Инженер Петра Великого 15

Глава 24

Распластанная внизу Вена удручала. С высоты двухсот метров отчетливо проступали шрамы на бастионах, черные оспины пригородных пожарищ и мутная лента Дуная, рассекающая город надвое, а шпиль собора Святого Стефана торчал иглой, пригвоздившей имперскую столицу к карте. Гондола пошла на снижение; измотанные двигатели перешли на малые обороты, едва удерживая курс против ветра.

Разворачивающаяся внизу панорама заслуживала кисти баталиста, однако в ней присутствовал странный диссонанс.

Русская армия, опоясав город с запада, расположилась с показательным комфортом. Ровные линии траншей и артиллерийские позиции намекали на скорый штурм, тем не менее, лагерь жил ленивой, чуть ли не курортной жизнью. У костров, начищая мундиры и помешивая варево в походных кухнях, сидели солдаты, а кто-то, проявив чудеса хозяйственности, даже сушил портянки на веревке, растянутой между орудийными лафетами. Дымки полевых кухонь лениво тянулись в небо.

Батареи «Горынычей» работали в режиме метронома. Каждые полчаса с направляющих срывалась ракета, вычерчивая дугу и падая на внешний обвод крепости. Этот методичный обстрел будто служил напоминанием о нашем присутствии, психологическим прессингом. Осада велась с позиции абсолютной силы: хищник, загнав жертву в угол, лениво трогал её лапой, проверяя рефлексы.

Стоило тени нашего флагмана накрыть передовые позиции, как внизу началось оживление. Задрав головы и указывая пальцами в небо, солдаты передавали новость, и сквозь шум пробилась волна узнавания:

— Смирнов! Граф прилетел!

В воздух полетели шапки. На грязных, обветренных лицах читалось торжество. Инженер или генерал для них превратился в эдакий полумиф, вручивший простым мужикам молнию. «Катрины», «Горынычи», «Шквалы» — оружие сжигающее и уничтожающее города армии, — вот кого они приветствовали.

Я с легким смущением отметил, что превратился в какой-то символ, живую икону новой войны.

Гондола мягко коснулась травы на утоптанном лугу за линией штабных шатров. Отмахнувшись от бегущих навстречу ординарцев — не до почестей, — я направился к огромному шатру, увенчанному лениво полощущимся императорским штандартом, стоящим особняком на пригорке. Охрана из рослых преображенцев выглядела безупречно и вежливо расступилась: меня знали в лицо.

Полог был откинут.

Замерев на пороге, я наблюдал за Алексеем. Заложив руки за спину и ссутулившись под невидимым грузом, он мерил шагами ковер. Три шага вперед, резкий разворот, три назад. Цикл повторялся снова и снова. Нервы царевича звенели.

Губы тронула усмешка. Весь спуск на землю в голове крутилась гневная отповедь наставника зарвавшемуся школяру. Хотелось размазать щенка, оголившего фронт и бросившего отца против Орды, ткнуть носом в логистические дыры и риски. Однако вид одинокой, мечущейся фигуры заставил заготовленные слова застрять в горле. Педагогический момент упущен.

Мальчик вырос.

Место напуганного двоечника занял правитель, принявший свое решение. Он взял ответственность, отказавшись прятаться за спину отца или ждать приказов из Петербурга, вцепился в шанс зубами и вышел победителем. Армия под Веной, враг разбит, Европа парализована шоком.

В его нервной походке сквозила тяжесть короны, примеренной раньше срока. Он будто ждал судью — единственного, чье мнение для него было важно.

Выдохнув и задавив в себе остатки педагогического гнева, я позволил политику сменить инженера. Ломать сейчас нельзя — требуется укреплять фундамент. Возможно я не владею всей полнотой информации.

Шаг внутрь.

— Здравствуй Наследник, — голос прозвучал спокойно, по-домашнему.

Алексей дернулся, застыв на полушаге, и медленно повернул голову. В глазах сложная чехарда радости, грусти и облегчения.

— Учитель… — выдохнул он.

Уверенность в своей правоте боролась в нем с жаждой одобрения от старшего. Запыленный мундир, сбившийся шейный платок, жесткая щетина — война стерла юношескую мягкость, прорезав первые морщины у губ.

— Блеф! — выпалил он вместо приветствия сорванным, хриплым голосом. — Грандиозный, наглый блеф, Учитель! Савойский и Мальборо разыграли нас!

Схватив со стола испещренную пометками карту, он сунул ее мне под нос. Палец Наместника уперся в южную границу.

