Инженер Петра Великого 15

Глава 29

Осень 1710 года накрыла Игнатовское золотом и густыми туманами. Ветер срывал с берез последние листья, швыряя их под ноги часовым, охранявшим периметр летного поля. Здесь, вдали от столичной суеты, кипела работа, о которой знали единицы.

Поднявшись в гондолу «Катрины-1», я огляделся. Флагман, вернувшийся из легендарного рейда на Лондон, стоял в эллинге, разобранный до винтика. Снятая обшивка обнажила скелет из алюминиевых труб — нашего драгоценного, штучного металла, — по которому, проверяя каждый стык, ползали механики.

Однако меня интересовал не корпус. В кормовом отсеке, резко выделяясь среди привычных конструкций, темнел укрытый брезентом агрегат.

Кузьмич, старший мастер, сдернул грубую ткань. В нос ударил резкий запах спирта и горелого масла.

— Вот он, барин. Наш «уродец».

Двигатель внутреннего сгорания.

Громоздкий, грубый, отлитый из чугуна одноцилиндровый монстр. Маховик размером с тележное колесо, примитивная система зажигания на калильной трубке — свечи нам пока не давались. Он работал на спирту, чихая и плюясь копотью, но главное —работал.

Мы установили его на каждый из тридцати трех аппаратов перед вылетом в Европу тайком, как вспомогательный привод для рулевого винта. Задача стояла простая: выжить.

Я провел пальцем по закопченной головке цилиндра.

— Разбирали?

— Вкладыши съело, кольца залегли. Нагару столько — пальцем скрести можно.

— Заклинил?

— Никак нет. Крутил, пока спирт был. Часов сорок в сумме намотал.

Я выдохнул. Сорок часов. В условиях дикой вибрации, холода, на дрянном масле. Чистая победа.

Для авиации пар — тупик: котел неподъемен, вода тянет на тонны, уголь пожирает полезный объем трюма. Этот же «малыш», при всей своей капризности, выдает ту же мощность, будучи в пять раз легче.

— Готовь чертежи, Кузьмич. Будем лить серию. Двухцилиндровый. И… попробуй сделать рубашку охлаждения из меди. Чугун слишком греется.

Первый шаг к настоящей авиации сделан. К самолетам.

Вечером, когда стемнело, я заглянул в оружейную. Помещение встретило запахом оружейной стали и орехового масла. У верстака колдовал Федька, мой лучший лекальщик.

— Готово?

Вместо ответа он протянул длинный, увесистый сверток. Развернув промасленную фланель, я ощутил холод металла.

Штуцер. СМ-3. «Спецмодель».

Удлиненный ствол, полированный до черноты воронова крыла. Приклад с хищным изгибом, ложащийся в плечо как влитой. Но ключевая деталь крепилась сверху. Латунная труба на кронштейнах. Оптический прицел. Женевские линзы, просветленные — насколько это вообще возможно в восемнадцатом веке, — с тончайшей сеткой из паутины, вклеенной между стеклами.

Вскинув оружие, я поймал в перекрестие шляпку гвоздя в дальнем углу мастерской. Идеальная четкость.

— Орлова позовите.

Василь вошел через минуту. При виде штуцера он замер.

— Что это, Петр Алексеевич?

— Инструмент. Для ювелирной работы.

Я передал ему винтовку. Приложившись к окуляру, Орлов судорожно втянул воздух.

— Вижу… вижу трещину на штукатурке. Это же на триста шагов?

— На восемьсот, Василий. В голову.

Опустив ствол, он посмотрел на меня с благоговением.

— Это же… Можно снять обслугу, не входя в зону картечи. Убрать часового, и никто не поймет, откуда прилетело.

— Именно. Для твоих парней. Личная охрана Государя и Наместника. Ну и… на всякий пожарный. — Я понизил голос. — Ушакову — ни звука. Пусть Андрей Иванович думает, что мы все еще воюем мушкетами. Надо отладить работу.

Орлов кивнул. Он понимал: в мире, где политика делается ядом и кинжалом, такая «длинная рука» — залог долголетия.

А спустя несколько месяцев мы находились у строящегося Петергофа.

