Инженер Петра Великого 15

Глава 5

— Да, невозможно, — повторил я, выдерживая взгляд Петра.

Лицо царя потемнело. Споры, сомнения, яростный торг — к этому он был готов. Прямой отказ в его расчёты не вписывался. Ноздри монарха хищно раздулись, втягивая воздух перед броском.

Алексей в попытке стать невидимкой буквально впечатался в обивку кресла. Меншиков, демонстративно изучающий ночной Петербург за окном, превратился в один сплошной слух, боясь пропустить хоть слово. Все они прекрасно знали этот взгляд — предвестник бури.

Пальцы гиганта сжимали столешницу до жалобного треска древесины. Передо мной сидел великий игрок, привыкший швырять на стол судьбу империи, словно последнюю монету.

Я прекрасно помнил из «той» истории: Прутский поход. Петр тогда полез в ловушку, доверившись молдавскому господарю, и оказался в капкане без провизии и воды. Спасение стоило унизительного подкупа визиря и сдачи Азова. Тот урок едва не стоил ему трона. Здесь, в этой реальности, благодаря моему вмешательству, позор удалось предотвратить.

Следом вспомнил Персидский поход — изнурительный марш, сожженная казна, подорванное здоровье.

Петр — гений, стихийное бедствие в человеческом обличье. Ждать он органически не способен. Позиционная война для него — пытка. Увидев шанс, он прыгает. И сейчас перед ним замаячила перспектива стать властелином мира: Вена, Лондон, Константинополь — всё у его ног. Для него это очередной уровень игры. Его мышление оперирует категориями вечности, игнорируя скучные столбцы интендантских ведомостей.

Спорить с его «хочу» — все равно что пытаться остановить ледоход веслом. Энергию нужно перенаправить в другое русло.

Сделав глубокий вдох, я переключил регистр голоса на спокойный, почти медицинский тон — так объясняют диагноз буйному пациенту.

— Государь, глухая оборона в нашем случае — изощренный капкан.

Петр фыркнул, однако перебивать не стал.

— Вспомни Крым, — я подошел к карте. — Бахчисарай. Сорок тысяч турок, настоящая армада. Наш гарнизон мог быть стерт в порошок за сутки. Тем не менее, они побежали. И причиной тому стал не разгром в поле, а нависшая над ними тень одной-единственной «Катрины». Врага обратил в бегство страх перед неизвестной технологией.

Палец жестко уперся в точку Крымского полуострова.

— Европа сама приползет к нам, дрожа от ужаса. Зачем растягивать полки на тысячи верст, терять людей в польских болотах и альпийских перевалах?

Мой взгляд переместился на царевича.

— «Бурлаки», Государь… Машины отличные. Однако их аппетит чудовищен. Один тягач сжигает воз дров ежедневно. Где мы возьмем столько топлива в голой степи? В Европе? Логистика сломается через неделю. Уникальные механизмы превратятся в груды бесполезного металлолома. Да чего мне рассказывать, сам ведь знаешь как в посольстве все обернулось. А там не десяток машин — сотни, почти тысяча будет.

Алексей кивнул, соглашаясь.

— Пусть враг идет к нам, — вновь обратился я к Петру. — Мы встретим их на подготовленной площадке. Там, где проложены рельсы. Где «Бурлаки» получат уголь и воду за час. Где стены крепостей, возведенные по новой фортификационной науке, сломают им зубы, а каждый куст станет огневой точкой.

Петр молчал, сверля взглядом карту. В его глазах азарт игрока боролся с расчетом полководца.

— Россию нужно превратить в крепость. В ежа, которого невозможно проглотить. Дождемся, пока они затупят свои мечи о нашу броню, истощат казну в бесплодных осадах, а их солдаты начнут умирать от голода и русских морозов. Вот тогда настанет время для одного короткого, смертельного контрудара.

Тишина вернулась.

Мои слова опирались на суровую инженерную правду. Война на чужой территории с растянутым плечом подвоза и сырой техникой гарантирует поражение. Оставалось лишь понять, что окажется сильнее: здравая логика или царская гордыня.