— Смотри! Юг. Азов, степь. Пустыня! Там нет настоящей армии! Настоящая армада — сто двадцать тысяч штыков! — шла на меня. На Смоленск. Рассчитывали раздавить одним ударом, пока Гвардия гоняется за мнимым врагом в Диком поле.

Алексей говорил рублено, проглатывая окончания, как доклад, в котором, тем не менее, сквозила отчаянная потребность быть понятым. Он раскрывал логику своего безумия.

— Я понял, когда взяли их вестового. Соотношение сил — один к пяти. Они были уверены, что мы побежим, запремся в городах. Я же… решил дать бой в поле.

Он внимательно вглядывался в мое лицо, пытаясь найти понимание.

— «Бурлаки» превратились в башни, а предполье стало идеальным огневым мешком. И когда враг пошел… Белые мундиры, стройные колонны, барабанная дробь… Красиво шли, черт их дери!

Голос Алексея дрогнул и на секунду прервался, будто перед глазами вновь встало поле, усеянное телами в белом и синем.

— Мы их просто сожгли. Сначала «Шквалы», а после и «Горынычи». «Катрины» были в тылу, чтобы не спугнуть врага. Это было… странно. Падая целыми шеренгами, они все равно лезли вперед. Если бы не де ла Серда…

Запнувшись на имени тестя, он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. О как, погиб? Плохо, несмотря ни на что, он был очень толковым администратором.

— А потом они побежали. И тут стало ясно, что остановись мы хоть на час — они соберутся и продолжат. Требовалось добивать. И мы пошли. Маршем. Опережая их отступление. Грызли сухари на ходу, спали по два часа, но не дали им опомниться.

Он замолчал, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном. Всё выплеснуто.

Молча наблюдая за ним, я мысленно поставил себя на его место. Отрыв от тылов, брошенные коммуникации, марш по вражеской территории с явно плохим запасом угля… Собери австрийцы хоть один свежий корпус для флангового удара — и Русская армия перестала бы существовать. Это авантюра.

Однако он победил.

А победителей не судят.

Медленно выпрямившись и поправив перевязь, я стянул перчатку.

— Ваше Императорское Высочество, — голос прозвучал официально.

Я поклонился. Глубоко, по уставу. Не поклон наставника ученику, а подданного — своему Государю.

Алексей отшатнулся. Бледное от напряжения лицо залила густая краска.

— Петр Алексеич… — пробормотал он растерянно, мгновенно сбившись с тона полководца на интонации юноши. — Полноте… Что вы… Я же…

Выпрямившись, я встретился с ним взглядом.

— Вы стали правителем, Алексей Петрович. Не по крови — по духу. Приняли решение, взвалили на себя ответственность за тысячи жизней и судьбу страны. И победили. Рискнули — что плохо, но победили — что хорошо.

Сделав паузу, я подбирал слова, чтобы они врезались в память.

— Исполнять приказы способны многие. Отдавать их в критический момент, ставя на кон всё, — единицы. Вы смогли. Маневр рискованный, наглый.

Алексей стоял, опустив руки, и напряжение, сковывавшее его плечи, начало таять. Мои слова подействовали правильно. Он буквально расцвел: морщины у губ разгладились, в глазах зажегся спокойный, уверенный свет. Жажда признания была утолена.

— Спасибо… — тихо произнес он. — Для меня это… важно. Слышать это от тебя, Учитель.

— Ну, будет, — сменив тон, я подошел к столу и плеснул вина в два помятых походных кубка. — Давай за победу. И рассказывай детали. Как техника? «Горынычи справились», «Бурлаки» выдержали темп?

Приняв кубок, Алексей сжал его уже твердой рукой.

— «Горынычи» — могущественное оружие. «Бурлаки» выдержали, на честном слове, но дошли. Половина в ремонте — ходовая убита, котлы текут, зато задачу выполнили. А «Горынычи» все же… Страшное оружие, учитель. Австрияки боятся их больше чумы.

— Что с командованием врага? — спросил я, пригубив вино. — Кто нам противостоит здесь?

Лицо Алексея окаменело.

— Никто. Коалиция обезглавлена. Герцог Мальборо погиб под Смоленском — накрыло залпом «Горынычей» вместе со штабом. Тела не нашли, только обрывки мундира.

— Собаке — собачья смерть, — безжалостно кивнул я. — А Савойский?

— Пленен.

— Да? Живой?

— Живой. Пытался уйти с горсткой драгун, но Румянцев перехватил его. Сейчас сидит под замком.