День выдался солнечным. Я стоял на вершине Ропшинской гряды, у главного шлюза. Далеко внизу раскинулся Нижний парк.

— Время, Ваше Сиятельство.

Взгляд на часы. Полдень.

Там, на террасе Монплезира, собрались Петр, Екатерина, Алексей, Мария. Вокруг — пестрая толпа гостей в напудренных париках. Послы. Те, кто проиграл войну, и те, кто приехал оценить победителей: англичанин, австриец, шведы. Все они ждали «варварского великолепия»: медведей, гор золота, грубых фейерверков.

Они не подозревали, что мы приготовили им урок физики.

— Давай, — кивнул я офицеру.

В небо ушла зеленая ракета.

Навалившись на штурвал задвижки, я почувствовал, как неохотно подалось чугунное колесо. Из-под земли донесся глухой гул. Вода пошла. Тысячи тонн, накопленные в прудах, устремились вниз по трубам. Гравитация. Бесплатная, вечная сила. В воображении рисовалась картина: поток несется к заливу, набирая чудовищное давление. Семь атмосфер.

Внезапно земля под ногами дрогнула.

Из пасти золотого льва, раздираемого Самсоном, вырвался столб воды. Он ударил вверх, прямой и жесткий, словно стальной прут. Пять метров. Десять. Двадцать!

Сверкающая на солнце водяная колонна взмыла выше крон вековых лип. Она стояла в воздухе, поддерживаемая чистой кинетической энергией падения. Рев воды перекрыл даже оркестр.

Лиц послов отсюда не разглядеть, но реакция читалась безошибочно. Шок. В их хваленом Версале фонтаны, запитанные от слабых насосов, «оживали» по расписанию, лишь когда мимо прогуливался король. Здесь же вода, повинуясь неумолимой физике, била мощно, непрерывно, с пугающей, первобытной силой.

Самсон. Символ России. Лев — символ всей старой Европы, которую мы поставили на колени. Вслед за главной статуей ожил весь каскад. Десятки струй ударили из чаш, из-под ног статуй, сплетаясь в единую водяную лестницу.

Триумф. Не военный — инженерный. Мы наглядно показали: империя может не только разрушать, но и строить. Строить так, как им и не снилось.

— Закрывать? — спросил офицер, выводя меня из задумчивости.

— Нет. Пусть льется. Пусть смотрят.

Я стоял у шлюза, слушая гул воды. Музыка новой Империи. Мощной. Технологичной.

Моя работа.

Глядя на идеальную геометрию парка, я усмехнулся. Гости видели золото и воду, но не замечали главного. Без наших паровых кранов, без «Леших» — неуклюжих прототипов тракторов, — этот петровский Версаль еще лет десять оставался бы болотом. Петр, восхищенный скоростью наших механических «бурлаков», уже заикался о том, чтобы строить так везде. Придется его притормозить, иначе надорвемся. Но здесь и сейчас — это было красиво.

Спуск с Ропшинских высот словно перенес меня в другое измерение. Нижний парк Петергофа напоминал растревоженный, но непомерно богатый улей. Золото мундиров, шелк платьев, блеск орденов — вся знать Империи и добрая половина европейского дипломатического корпуса собрались здесь засвидетельствовать наше величие.

Грязный рабочий кафтан уступил место парадному мундиру. Да, государь назначил меня генерал-фельдмаршалом. Я теперь был выше любого генерала.

Стоило ступить на аллею, усыпанную красным кирпичным крошевом, как живое море раздалось в стороны. Смолкли разговоры, замерли пестрые веера. В спину мне, смешиваясь с ароматом духов, летел коктейль из страха, любопытства и плохо скрытой зависти. В глазах придворных читалось: идет не просто фаворит. Идет человек, способный спалить город щелчком пальцев. Колдун, заставивший воду бить в небо наперекор природе.

— Ваше Сиятельство…

Вкрадчивый голос заставил обернуться. Передо мной, облаченный в безупречный темно-зеленый сюртук, возник лорд Болингброк. Новый посланник Ее Величества королевы Анны.

При всей своей выдержке англичанин выглядел напряженным. За его старательной улыбкой прятался тот же липкий ужас, что и у лондонцев при виде падающего с небес «бумажного снега».