По лицу царя, сменяя друг друга, пробегали тени: сомнение, раздражение и, самое опасное, — скука. Оборона для Петра была синонимом пытки. Рытье канав, инвентаризация складов, бесконечная рутина — всё это вызывало у него зубовный скрежет. Ему требовался экшн, грохот рушащихся вражеских стен, а не вид сохнущего раствора на собственных бастионах.

— Оборона… — протянул он, пробуя слово на вкус, словно прокисшее вино. — Предлагаешь сидеть в норе и ждать, пока постучат? Это трусость, Петруха.

— Я бы назвал это по-другому, Государь, — парировал я. — Циничный расчет. Посуди сам: Европа выдохнула. Почему? Потому что для них я «мертв». В их картине мира «Витебский мясник» жарится в аду, русские обезглавлены, мы слабы и скорбим.

Я понизил голос до заговорщического шепота:

— Однако посол сбежал. Он доложил султану, тот — послам. Неделя, максимум две, и новость в Вене и Лондоне: «Смирнов жив!». И какова будет реакция? Давай будем честны: мы ждем как они отреагируют.

Алексей, до этого сидевший тише воды, поднял голову:

— Испугаются?

— Поначалу — безусловно. А затем сработает инстинкт самосохранения. Они соберут новый Крестовый поход. Логика проста: «Дьявол обманул смерть, надо добить его, пока он не спалил нас всех». Забудутся старые распри. Католики, протестанты, османы — все объединятся, давя на нас со всех сторон.

Поймав взгляд Петра, я продолжил давить:

— И если в этот критический момент мы растянем силы… Если гвардия завязнет в польской грязи, а флот пойдет ко дну в Ла-Манше — нас раздавят поодиночке. Враг войдет в пустую страну. Петербург превратится в факел, Москву возьмут штурмом. Никакой Империи не будет. Останется пепелище.

Кулак монарха с грохотом опустился на стол.

— Вот именно! — рявкнул он.

Я на секунду опешил:

— Что «именно»?

— Раз драка неизбежна, — глаза царя загорелись злым, хищным весельем, — бить надо первыми! Война на их земле лучше, чем на нашей. Пусть Вена полыхает, а не Москва! Пусть их бабы воют!

Вскочив, он начал мерить шагами кабинет, разгоняя воздух широкими полами кафтана.

— Говоришь, объединятся? Отлично! Пусть сбиваются в кучу — легче будет бить! Ударим в центр, рассечем, опрокинем!

Логика Петра была железной. Он упускал только одну деталь.

— Мы не дойдем, — тихо, но твердо произнес я.

Петр замер на полушаге.

— Что?

— Техника не выдержит, Государь. Законы природы и физики никто не отменял.

Приняв вид занудного лектора, я принялся загибать пальцы:

— Первое: «Ялики». Для рек и озер они идеальны, но Северное море их пережует и выплюнет. Волны там размером с дом, плюс шторма и коварные течения. Наши плоскодонки перевернуться, либо уголь иссякнет на полпути. Итог один: потеря флота и десанта без единого выстрела.

Петр нахмурился, чувствуя правоту аргументов.

— Второе: «Бурлаки», — продолжил я методичный разгром его планов. — Эти тягачи прожорливы, сам знаешь. В Европе с углем туго, там каждую ветку считают. Где брать дрова? Грабить деревни? Получим ненависть местного населения и войну с обозами. Машины встанут без топлива, превратившись в отличные мишени для артиллерии.

— У нас есть «Катрины»! — вклинился Алексей с пылом неофита. — Воздушный флот! С нами Бог!

— С нами физика, Алеша, — жестко отрезал я. — Тридцать семь вымпелов. Сила грозная. Ветер, гроза, шальная пуля в оболочку — и привет. Новых взять негде. Рисковать стратегическим резервом ради одного эффектного удара глупо. Потеряем «Катрины» — ослепнем.