— Отлично. Савойский — нужен. Живой фельдмаршал Империи в наших руках — реальный аргумент для любых переговоров.

Усмехнувшись, Алексей бросил взгляд на карту Вены.

— Переговоров пока нет. Вена заперлась. Император Иосиф бежал в Линц, бросив столицу на произвол судьбы. Гарнизон огрызается, но вяло, понимая обреченность. Ждут чуда.

— Почему не штурмуешь? — кивнул я в сторону города, видного через откинутый полог.

— Жду.

— Чего?

— Когда созреют. Город огромный, мирных жителей — тьма. Начни мы настоящий штурм… Крови будет много. Лишней крови. Хочу, чтобы сами открыли ворота. Чтобы осознали бесполезность сопротивления.

Я посмотрел на него с уважением. Все же я был прав, что оценил его авантюрный поход. Он научился воевать и мыслить как политик. Милосердие победителя — оружие порой более мощное, чем артиллерия.

— Мудро. Разрушенная Вена нам без надобности. А вот покорная Вена… И целая казна Габсбургов…

За пологом шатра шумел лагерь: солдаты праздновали победу, варили кашу и чинили сапоги, не подозревая, что прямо сейчас в штабе решается судьба континента.

Война вышла на финишную прямую. Враг разбит, лидеры мертвы или пленены, столица в осаде. Осталось поставить последнюю точку. Или запятую.

Алексей посмотрел на меня с любопытством.

— А ты? Как рейд? Видел «Катрины»… Потрепаны изрядно.

— Из Лондона, — просто ответил я.

Глаза царевича расширились.

— Получилось? Вы…

— Мы там были. А до этого Портсмут тоже… навестили.

— И как?

— Впечатляюще. Полагаю, англичане теперь долго будут проветривать свои дома.

Алексей рассмеялся.

— Значит, мы их сделали!

— Сделали, Твое Высочество. Сделали.

В этот момент послышался топот сапог и звяканье шпор. Откинувшийся полог впустил внутрь полосу резкого света и запыленного адъютанта.

— Ваше Высочество! — доложил он, вытягиваясь в струну. — Парламентер от коменданта. Настаивает на немедленной аудиенции.

Алексей медленно опустил кубок на стол. Вино не шелохнулось. Живая мимика Наместника мгновенно превратилась в маску.

— Кто таков?

— Граф Гвидо фон Штаремберг. Лично.

Я мысленно присвистнул. Штаремберг. Живая легенда, человек-монумент, державший Вену против турок еще в прошлом веке. Старый лис, упрямый, как мул, и гордый, как сам Люцифер. Визит такого уровня — без посредников и адъютантов — говорил о многом. Либо капитуляция, либо…

— Зови, — бросил Алексей.

В шатер шагнул генерал, самый настоящий разгневанный помещик, явившийся отчитать зарвавшихся батраков. Высокий, сухопарый старик в белом, шитом золотом мундире нес себя с убийственным достоинством. Его лицо — желтый пергамент, туго обтягивающий череп с хищным крючковатым носом. Во взгляде австрийца читалось глубочайшее презрение.

Остановившись в трех шагах от стола, он демонстративно проигнорировал этикет. Ни поклона, ни приветствия — просто едва заметный жест.

— Я уполномочен говорить от имени Его Величества Императора Иосифа, — надменный голос, привыкший к безусловному подчинению, чеканил фразы.

Алексей не счел нужным встать. Развалившись в кресле, он лениво вращал в пальцах гусиное перо. Слова Штаремберга переводил его толмач с жутким немецким акцентом.

— Мы слушаем вас, граф, — ответ прозвучал на русском. — Излагайте.

Штаремберг дернул щекой, словно от зубной боли — варварское наречие резало слух. Переводчик попытался вмешаться, но граф оборвал его жестким взмахом руки.

— Мои условия просты, — продолжил он. — Ваше присутствие здесь, под стенами столицы Священной Римской империи, есть вопиющее недоразумение. Трагическая ошибка, подлежащая немедленному исправлению.

— Ошибка? — переспросил я, хмыкая. — Вы называете разгром вашей стотысячной армии или сколько там было — ошибкой?

Штаремберг скользнул по мне брезгливым взглядом. Походный кафтан, пропитанный машинным маслом, явно оскорблял его эстетическое чувство.

— Это была тактическая неудача, сударь. Не более. Империя велика, а наши резервы неисчерпаемы. Пока мы тратим время на пустые разговоры, с запада подходят свежие корпуса. Баварцы, саксонцы, полки из Италии. Вас окружат и уничтожат. Вы в ловушке.

