Инженер Петра Великого 15

Глава 19

С высоты пятисот метров, сквозь промытый ночным бризом воздух, Портсмут напоминал анатомический препарат, разложенный на столе хирурга. Главная база Королевского флота, стальной кулак Британии. Отсюда она казалась игрушечной, правда я слишком хорошо знал цену этой игрушке.

Прильнув к наглазнику, я подкрутил фокус. Женевская оптика послушно выдала картинку, выхватывая детали.

Медленно ведя перекрестием прицела, я изучал цели.

Портсмут, пробуждаясь, выдыхал в небо сотни дымных столбов, которые тут же вязли в утреннем тумане. Гавань задыхалась от тесноты. Корабли сбились в такую плотную стаю, что с берега на берег можно было перебраться по палубам, даже не замочив пряжек на башмаках. Настоящий лес из мачт, опутанный бесконечной паутиной такелажа, где белели пятна сохнущей парусины.

Тяжелые линейные корабли, похожие на дремлющих китов, ощетинились пушками в три деки, нависая над юркими фрегатами. Пузатые транспорты, осев в воду по самые планшири, стонали под весом груза.

Стоя борт о борт, связанные шаткими мостками, они представляли собой триумф и проклятие логистики восемнадцатого века. Ради удобства погрузки адмиралы собрали флот в одной точке. Просмоленное дерево, сухая пенька, километры парусины, пропитанной лаком. Идеально сложенный костер, ожидающий единственной искры.

Перекрестие скользнуло на берег.

Вот оно. Сердце базы.

Канатный двор. Гордость Адмиралтейства и самый длинный цех в мире. Узкое здание тянулось вдоль причалов, скрывая в своем чреве сотни станков и чаны с кипящей смолой. Здесь вили жилы флота. Лишившись канатов, эти гордые красавцы с тремя рядами пушек мгновенно превращались в груду бесполезных дров.

Рядом громоздились провиантские магазины. Горы бочек с солониной, штабеля мешков с сухарями — топливо для стотысячной армии, готовой к маршу.

И казармы Королевской морской пехоты.

Плац, идеально расчерченный белыми линиями, пестрел людьми. Утреннее построение шло полным ходом. Ровные красные прямоугольники мундиров, хищный блеск примкнутых штыков, перекрестия белых перевязей. Элита, парни, готовые высаживаться на наши берега, штурмовать и пускать «красного петуха» по русским деревням.

Глядя на них через линзы, я ощутил внутри странный холод. Удар по людям, стоящим в строю, не ожидающим атаки с небес, нарушал все писаные и неписаные правила войны галантного века. Но я то помнил историю.

Жалости от них ждать не приходилось.

Низкий рокот тридцати двигателей наконец достиг брусчатки, и муравейник внизу замер.

Строй на плацу пошел рябью. Тысячи голов одновременно запрокинулись вверх, офицерские трости покатились по земле, выпав из ослабевших пальцев. Повозки на набережных встали, создавая заторы, а из домов высыпали обыватели, тыча руками в небеса.

Я бы назвал, то что творилось внизу — оцепенением. Их картина мира трещала по швам. Серебристые сигары, величаво плывущие в облаках, выглядели диковинкой, небесным знамением, научным курьезом — чем угодно, кроме оружия массового поражения. Рты раскрылись в безмолвном крике.

Офицеры лихорадочно ловили нас в подзорные трубы, тщетно пытаясь разглядеть флаги. Наверняка гадали: чьи аппараты? Новые французские шары? Немецкие алхимические фокусы?

Фатальная беспечность.

Крепостные пушки на фортах Госпорт и Портси хранили молчание. Впрочем, станки начала восемнадцатого века при всем желании не позволили бы задрать стволы в зенит. Гарнизону оставалось лишь бессильно наблюдать, как смерть, урча моторами, занимает позицию для удара.

— Сигнал эскадре: «Боевая», — мой голос был хриплым. — Снижение до четырехсот. Строй — «гребенка». Интервал — сто пятьдесят. Накрыть квадрат полностью.