— Милорд, — короткий кивок с моей стороны. — Наслаждаетесь видами?

— Потрясающе, граф. Просто… incredible. — Его рука описала дугу, указывая на каскад, где золотой Самсон продолжал терзать льва под рев двадцатиметровой струи. — Ваша инженерия превосходит все виденное мною в Европе. Даже Версаль.

Я усмехнулся про себя. Версаль…

Мысль невольно метнулась к семи «Катринам», оставленным во Франции. Пришлось их подарить в знак вечной дружбы, оказавшийся на поверку троянским конем. Восторг Парижа длился ровно неделю — до первого сломанного винта и попытки разобраться в устройстве машин, закончившейся потерей одного аппарата. Без водорода, запчастей и пилотов, способных обуздать левиафанов, подарок превратился в дорогую обузу.

И тогда де Торси пришел на поклон.

Теперь прямо в королевском парке располагается русская база. Ангары, склады, казармы. Наши механики, химики и офицеры «обслуживают» подарок, попутно контролируя небо над Парижем. А заодно и над Женевой, где мы уже выкупили землю под второй аэродром. Европа оказалась опутана сетью баз без единого выстрела на суше.

— Версаль — это прошлое, милорд, — произнес я вслух. — Мы строим будущее.

Мы неспешно двинулись вдоль канала. Болингброк держался рядом, чуть отставая, как и положено просителю.

— Ваше Сиятельство… Граф… — начал он, понизив голос. — Моя королева уполномочила меня обсудить некоторые… деликатные вопросы. Торговые.

— Торговые? — Бровь сама поползла вверх. — После вашей попытки задушить нас блокадой?

— Ошибки прошлого, — поспешно вставил англичанин. — Ошибаются все. Однако ситуация изменилась. Лондон желает мира. Прочного мира. И процветания.

Он замялся, подбирая слова.

— Мы осведомлены о ваших… возможностях. О «Катринах». О том веществе…

— «Благовоние», — любезно подсказал я. — Прекрасное средство от моли. И от излишней самоуверенности.

У Болингброка дернулась щека, но выдержка не изменила ему.

— Да… Весьма действенное. Лондон до сих пор… помнит. Королева Анна желает получить гарантии. Уверенность в том, что подобные… инциденты не повторятся. Что ваши корабли не появятся над Темзой с более… горячим грузом.

— Гарантии стоят дорого, милорд.

— Мы готовы платить! — выпалил он. — Золотом. Мы можем открыть для вас торговлю с колониями. Индия, Америка…

Остановившись у фонтана «Пирамида», я залюбовался бурлящей водой, создающей идеальную геометрию.

— Ваше золото нам без надобности, милорд. Своего хватает. Да и колонии… Мы возьмем свое в другом месте. — Я резко повернулся к собеседнику. — Нам нужно другое. Уважение.

— Уважение? — растерянно переспросил он.

— Признание. Полное и безоговорочное. Вы признаете императорский титул Петра Алексеевича. Не «царь Московии», а Император Всероссийский. Вы признаете наши новые границы. Балтика — наша. Крым — наш. И Царьград.

При упоминании Константинополя Болингброк побледнел.

— Но Константинополь… Это же Проливы! Ключ к Средиземноморью! Это рушит баланс сил!

— Баланс сил рухнул, милорд. В тот день, когда ваш флот сгорел в Портсмуте. И когда наши «Катрины» сели в Версале.

Его зрачки расширились. Намек достиг цели: русские базы во Франции означали, что Ла-Манш больше не преграда. Три часа лета от Парижа — и мы над Лондоном.

— Царьград — наш протекторат, — жестко продолжил я. — Наш форпост. И вы это примете. — Я сделал шаг к нему, нависая. — И еще. Привилегии. Мы не хотим воровать ваши секреты, мы желаем обмена. Честного. Доступ к вашим мануфактурам. Беспошлинная торговля для русских купцов в Лондоне. Зеркально.

— Это… это условия капитуляции, — прошептал англичанин.

— Это условия победителя.

Мои губы тронула улыбка, но глаза остались холодными.

