фигура Петра.

Дорожный плащ забрызган грязью, с треуголки течет вода, но в глазах горит лихорадочное нетерпение.

— Ну что, инженеры? — гаркнул он. — Начертили? Или все еще в болоте тонете?

Нартов вскочил, вытягиваясь во фрунт. Я поднялся следом, но медленнее.

— Начертили, Государь.

— Показывай! — Петр шагнул к столу, на ходу срывая мокрые перчатки. — Где мой Версаль? Где фонтаны?

Я развернул перед ним ватман. Схема водовода, профиль канала, разрез Самсона.

Царь навис над столом. Его палец хищно скользил по линиям, губы беззвучно шевелились, считывая мои пометки.

— Самотек? — он вскинул на меня тяжелый взгляд. — Без машин?

— Без машин, Петр Алексеевич. Чистая кинетика и сила земли.

— И хватит?

— Хватит, чтобы достать до неба. Да и проведем специально испытания, проведем эксперимент, а там уж и выдашь окончательное решение, Государь.

Он выпрямился. В его глазах я увидел тот самый блеск, ради которого стоило терпеть и гнус, и грязь. Блеск мечты, обретающей плоть.

— Ладно, — выдохнул он. — Нравится. Никакого угля, никакой копоти. Чистая вода. Как в раю.

Взгляд Петра переместился на нас.

— Когда начинаем?

— Да хоть завтра, — ответил я. — Людей только дай.

— Людей… — Петр усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего тем, кого пригонят на стройку. — Людей я тебе дам. Целую армию.

Двое суток слились в единый, тягучий кошмар из грязи, мата и ударов лопат. Спали урывками, ели на ходу, глотая кашу пополам с комарами. Солдаты гарнизона, проклиная всё на свете, вгрызались в глину, а почерневший от солнца Нартов, похожий на болотного духа, руководил монтажом бочки. Мы готовили спектакль для единственного, но самого взыскательного зрителя в империи.

Стоя на кромке прибоя, я буравил взглядом серую пелену залива. Утренний туман пропитывал кафтан сыростью, заставляя ежиться, однако дрожь вызывал не только холод. Внутри колотил мандраж. Макет — это не бумага, которая стерпит любую ошибку. На практике вмешивается хаос: воздушная пробка, сор в трубе, недостаток давления. Опрокинутая бочка сейчас означала бы крах.

— Едут! — голос дозорного с сосны разрезал тишину.

Туман расступился, выпуская шлюпку. Весла гвардейцев рубили воду мощно и слаженно. На корме, вцепившись в румпель, возвышался Петр: простая шкиперская куртка, широкие штаны, заправленные в сапоги, треуголка сдвинута на затылок. Рядом, кутаясь в плащ, ежился Меншиков.

Шлюпка врезалась в песок. Наплевав на сходни, Петр выпрыгнул прямо в воду.

— Ну? — буркнул он, остановившись в трех шагах. Лицо царя обещало бурю. — Показывайте. Где тут райские кущи? Где Версаль?

Взгляд государя прошелся по перекопанному берегу, кучам глины и мокрым кустам ивняка.

— Вижу только грязь, граф, — сплюнул он. — И лягушек. Издеваешься?

Выбравшийся на сушу Меншиков брезгливо отряхнул сапог и тут же подхватил тон:

— Гиблое место, мин херц. Трясина. Сваи уйдут, как в масло, дворец перекосит за зиму. Казна на ветер.

Спорить словами было бесполезно — Петр признавал только факты.

— Пойдемте, Государь, — произнес я ровно. — Грязь — явление временное. Физика — вечное.

Мы двинулись вверх по склону, балансируя на скользких досках. Петр хмурился, Меншиков что-то ворчал себе под нос.

На средней террасе, среди вырубки, красовалась наша экспериментальная установка: укрепленная досками канава и огромная винная бочка на уступе, наполненная вручную. От нее вниз змеилась свинцовая труба — единственный доступный материал, — заканчиваясь медным соплом, нацеленным в зенит.

— Что за корыто? — фыркнул Петр. — Пожарный пост?

— Ропшинские высоты, Государь. В масштабе.

Я подошел к запорному механизму.

— Начинаем не с дворцов, а с артерий. С воды. Без кровеносной системы это место останется трупом. Смотрите.

Пальцы сомкнулись на холодном вентиле. Поворот.

Внутри свинцовой трубы глухо булькнуло, словно зверь прочистил глотку. Меншиков уже набрал воздуха для язвительной ремарки, когда физика вступила в свои права.