На мачте флагмана взвились пестрые флажки. Ведомые, повинуясь приказу, начали маневр. Армада разворачивалась в широкую линию, заслоняя собой солнце. Тень от наших корпусов поползла по городу, пожирая крыши, причалы и обреченные корабли.

В гондоле закипела работа. Механики проверяли замки бомболюков. Артиллеристы занимали места у сброса.

Мои ладони легли на штурвал механического сбрасывателя. Прохладный металл, вал с кулачками. Наша «музыкальная шкатулка», играющая похоронный марш.

Задача стояла простая и жуткая одновременно. Пройти над Канатным двором строго вдоль оси. Уложить серию зажигательных кассет так, чтобы вспороть крышу от края до края, создав огненный шторм, потушить который будет невозможно.

— Подходим, — хрип Игната перекрыл гул моторов; он стоял рядом.

Медная нить прицела совместилась с торцом здания. Пальцы привычно ввели поправку на снос.

Сердце стучало, как паровой молот. Страх исчез. В голове было осознание того, что прямо сейчас я собственноручно переворачиваю страницу истории.

Город внизу проживал последние мгновения в своем прежнем обличье. Секунда — и он превратится в руины.

Прости, Британия, сама напросилась.

— Готовность!

Эскадра шла единым, несокрушимым фронтом. Тридцать бомбардировщиков. Тридцать небесных палача.

Палец лег на фиксатор.

Секунда. Еще одна.

— Сброс! — команда вырвалась из легких вместе с облачком пара.

Навалившись всем весом на штурвал сбрасывателя, я заставил тяжелое колесо провернуться. Промороженный металл, покрытый инеем, обжигал даже сквозь кожу перчаток, а возвратные пружины отчаянно сопротивлялись, скрипя на морозе.

Щелк.

Короткий удар, напоминающий звук ломающейся кости. В реве двигателей уловить его ухом было невозможно, но мои ладони, вцепившиеся в обод, отчетливо ощутили вибрацию сработавшей тяги. Стальной распредвал пришел в движение. Первый кулачок — идеально отполированный эксцентрик — вдавил рычаг.

Внизу, под рифленым настилом гондолы, разошлись створки люка.

Я не останавливался, продолжая вращать штурвал с методичностью автомата. Оборот — секунда. Оборот — ушедшая вниз смерть.

Щелк. Щелк. Щелк.

Механизм, рожденный в чертежах и воплощенный в железе, работал безупречно. Моя «музыкальная шкатулка» исполняла свою жуткую партитуру, только вместо нот она рассыпала по небу чугунные гостинцы.

Не отрываясь от наглазника, я жадно ловил каждое движение внизу. Черные каплевидные снаряды, вывалившись из чрева «Катрины», стремительно набирали скорость. Поток воздуха подхватил фанерные стабилизаторы, мгновенно выровнял кассеты и развернул их носами строго в зенит, превращая беспорядочное падение в управляемый полет.

Метрах в ста над крышами, где воздух был плотнее, беззвучно расцвели дымки вышибных зарядов. Контейнеры раскрылись, словно перезрелые стручки, выплевывая смертоносную начинку.

Сотни цилиндров, сверкая на солнце полированными боками, устремились вниз плотным, жужжащим роем.

Первая серия накрыла крышу Канатного двора.

Никаких голливудских взрывов. Поначалу. Снаряды, разогнанные гравитацией, с легкостью пробили крышу, исчезнув в недрах здания, как камни в темной воде. Кровля покрылась оспой черных дыр, из которых выбило сизые облачка пыли.

Секунда звенящей тишины, ощущаемой даже сквозь гул моторов.

А затем длинное здание, похожее на гигантскую казарму, словно сделало глубокий, судорожный вдох. Крыша приподнялась, вспучилась неестественным горбом и тяжело ухнула обратно, ломая стропила.

Ослепительно белая вспышка выжигала сетчатку. Свет, ярче полуденного солнца, пробился сквозь запыленные окна, сквозь щели в кладке, сквозь свежие проломы.

Температура в очагах мгновенно скакнула до значений, при которых кирпич чуть ли не течет, как свечной воск. Однако жар был половиной беды. Истинный ужас таился в том, чем был набит этот цех.

Сухая пенька. Бочки со смолой. Промасленный такелаж.