— Выбор за вами, милорд. Вы можете согласиться, покупать нашу сталь, хлеб, машины. Богатеть вместе с нами. Либо отказаться. И в таком случае…

Я поднял взгляд к небесам. Там, в пронзительной синеве, висела одинокая серебристая точка. Патрульная «Катрина».

— В таком случае мы вернемся. И на этот раз сбрасывать будем не бумагу.

Проследив за моим взглядом, Болингброк сглотнул.

— Я… я передам ваши слова Ее Величеству. Полагаю, мы найдем общий язык.

— Я тоже так полагаю.

Оставив англичанина переваривать услышанное, я двинулся дальше.

Боковое зрение выхватило из пестрой толпы неподвижную фигуру в тени липовой аллеи. Белый австрийский мундир, трость, желтое, словно пергамент, лицо, напоминающее посмертную маску.

Граф Гвидо фон Штаремберг.

Бывший комендант Вены, сдавший город Алексею. Отпущенный под честное слово, он вернулся послом — живым напоминанием о крахе Габсбургов.

Вместо заискивания, сквозившего в позах остальных дипломатов, в его тяжелом взгляде плескалась чистая, концентрированная ненависть. И страх. Животный ужас перед существом, недоступным его пониманию. Для него я — не человек, а демон, разрушитель его уютного мирка чести, дуэлей и менуэтов. Я принес туда запах химии, грохот паровых молотов и цинизм тотальной войны.

Он знал: его время истекло. Вена, Лондон, Париж — все они превратились во второстепенных игроков. Центр мира сместился сюда, на эти болота, где русские варвары строят фонтаны, плюющие на законы природы.

Наш взгляды встретились. Я кивнул.

Ответа не последовало. Развернувшись, старый, сломленный лев побрел прочь, хромая и уступая дорогу молодому, железному хищнику.

Вокруг бурлила праздничная толпа. Шелк, бархат, смех, музыка. Они пили шампанское, флиртовали, обсуждали погоду, даже не подозревая, что только что, здесь, у фонтана, без единого выстрела перекроилась карта мира.

Россия диктовала условия. И Европа, скрипя зубами, соглашалась.

Потому что за нами стояла сила, с которой невозможно спорить.

Позолота уже тронула листву Нижнего парка, соперничая блеском с фонтанами. Прозрачный, свежий воздух позволял пока гулять налегке, без тяжелых шуб, наслаждаясь последним теплом. Я присоединился к своей венценосной «компании». Мы брели вдоль Марлинского вала — скромная процессия вершителей судеб полумира, выкроивших час для отдыха от государственных забот.

Впереди, опираясь на знаменитую дубинку, широко шагал Петр. Ветер трепал редкие волосы государя, играя полами расстегнутого кафтана — до париков ли тут? Рядом, что-то жарко доказывая и размахивая руками, семенил Меншиков.

Чуть позади шли мы с Анной. Несмотря на внушительный срок, жена держалась бодро, лишь пальцы ее крепче обычного сжимали мою ладонь.

— Демидов пишет, — произнесла она тихо, не сбиваясь с шага. — Урал вышел на плановую мощность. Три новые домны задули на прошлой неделе. Чугуна столько — хоть Ла-Манш мости.

— Отлично. — Я удовлетворенно кивнул. — Чугун нам понадобится. Рельсы, трубы… броня для новых кораблей.

— Еще он спрашивает про заказ на сталь. Ту, особую, легированную. Для стволов.

— Пусть льет. Впрок. Война кончилась, однако порох стоит держать сухим.

— Ты неисправим, — уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Даже здесь, в раю, думаешь о калибрах.

— Кто-то должен, Аня. Чтобы этот рай не превратили в пепелище.

Поравнявшись с Петром, мы замедлили ход. Царь замер у фонтана «Ева», с прищуром разглядывая статую.

— Хороша, чертовка, — крякнул он. — Мрамор, а словно дышит.

Резко развернувшись ко мне, он подмигнул:

— Слушай, граф. Есть мысль. А не переименовать ли нам это место?

— В каком смысле, Государь?