Он вещал с такой непоколебимой уверенностью, что закралось сомнение: не повредился ли старик рассудком? Или он действительно верит в эти фантомные легионы? Уж я-то прекрасно видел, что творится в окрестностях и в глубоком тылу. Жаль он еще не знает про вести с туманного Альбиона.

— Поэтому, — повысил голос граф, — во избежание бессмысленного кровопролития, я требую.

Чего? Требую? Старик из ума выжил?

— Я требую немедленного отвода ваших войск за линию Карпат. Вы обязаны освободить всех пленных, включая принца Евгения. И принести публичные извинения. Только при выполнении этих условий мы согласимся не преследовать ваш арьергард при отступлении.

Взгляд Наместника не предвещал ничего хорошего, глаза сузились, превратившись в прицельные щели. Ситуация отдавала клиническим идиотизмом: проиграв войну, оставив армию гнить в смоленских полях и позволив императору сбежать, они продолжали играть в величие. Город в плотном кольце, на прицеле сотен ракет, а этот напыщенный реликт требует капитуляции? Австрийская элита застряла в прошлом, где войны велись по джентльменским правилам, а титулы весили больше шрапнели. Они полагали, что перед ними варвары, которых можно припугнуть блеском орденов.

Они не понимали главного: эпоха сменилась. Перед ними сидели инженеры новой реальности, для которых Вена — не священный град, а укрепленный район с конкретными координатами.

— Иначе что? — тихо уточнил Алексей.

— Иначе Европа вам этого не простит, — отчеканил Штаремберг. — Если хоть один снаряд упадет на Вену… Весь цивилизованный мир встанет против вас. Это будет война на уничтожение.

Алексей медленно поднялся, возвышаясь над австрийцем на голову. Шире в плечах и моложе на полвека, он подавлял графа физически.

— Граф, — в голосе царевича было явно что-то недоброе. — Вы, кажется, забылись.

Он сузил глаза.

— Ваших резервов не существует. Баварцы разбежались, саксонцы сидят по домам, молясь, чтобы мы не пришли к ним, Италия молчит. Вы одни. Мои лазутчики уже по всей округе. И представляете, ни одного врага не нашли.

Штаремберг побледнел, губы сжались в нитку, однако отступать он не собирался.

— Вы не посмеете. Вена — это…

— Вена — это цель, — оборвал я его, указывая пальцем на ее местоположение.

Мы переглянулись с Алексеем. В его глазах читалось то же, что чувствовал я: усталость, раздражение и понимание бесполезности дипломатии. С такими людьми договариваться нельзя — вежливость они принимают за слабость. Единственный язык, доступный их пониманию, — язык силы, горящих крыш и рушащихся стен.

Думают, мы испугаемся «общественного мнения» или благоговейно замрем перед архитектурой? Ошибка. Мы здесь не на экскурсии. Да и давно уже сменилась парадигма этого нового рода Романовых. Они уже другие.

Едва заметный жест Наместника поставил точку.

— Мы услышали вас, граф, — холодно произнес Алексей. — Ваша позиция ясна. Вы отвергли разумное предложение. Что ж.

Он повернулся к адъютанту, застывшему у входа с открытым ртом.

— Капитан! Передайте мой приказ…

Штаремберг дернулся.

— Что вы делаете?

— То, что следовало сделать три дня назад, — отрезал Алексей. — Я ждал, надеясь на ваше благоразумие. Вы ответили угрозами. Теперь слушайте музыку войны.

— «Горынычи» — к бою, — команда Алексея. — Полный залп. Цель — цитадель и казармы. Снести.

— Вы варвары! — выдохнул австриец. — Вы звери!

— Мы инженеры, граф, — парировал я, подходя к выходу и откидывая полог. — И мы привыкли решать задачи эффективно.

Жестом я указал ему на выход.

— Прошу вас. Наслаждайтесь видом. Это последний раз, когда вы видите свои бастионы целыми.

Пошатываясь, Штаремберг вышел наружу. Мы встали рядом на пригорке.

Залитая теплым вечерним светом Вена. Перед нами лежал красивый город.

Над нашими позициями с шипением взвилась в тихое небо красная ракета.

Сигнал.

Происходящее меньше всего походило на благородную артиллерийскую дуэль, напоминая скорее техногенную катастрофу или гнев Божий, поставленный на поток. Сотни ракет, оставляя дымные шлейфы, с зубодробительным визгом срывались с направляющих, чтобы вонзиться в город площадными ударами.