«Дыхание Дьявола» — адская смесь, которую мы ночами варили в закрытых цехах Игнатовского, — сработала катализатором. Она заставляла гореть сам воздух.

Вакуумный удар. Выжженный в доли секунды кислород создал внутри замкнутого объема цеха зону чудовищного разряжения. Стены здания, не выдержав напора атмосферы снаружи, сложились внутрь, как карточный домик.

Грохот докатился до нас с запозданием, ударив по ушам звуковой волной. Канатный двор перестал существовать, превратившись в огненную геенну.

Из провалов, закручиваясь спиралями, повалил жирный черный дым. Занялась смола — тонны драгоценной корабельной смолы. Черный гриб начал расти, закрывая обзор, но я не останавливался.

— Есть! — заорал Федя, напрочь забыв про чины. Он исступленно колотил кулаком по переборке. — Прямо по хребту! Легла, родимая, как влитая!

Мои руки продолжали крутить штурвал, укладывая бомбы дальше по линии, словно швея делает стежки. Вал вращался, кулачки толкали тяги. Мы пропарывали здание от края до края, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Внизу текла огненная река. Пожар распространялся с противоестественной скоростью, пожирая пространство. Пламя бежало по канатам, как по бикфордовым шнурам, перекидываясь на соседние секции и склады готовой продукции.

Математика торжествовала над хаосом войны. Расчет упреждения, угол сноса, интервалы сброса — переменные уравнения сошлись в одну точку. Бомбовая дорожка легла идеально по оси цели.

Теперь — финал.

— Второй! — рявкнул я, не оборачиваясь.

Механик рванул рычаг переключения. Вал сместился, вводя в зацепление новый ряд кулачков.

Теперь вниз полетели бочки с пироксилином.

Они падали прямо в пекло, в ревущее море огня.

Взрывы.

На этот раз «Катрину» тряхнуло по-настоящему. Ударная волна, отразившись от земли, поддала нам под днище.

Фугасы делали то, для чего их создавали инженеры будущего: они разметывали горящие обломки. Пылающие балки, куски раскаленной кровли, горящие бухты канатов разлетались на сотни метров, превращаясь в огненные метеориты. Они падали на соседние пакгаузы, на соломенные крыши казарм, на сухие штабеля корабельного леса.

Мы создавали зону сплошного поражения. Мы отсекали любую возможность тушения. Если внизу и остался кто-то с ведром или багром, подойти к этому аду он уже не мог. Жар чувствовался даже здесь, на полукилометровой высоте, пробиваясь сквозь морозный воздух.

В оптике мелькнуло, как беззвучно оседает стена провиантского склада. Из пролома, катясь по брусчатке огненными шарами, вывалились горящие бочки с солониной. Вспыхнул, как спичка, штабель досок, заготовленных для ремонта линкоров.

Эффект домино в действии. Пожар, зародившись в одной точке, расползался раковой опухолью, пожирая все на своем пути. Ветер, наш верный союзник, погнал стену огня на доки.

Оторвавшись, наконец, от прицела, я вытер пот со лба. Лицо саднило от напряжения, мышцы рук мелко дрожали после борьбы со штурвалом.

Экипаж молчал. Люди прилипли к иллюминаторам, и в их расширенных зрачках плясали багровые отсветы. Страха не было. Ужас перед содеянным уступил место злому, хищному азарту охотников, загнавших крупного зверя.

— Горит, — благоговейно прошептал Федька. — Как свечка пасхальная горит.

— Вал пуст, — доложил Игнат, возвращая меня к реальности. — Первая серия ушла полностью.

Я кивнул, чувствуя тяжелую усталость.

Внизу творилась история. Портсмут, логистическое сердце империи, умирал. Мы вырвали это сердце, перерезали жилы, питающие флот. Без канатов, провианта и складов никакая великая армада никуда не поплывет. Она сгниет у причалов.

Дым поднимался все выше, застилая гавань траурной пеленой. Сквозь черные клубы пробивались языки пламени высотой с колокольню.

— Перезарядка, — мой голос прозвучал хрипло, будто я надышался гарью. — Готовимся ко второму заходу.