— Ну, Петергоф — звучит как-то… по-немецки. Двор Петра. А строил-то кто? Ты строил. Инженер, механик, водопроводчик, прости Господи. Может, назовем «Смирновгоф»? Или «Смирноф-на-воде»?

Меншиков прыснул в кулак, Анна ощутимо напряглась.

— Шутите, Ваше Величество, — скучным тоном отозвался я. — Мое дело — трубы прокладывать. Имя дает хозяин.

— Скромник, — хмыкнул Петр. — Другой бы уже фамильный герб на воротах приколотил. А ты все в тени норовишь отсидеться. Ладно. Пусть остается Петергоф. Но помнить будут того, кто воду пустил.

Шпалеры подстриженных лип расступились, открывая уединенный уголок, где царила тишина. Здесь не нашлось места золоченым античным богам. Взгляд притягивал простой обелиск из серого гранита с врезанным бронзовым барельефом. Профиль старика с острой бородкой и гордым, непреклонным взором.

Дон Хуан де ла Серда.

Алексей с Марией уже ждали нас. Наместник бережно поддерживал жену под локоть. Черное траурное платье Марии, резким пятном выделявшееся среди праздничной зелени, казалось здесь неуместным, но букет осенних астр лег к подножию камня именно из ее рук.

Слез не было. Дочь гранда стояла прямо, не отрывая глаз от профиля отца.

Я замер, боясь нарушить момент.

Дон Хуан погиб под Смоленском. Погиб героем, в рукопашной свалке, прикрывая отход необстрелянных новобранцев. Искупил вину. Кровью оплатил жизнь дочери и триумф зятя.

— Храбрый был человек, — тихо произнес Петр, подходя ближе и стаскивая треуголку. — Упрямый, гордый, но храбрый. Уважаю.

Мария медленно повернулась к императору. Глаза сухие, взгляд ясный.

— Спасибо, Государь. За память.

— Это Алешка настоял, — буркнул царь, явно смущенный чужой скорбью. — Сказал: «Здесь будет стоять памятник герою обороны». Я спорить не стал.

Наши с Алексеем взгляды скрестились.

В глазах царевича плескалось то, о чем знали лишь мы двое.

— Он защищал нас, — твердо произнес Алексей. — До последнего вздоха.

— Да, — эхом отозвался я. — Защищал.

Анна подошла к Марии, обняла ее за плечи. Две женщины, две матери будущих детей, замерли у могилы прошлого.

— Пойдемте, — Петр решительно нахлобучил шляпу. — Мертвым — покой, а живым — дело. Негоже киснуть, когда солнце светит.

Мы двинулись прочь от обелиска, оставив серый камень в тишине липовой аллеи.

Месяц спустя крупные, мохнатые хлопья снега засыпали деревянный перрон, свежеструганные шпалы и пеструю толпу, собравшуюся на окраине Петербурга. Но холод отступал. Воздух вибрировал от жара, исходящего от гигантской машины, застывшей на путях.

«Император».

Иначе этот состав назвать язык не поворачивался.

Во главе, окутанный паром и роняющий на гравий горячие масляные слезы, хищно припал к рельсам «Бурлак-М». Угловатый, обшитый грубым железом трактор, месивший грязь под Смоленском, остался в прошлом, уступив место совершенству. Здесь дышал мощью настоящий локомотив: черный, лоснящийся, с красными колесами в человеческий рост и медной паутиной трубок, оплетающих котел, словно кровеносная система. За ним темнел тендер, доверху груженный отборным углем.

Следом тянулись вагоны — синие, с золотыми гербами на бортах и широкими окнами из зеркального стекла. Дворец на колесах.

Анна стояла рядом, тяжело опираясь на мою руку. Срок подходил, каждое движение давалось ей с усилием, но пропустить этот день она отказалась наотрез. «Это наше детище, Петр, — заявила она утром. — Я должна видеть его первый шаг».

Сам Петр, в распахнутой шубе, кружил вокруг паровоза, щупал рычаги, заглядывал в будку машиниста, где Нартов, сияющий словно начищенный пятак, раздавал последние тумаки и указания кочегарам.

— Сила! — прорычал царь, с удовольствием хлопая ладонью по горячему клепаному боку. — Зверь! Ну что, инженер, выдюжит?