Набрав инерцию, вода с шипением ударила в медное сопло.

Тонкая, прозрачная игла прошила воздух, взмывая на метр, два, три, чтобы на пике рассыпаться бриллиантовым веером. Солнце, удачно пробившееся сквозь туман, заставило брызги сиять.

Маленькое техническое чудо. Никаких насосов, никакого пара. Только гравитация.

Петр замер. Скепсис на его лице сменился выражением завороженного ребенка. Рот приоткрылся. Сделав шаг вперед, он протянул руку. Струя ударила в ладонь — ледяная, живая, мощная.

— Бьет! — крикнул он, оборачиваясь к фавориту. — Ты гляди, Алексашка! Бьет! Сама!

Сунув руку в поток по локоть и намочив рукав, он рассмеялся.

— Без огня! Без машин! Чистая сила!

В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я ценил больше всего. Азарт созидателя.

— Это всего лишь бочка, — заметил я, повышая ставки. — Перепад высот — пять метров. С Ропши мы получим семьдесят. Струя из пасти Самсонского льва взлетит на двадцать метров. Выше леса. Выше крыши будущего дворца.

— Двадцать метров… — прошептал Петр, вытирая мокрую ладонь о штаны. — Выше, чем в Марли… Верю. Теперь верю. Прав ты был, инженер. Это не болото. Это фундамент.

Подойдя к краю площадки, он окинул взглядом залив, но теперь видел там совсем иную картину.

— Здесь встанет дворец, — голос звучал твердо, как приговор. — Монплезир. Мое удовольствие. А внизу — канал. Чтобы гости заходили в парк прямо на кораблях.

Он резко повернулся к Меншикову.

— Слышал? Не клюкву собирать — золото мыть будем. Зависть европейскую черпать ложками.

Светлейший мгновенно переобулся в воздухе:

— Гениально, мин херц! Место благодатное! Вид — восторг, воздух — целебный!

Тяжелая рука царя опустилась мне на плечо.

— Утверждаю, Смирнов. Строй. Казну не жалей, людей бери сколько унесешь. Но начни с воды. Проложи жилы. Чтобы к моему возвращению из похода хоть одна струя била в небо по-настоящему. Уяснил?

— Так точно, Государь.

— А теперь — за лопаты! — гаркнул он на застывших солдат. — Чего встали? Копать надо!

Выхватив из-за пояса топор, с которым никогда не расставался, Петр с размаху вогнал его в ближайший пень. Щепки брызнули во все стороны.

— Здесь будет город!

Я смотрел на него и улыбался. Неисправим. Но именно это умение видеть будущее сквозь грязь и делало его великим.

Мы построим этот рай. Даже если придется перелопатить всю землю голыми руками. Главное у нас теперь было: идея и высочайшее «добро».

Смотр окончен. Началась война с болотом.

На следующий день из молочного тумана, чеканя шаг, выплыли зеленые колонны — Семеновский и Ингерманландский полки. Тысячи штыков, но пришли они не убивать, а созидать.

С холма открывалась впечатляющая панорама: вместо пестрой, полуобученной толпы времен нарвского позора передо мной разворачивалась отлаженная военная машина.

Никакого хаоса, стихийных костров и бессмысленного лесоповала. Развертывание шло строго по науке — той самой, что я вбивал им на учениях и которую Алексей закрепил в уставе.

Офицеры работали по шнуру, размечая лагерь. Палатки вырастали геометрически безупречными рядами, формируя улицы. Инженерная рота, не теряя времени, вгрызалась в грунт, окольцовывая лагерь водоотводными канавами — защита от вездесущей грязи. С подветренной стороны уже дымили трубы моих полевых кухонь на колесном ходу. А чуть поодаль возводились стратегически важные объекты — глубокие, крытые отхожие места, щедро посыпанные известью.

— Чистота — залог боеспособности, — пробормотал я.

Контраст с прошлым, когда солдаты гадили под ближайшим кустом, а потом ротами вымирали от дизентерии, был разительным. Все-таки научились.

Офицерский корпус, разумеется, ворчал. Героям и победителям менять мушкет на лопату казалось унижением чести.

— Ваше Сиятельство, — ко мне подошел майор-семеновец, старый служака с обветренным лицом. — Негоже гвардии в земле ковыряться. Мы не землекопы, наше дело — супостата бить.

— Супостат подождет, майор. А вот физика ждать не будет. Не осушим болото сейчас — вместо дворца получим трясину. Считайте это осадой. Только враг у нас хитрый — глина и вода.