Механизм сброса отработал штатно. Ни одной осечки, ни одного клина. Нартовская сталь и моя конструкция выдержали экзамен боем.

Бросив последний взгляд вниз, я усмехнулся.

Это была демонстрация новой реальности, эпоха галантных сражений кончилась. Началась эра войны машин, войны инженерных расчетов и тотального уничтожения.

Повинуясь перекладке рулей, тридцать небесных гигантов завалились на бок, описывая широкую дугу над агонизирующим Канатным двором. Теперь нос флагмана смотрел прямо в зев гавани.

С полукилометровой высоты гордость Королевского флота казалась рассыпанными детскими игрушками, брошенными капризным ребенком в лужу. Однако я прекрасно знал тактико-технические характеристики этих «игрушек». Линейные корабли, плавучие крепости, способные стереть с лица земли прибрежный город одним бортовым залпом. Дуб, кованое железо и сотни квадратных метров парусины.

Корабли стояли так плотно, что вода между бортами напоминала черные трещины на старом паркете. Рангоут сплелся в единую сеть, реи цеплялись за ванты соседей.

Идеальная мишень. В таких условиях промахнуться было сложнее, чем попасть.

— Вторая волна! — прохрипел я в переговорную трубу, чувствуя, как пересыхает горло. — Зажигательные! Пли!

Механизм сброса снова защелкал стальными челюстями, отмеряя последние секунды жизни британского флота.

Черные капли, набирая скорость, устремились в лес мачт.

Тяжелые кассеты с хрустом пробивали сложенные паруса, ломали рангоут, как сухие ветки, и прошивали палубный настил, уходя глубоко в трюмы.

Первая вспышка расцвела на шканцах огромного линкора. Огонь словно живое существо, побежал вверх по смоленым вантам. Паруса, аккуратно укатанные на реях, вспыхнули гигантскими факелами.

Секунда — и соседний фрегат тоже занялся. Искры, разносимые ветром, дождем падали на пересушенные палубы, на бухты пеньковых канатов, залетали в открытые люки трюмов.

Запустилась цепная реакция.

Даже сквозь оптику было видно, смятение и ужас. Матросы, превратившиеся в крошечные мечущиеся фигурки, бестолково суетились. Кто-то еще пытался бороться за живучесть, выплескивая воду из ведер на термитное пламя, но это лишь раздувало жар — вода мгновенно испарялась, разлагаясь на водород и кислород. Другие, обезумев, рубили топорами швартовы, надеясь отделиться от горящего соседа.

Тяжелый транспорт, набитый, судя по осадке, порохом или провиантом, попытался вырваться из ловушки. Отвалив от стенки, он попал в струю течения и, потеряв управление, с жутким треском врезался бушпритом в борт соседнего брига. Снасти сцепились намертво. Удар, скрежет раздираемой обшивки — и через минуту оба судна слились в единый погребальный костер.

Они заперли сами себя. Ловушка захлопнулась.

— Гляди! — заорал Игнат, тыча грязным пальцем вниз. — Рвануло!

В центре гавани, где пылал флагман, события вышли на финишную прямую: огонь прогрыз переборки крюйт-камеры.

Сначала мир внизу схлопнулся в одну ослепительную точку, а затем расцвел чудовищным огненным бутоном. Звук запаздывал, зато ударная волна пришла мгновенно. Спрессованный воздух ударил в днище, подбросив многотонную гондолу, как щепку в шторм, заставив жалобно звякнуть приборные панели.

Линкор просто перестал существовать. Его разорвало пополам. Мачты, многотонные пушки, куски набора взлетели в небо, вращаясь в дымном вихре, чтобы через мгновение смертоносным градом обрушиться на соседние вымпелы. Столб воды и перегретого пара взметнулся на сотню метров, накрывая паникующую гавань кипятком.

Вода горела. Разлившееся масло, расплавленная смола и горящие обломки превратили акваторию в кипящий котел преисподней.

Перекрестие прицела скользнуло на берег. Форты Госпорт и Портси. Каменные черепахи, призванные защищать вход в гавань от морского врага, проснулись.

Бастионы окутались облаками порохового дыма. Они огрызались.