— Выдюжит, Государь, — заверил я. — Рельсы уральского проката, шпалы — лиственница, пропитанная креозотом. Дорога натянута как струна. До Новгорода долетим часов за семь.

— Семь часов… — Петр покачал головой, словно пробуя время на вкус. — Раньше Неделю, а то и две тряслись, кишки выворачивало. А теперь… — Он решительно махнул рукой. — По вагонам!

Мы поднялись по ковровой дорожке, мгновенно сменив уличный гул на тишину и тепло салона. Мягкие бархатные диваны, столики красного дерева, уютный свет ламп под зелеными абажурами. Свита — Меншиков, Алексей с Марией, генералитет — растеклась по соседним купе. Центральный салон заняли мы с Анной и Петр с Екатериной.

Пронзительный, мощный гудок раздался в морозном воздухе. Паровоз отозвался сытым шипением и лязгом сцепок.

Вагон дрогнул. Мягко, почти деликатно.

Перрон за окном поплыл назад. Лица людей, машущих шапками, слились в единую пеструю ленту.

Набираем ход.

Перестук колес участился. Десять верст. Двадцать. Тридцать.

Лес за стеклом превратился в смазанную полосу. Снег, летящий навстречу, казался потоком белых искр.

— Сорок верст! — объявил я, сверяясь с путевым хронометром.

Петр, прильнув к окну, не отрывался от стекла. Он видел не просто мелькающие деревья — он видел, как сжимается само пространство.

— Летим… — прошептал он. — Как птицы летим.

Появившийся лакей в белых перчатках ловко расставил на столике стаканы с крепким чаем и лимоном. Стекло обнимало серебро с гравировкой — подстаканники. Мое личное, мелкое, но необходимое внедрение: без этого простого ободка с ручкой чаепитие на ходу превратилось бы в цирк.

Петр поднес напиток к губам. Состав качнуло на стрелке, однако темная жидкость лишь дрогнула, не пролившись ни на скатерть, ни на царский кафтан. Рессоры Нартова послушно проглатывали любые толчки.

Царь сделал глоток, зажмурившись от удовольствия.

— Знаешь, граф, — произнес он, возвращая стакан на столик. — Я много чего построил. Флот. Город. Армию. Но это… — Его рука обвела салон. — Это, пожалуй, важнее всего.

— Почему, Государь?

— Потому что Россия велика. Бескрайняя. И в этом наша беда. Пока указ из Петербурга долетит до Сибири — он уже протухнет. Пока полк дошагает до границы — война кончится. Мы вязнем в собственной земле, как муха в меду.

Петр посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был пророческим.

— А ты сшил ее. Стянул стальными нитками. Теперь Москва — вот она, за порогом. Азов — рукой подать.

Кулак императора опустился на подлокотник.

— Конец распутице. Конец удельным княжествам, где каждый воевода мнит себя царем, потому что до него не доедешь и не проверишь. Теперь Империя едина. Единый организм.

Я слушал его и понимал, что он транслирует мои мысли. Мне удалось до него донести и заложить идею дорог.

Эта магистраль задумывалась мною как артерия войны — для быстрой переброски пушек, снарядов, полков. Инструмент логистической победы. Однако война ушла, оставив после себя стальную колею.

И теперь вместо «Бурлаков» здесь поедут купцы с товарами, студенты в университеты, письма, газеты, дерзкие идеи. Эта дорога перекроит страну, сделает ее единой, быстрой. Современной.

Взгляд упал на Анну. Укутавшись в шаль и положив руку на живот, она задремала. Мой ребенок родится в мире, где расстояние больше не имеет значения.

— Главный памятник, — тихо произнес я.

— Что? — переспросил Петр, отвлекаясь от разговора с женой.

— Я говорю, это будет мой главный памятник, Государь. Победа над Лондоном меркнет по сравнению с этими двумя рельсами, уходящими в бесконечность.

Петр усмехнулся в усы.

— Хороший памятник. Дельный. Не то что истуканы на площадях. На статуе далеко не уедешь.

Состав вспарывал заснеженную Россию, оглашая тишину торжествующим ревом. Мы неслись в будущее.