Кивком я указал на подтягивающийся обоз.

— К тому же грызть землю ногтями не придется. Я привез вам малую механизацию.

С телег уже сгружали тачки — наше ноу-хау, обкатанное на Охте: глубокий кузов, идеальная балансировка, колесо с железным ободом. Солдаты ходили вокруг диковинных агрегатов, щупали, недоверчиво качали головами. Впрочем, ветераны с моих заводов быстро проводили ликбез: «Вещь! Сама катится, только направление давай!».

Следом лязгнул металл — выгружали лопаты. Тульский заказ. Цельностальные, штыковые, с эргономичными черенками. Звенели они, как добрые клинки.

— Личный состав разбить на артели, — перешел я на командный тон. — Звено — десять человек. Одна тачка, пять лопат, две кирки. У каждой бригады свой урок. Норму сдали — отдых. Перевыполнили — премия.

— Премия? — брови майора поползли вверх. — Чаркой?

— И чаркой, и мясом. Двойной паек. А лучшей артели по итогам недели — серебряный рубль на брата. Из моих личных средств.

В глазах офицера вспыхнул хищный огонек. Рубль — это серьезно. За целковый русский солдат не то что канаву выроет — он гору сдвинет и на место поставит, покрасив в зеленый цвет.

Работа стартовала сразу.

Зрелище было достойное кисти баталиста, только вместо пушек гремели кирки. Тысячи людей превратились в единый, слаженный механизм. Стук инструментов, скрип осей, гортанные команды капралов — все слилось в монотонный, мощный гул. Желтая глина летела в кузова, тачки вереницами катились по дощатым настилам, брошенным поверх топи. Земляные валы росли на глазах.

В лесу трещали вековые сосны, ложась в основание гатей. Вода, загнанная в свежие дренажные русла, уходила в залив мутными, злыми потоками. Болото отступало, сдавая позиции тверди.

Где-то внизу, как челнок, носился Нартов, выверяя каждый градус уклона. Ошибка в сантиметр — и вода встанет.

В начале сентября ночи стали пронзительно холодными, но темп не падал.

Первые пять верст канала — самые адские, через зыбкую топь — остались позади. Фундамент для Верхнего сада заложен. Ложе каскада готово принять трубы.

Стоя на краю террасы, я смотрел вниз, на свинцовую рябь залива. Ветер рвал полы плаща, пытаясь сбросить меня с обрыва.

Навалилась усталость. Свинцовая, но приятная. Усталость демиурга, видящего, как хаос обретает форму. Земля покорилась. Вода текла по моему приказу.

Щелкнула крышка карманных часов.

Месяц.

Гонцы должны были добраться до Урала две недели назад. Найти де ла Серду. Вручить пакет. Он прочитал. Поверил. Собрался.

Сейчас он уже в дороге. Трясется в карете, возвращаясь на свадьбу дочери.

Воображение рисовало детали: богатый кортеж, охрана, гарцующие казаки. Он едет, прижимая к груди крест и надежду. Он уверен, что победил, прощен, что снова в большой игре.

А здесь Ушаков уже готовит камеру. Проверяет инструменты. Точит перо для протокола.

Тень предательства накрыла меня, заслонив скупое северное солнце. Я строил этот парк, этот райский уголок, чтобы заглушить голос совести. Создавал вечную красоту на фундаменте из циничной лжи.

— Ваше Сиятельство! — голос Нартова вырвал меня из липкой паутины мыслей.

Андрей взбегал на холм — грязный, как черт, но сияющий, словно начищенный самовар.

— Пробили! Дренаж заработал! Болото сохнет!

Я вздрогнул, фокусируя взгляд.

— Сохнет?

— Ага! Вода ушла! Грунт встал, можно бить сваи!

Он улыбался искренне и светло. Он не знал про письмо. Не знал про капкан. Для него мир оставался простым уравнением: есть задача, есть инженерное решение, есть победа.

— Молодец, Андрей, — выдавил я улыбку. — Отличная работа.

Взгляд снова скользнул к каналу. Мутная вода бежала по глиняному дну, унося грязь в холодное море. Жаль, что душу так просто не промоешь.

Мы построим этот парк. Он будет стоять века. Потомки будут гулять по аллеям, ловить брызги фонтанов и восхищаться гением Петра и мастерством безымянных инженеров. И никто, ни одна живая душа не вспомнит, какой ценой мы купили этот билет в вечность.

Никто, кроме нас.