Пушки рявкали, посылая чугунные ядра в зенит. Но физику не обманешь: снаряды теряли энергию и падали в воду, не пролетев и половины пути до наших эшелонов. Станки крепостных орудий XVIII века просто не позволяли задрать ствол выше пятнадцати-двадцати градусов. Канониры видели нас, ненавидели, проклинали, но сделать ничего не могли. Это была стрельба отчаяния, пальба в белый свет.

Зато с набережных и крыш по нам били из ружей. Тысячи мушкетов изрыгали свинец. Я видел частые вспышки залпов. Пули на излете, потеряв убойную силу, вероятно, даже долетали до гондол, барабаня по обшивке, как летний град по жестяной крыше, но причинить вреда не могли.

Мы висели в абсолютной недосягаемости. Неуязвимые палачи.

— Ракеты!

Под крыльями «Катрин» висели направляющие с нашими «подарками» — модернизированными «конгривами». Точности никакой, зато психологический эффект сногсшибательный.

С направляющих, оставляя за собой густые дымные шлейфы, сорвался огненный сноп. Пронзительный, визжащий вой, похожий на вопль банши, разрезал воздух, перекрывая даже гул пожара. Этот звук выворачивал душу наизнанку.

Ракеты падали веером, накрывая город, казармы и жилые кварталы за портом. Взрывы их боеголовок уступали бомбовым, но паника, которую они сеяли, была страшнее любого фугаса.

Внизу, в лабиринте узких улочек, моментально вспыхнуло безумие.

Людская масса, запрудившая набережные, превратилась в неуправляемый, смертоносный поток, сметающий все на своем пути. Люди давили друг друга, пытаясь вырваться из огненного кольца. Повозки переворачивались, лошади, обезумев от шума и огня, бились в упряжи, ломая ноги и давя упавших.

Тем временем дым сгустился настолько, что начал закрывать обзор. Черная, жирная туча, пропитанная сажей, поднималась к нам, застилая горизонт.

— Температура растет! — перекрывая шум, крикнул Игнат. Он с тревогой смотрел на двигатели. — Воздуха не хватает!

Сажа забивала воздухозаборники.

— Повязки! — скомандовал я, срывая с пояса флягу. — Всем дышать через мокрое!

Натянув на лицо тряпку, пропитанную водой, я сделал осторожный вдох. Едкий, горький вкус гари все равно осел на языке, перша в горле.

Мы шли над черным ковром, сквозь прорехи которого прорывались языки пламени. Воздух в гондоле раскалился, стало жарко и влажно, как в плохо протопленной бане по-черному.

Последний взгляд в перископ.

Сквозь разрывы в дымной завесе я различил, как огромный корабль, потерявший мачты, медленно, величаво кренится на борт, уходя под воду. На его корме все еще развевался флаг. «Юнион Джек». Ткань вспыхнула, свернулась в черный обугленный комок и исчезла в волнах.

Символично.

Флота вторжения больше не существовало. Мы сожгли его прямо в колыбели, превратив гордость нации в груду головешек.

— Эскадре — набор высоты! — прохрипел я, чувствуя, как легкие требуют чистого кислорода. — Уходим из дыма! Выше, к солнцу!

«Катрины» потянули носы вверх. Натужно, словно нехотя отрываясь от сотворенного нами рукотворного ада.

Мы сделали это, переломили хребет британскому льву.

Но радости не было. Впереди ждала еще одна цель, самая важная и самая опасная.

Дирижабли, словно всплывающие субмарины, вырвались к солнцу. На восьмистах метрах воздух, лишенный примесей гари, обжигал легкие ледяной свежестью, вымывая из организма тяжелый привкус смерти.

Оставшийся внизу Портсмут, превратился в черную, гноящуюся язву на теле побережья. Гигантский дымный столб, подпирающий небо, отбрасывал зловещую тень на воды пролива Солент, где сквозь мглу все еще пульсировали багровые угли пожаров.

Мы сделали это.

Флот как боевая единица аннигилирован. Десятки вымпелов либо лежат на грунте, либо выгорели до ватерлинии, превратившись в бесполезные остовы. Те, кому повезло уцелеть, потребуют месяцев ремонта в доках, которых больше нет. Канатный двор — пепелище. Провиантские склады — груда тлеющих углей. Да, это не весь флот, зато демонстрация наших возможностей была эффектной.