Работа по квадратам.

Считавшиеся веками неприступными стены цитадели мгновенно исчезли в облаках пыли и кирпичного крошева. Боеголовки перемалывали фортификацию в щебень, а взрывы сливались в непрерывный, давящий на диафрагму гул, от которого дрожала земля.

Следом начался настоящий ад.

Разверзлись люки дирижаблей, высыпая «Дыхание». На территории арсенала и казарм расцвели букеты нестерпимо яркого белого пламени. Крыши вспыхивали, как бумажные, а огонь ревел, пожирая все на своем пути.

В бинокль было отчетливо видно, как падает кровля главного цейхгауза и взлетает на воздух пороховой погреб, выбрасывая столб пламени высотой с колокольню Святого Стефана. Вот такая демонстрация грубой, индустриальной силы.

— Mein Gott… — прохрипел Штаремберг.

Пальцы старого графа вцепились в эфес шпаги. Не отрывая взгляда от города, он видел, как в пепел обращается его мир, где крепости брали измором, а рыцари соблюдали кодекс чести.

Здесь правил не существовало. Бал правила математика уничтожения.

Город охватило сумасшествие. Мечущиеся фигурки на стенах, брошенные посты, хаос — оптика позволяла рассмотреть детали трагедии. Огненный фронт, подгоняемый ветром, полз к жилым кварталам.

— Хватит! — Штаремберг резко развернулся к Наместнику, срываясь на крик. — Остановите это безумие! Вы сожжете…

— Я предлагал вам выход, граф, — Алексей наблюдал за разрастающимся пожаром с мрачным спокойствием, которое нарушала пульсирующая жилка на виске. Ему тоже было не по себе, но маска железного полководца приросла намертво. — Вы предпочли гордость.

— Мы сдаемся! — взвыл австриец, перекрывая грохот канонады. — Слышите? Вена сдается! Прекратите огонь!

Медленно, словно нехотя, Алексей перевел на него тяжелый взгляд:

— Я не вижу белого флага. Зато отлично слышу свои пушки.

Жестоко. Цинично. Слова в политике ничего не стоят — требовался символ. Знак полной, безоговорочной капитуляции.

Граф трясущимися руками схватил шейный платок и поднял над головой.

Эдакое знамя капитуляции старой Европы.

— Прекратить огонь! — раздался голос Алексея.

Над лагерем пронесся резкий сигнал трубы.

Грохот ушел, слышались едва различимые крики. Дым медленно рассеивался, открывая вид на израненную, дымящуюся Вену. Мы сломали её щит и переломили хребет её воле.

Опустив голову, Штаремберг замер изваянием скорби.

Выдохнув, Алексей опустил плечи. Торжества в его позе не наблюдалось. Наши взгляды встретились. Едва заметная усмешка с моей стороны, пожатие плечами — с его.

Безмолвный диалог:

«Стоило оно того? Ломать комедию, жечь, угрожать?»

«Вежливость города берет, а невежливость рушит стены».

«Прагматизм. Двадцать минут страха сэкономили месяцы осады и тысячи жизней».

Вопрос решился блицкригом. Жестоко? Возможно. Но гуманизм — понятие из другого века, а у нас здесь война.

Подойдя к австрийцу, Алексей тихо произнес:

— Ваша шпага, граф.

Медленно отстегнув перевязь, Штаремберг протянул оружие эфесом вперед. Его руки уже не дрожали.

— Вы победили, — голос старика. — Но Бог вам судья.

— Бог судит на небесах, — ответил Алексей, принимая сталь. — А здесь сужу я.

Передав шпагу адъютанту, он отдал распоряжения:

— Готовьте город к входу войск. Никакого мародерства. Жесткий порядок и комендантский час.

Штаремберг побрел прочь, ссутулившись и постарев за эти полчаса на десяток лет.

Вена пала.

Столица Габсбургов лежала у ног русского царевича, путь на Запад был закрыт, а европейская кампания де-факто завершена.

Заходящее солнце, пробиваясь сквозь дымное марево, окрашивало горизонт в цвет свернувшейся крови.

— Ну что, Петр Алексеевич, — Алексей повернулся ко мне. — Дело сделано.

— Сделано, — согласился я. — Чисто.

Достав флягу, я сделал глоток теплого коньяка, смывая привкус гари во рту.

— Пойдемте в шатер, Ваше Высочество. Нам еще условия капитуляции прописывать. Бумажная работа, скука смертная.

Сегодня мир вновь изменился.