Игнат опустил бинокль.

— Мы их выпотрошили, Петр Алексеевич. Как рыбу на привозе.

— Выпотрошили, — эхом отозвался я.

Эскадра начала перестроение. Тридцать воздушных суденышек, полегчавшие на тонны сброшенного железа и химии, занимали места в походном ордере. Клин. Острие копья, направленное на север.

Туда, где за пасторальными зелеными холмами Гэмпшира и Суррея билось сердце империи.

— Сигнал флотилии: «Курс — на Лондон», — команда прозвучала сухо, без пафоса.

Секундная тишина в рубке взорвалась утробным гулом одобрения.

— На Лондон… — выдохнул Федька, сжимая штурвал. — Добьем гадину в норе?

Лица людей, измазанные сажей, светились азартом. Вдохнув запах победы над Портсмутом, они жаждали большего. Их воображение уже рисовало пылающий Тауэр, рушащийся купол Святого Павла и Парламент, превращенный в крематорий.

Команда жаждала крови. Обезглавить врага в его столице казалось им единственно верным финалом. Месть за блокаду, за страх, за вековое высокомерие «англичанки». Они были уверены: мы летим жечь Лондон.

Глядя на них, я хранил молчание.

Объяснять им, что Лондон гореть не будет, было бесполезно. Моя память хранила уроки другой истории. Бомбардировка жилых кварталов, террор против лавочников и прачек — путь в стратегический тупик. Такие удары не принуждают к капитуляции, они рождают ярость. Нация сплачивается вокруг флага, забывая внутренние распри.

Подарить королеве Анне и Мальборо такой подарок — значит получить войну народную, где каждый докер возьмет в руки мушкет. А народную войну выиграть невозможно.

Нет. Моя цель была иной.

Взгляд скользнул к кормовому отсеку гондолы. Там, надежно стянутые кожаными ремнями, покоились ящики со «спецгрузом», окантованные железом контейнеры без маркировки «Опасно». Содержимое этих ящиков превосходило по убойной силе любой пироксилин.

Я вез им не огонь. Я вез заразу, разрушающую фундамент империи.

Удар по Портсмуту перерезал сухожилия врага, обездвижил его мышцы. Теперь на очереди был мозг. Нервная система. Сама суть того, что заставляет эту страну работать, торговать и воевать.

Глядя на груз, я испытывал странную смесь отвращения и мрачного удовлетворения. Предстоящее действо выходило за рамки воинской чести. Это было подло. Цинично. Грязнее, чем прямое убийство. Оружие массового поражения, направленное не на тела, а на души.

Оно сломает их волю. Превратит Лондон в банку с пауками, где каждый будет сам за себя. Экономический и социальный коллапс страшнее пожара. Огонь можно залить водой. То, что везу я, потушить нельзя.

— Высота — восемьсот, — голос штурмана вернул меня в реальность. — Ветер попутный. Скорость — семьдесят. Расчетное время прибытия — два часа.

Два часа.

Внизу, под брюхом гондолы, проплывала зеленая, ухоженная Англия. Аккуратные квадраты полей, живые изгороди, белые точки овечьих отар. Идиллическая пастораль.

Тень от нашей армады скользила по этой земле, словно тень чумы.

Они еще пребывают в неведении. В Лондоне джентльмены пьют утренний кофе в кофейнях, шуршат свежими газетами, обсуждают цены на шерсть и погоду. Лорды в Парламенте репетируют речи о величии Британии. Банкиры в Сити подсчитывают барыши.

Мы идем к вам.

Тяжесть в груди не проходила, но выбор был сделан давно. На кону стояла Россия. Либо мы сломаем их здесь, сейчас, этим грязным, подлым способом, либо они придут к нам и утопят нас в крови.

Эскадра плыла в небе, медленная и неотвратимая, неся в своем чреве тайну, способную обрушить империю без единого выстрела.

Ну что, джентльмены? Вы так кичитесь правилами? Сегодня я покажу вам игру без этих правил.