Обведя их взглядом, я подытожил:

— Вы хотите кавалерийского наскока, изящного выпада. Но мы сейчас — тяжелый молот. Мощный — да. Но медленный. Попытаемся бежать — споткнемся и упадем под собственным весом. И тогда нас затопчут.

Царь молчал, ожесточенно жуя губу и сверля взглядом карту. Его знаменитое инженерное чутье, редко дававшее сбои, сейчас предательски подтверждало мои слова. У любого механизма есть предел прочности. У людей — тоже. Однако признать собственное бессилие, отказаться от идеи взять мир за горло прямо сейчас… Для этого требовалось мужество иного рода.

— Значит, сидеть? — глухо, сквозь зубы спросил он. — Ждать?

— Готовиться, — поправил я. — Строить. Наращивать жирок. Пусть приходят. Пусть расшибут лбы о наши стены. И вот тогда…

Договорить мне не дали. Петр резко развернулся всем корпусом.

— Ты боишься, инженер? — голос звучал тихо, но в нем отчетливо звенела ярость. — За свою шкуру дрожишь?

— Я боюсь, что котел рванет, Государь, — ответил я, глядя на него. — Не сакса боюсь, и не турка. Боюсь, что мы сами себя погубим собственной дурью и шапкозакидательством.

Меншиков в углу, казалось, перестал дышать. Мы балансировали на лезвии бритвы. Одно неверное слово — и опала покажется мне раем. Или смерть, на этот раз окончательная.

Тем не менее, отступать я не собирался. Я — инженер. Я точно знаю: если выбить несущую опору, мост рухнет. Позволить им разрушить всё ради красивого жеста я не мог. И буду стоять на своем, даже если придется лечь костьми в фундамент этого моста.

Петр поднялся. Царь говорил тихо.

— Ты мне перечишь, инженер? — он подошел вплотную, нависая скалой. — Смеешь указывать, когда воевать, а когда в норе отсиживаться? Ты?

Накатила странная, ватная апатия. Система охлаждения перегорела. Я чертовски устал: бояться, доказывать, спасать мир, маниакально стремящийся к самоуничтожению.

— Упаси Бог указывать, Государь, — мой голос стал чужим. — Я докладываю. Был запрос — получен ответ. Техника сырая. Логистика отсутствует. Личный состав не готов.

— Люди⁈ — взорвался монарх. — Мои солдаты за меня в огонь пойдут! А ты? Ты готов? Или своя шкура дороже?

— Мне дороже эффективность, — я вздохнул. — Воля твоя, Государь. Хочешь похоронить армию — список потерь я предоставлю заранее, с точностью до полка. Желаешь утопить флот в Ла-Манше — нарисую крестик на карте, где именно это произойдет.

Я чеканил слова холодно, отстраненно, обсуждая не живых людей, а процент брака в партии деталей. Это взбесило его окончательно.

— Одолжение делаешь⁈ — взревел он, хватая меня за грудки. — Ты⁈ Да я тебя…

Он легко подхватил меня. Богатырь-государь.

Но тут уже меня прорвало. Предохранители сорвало.

Вся накопившаяся усталость, злость, бесконечное напряжение последних месяцев, горечь от потери личности — всё рвануло наружу.

Рефлексы сработали быстрее этикета. Я грубо сбросил царские руки.

— Да! — крик вырвался сам собой. — Смею! Потому что я не солдат, я инженер! Моя цель — созидание! Запустить «Любаву» до Китая, поднять заводы, перебросить мосты через Волгу, залить города электрическим светом! Я обещал тебе Версаль! Русский Версаль, от которого Людовик в гробу перевернется!

Воздуха не хватало, слова вылетали пулеметной очередью.

— А ты⁈ Ты меня снова на ядра гонишь! Грязь месить! Опять кровь, опять трупы! Я устал быть мясником, Государь! Я строитель! Я хочу видеть, как вода бьет из фонтанов, а не как кровь хлещет из рваных артерий! Я обещал каскады! Золотого Самсона, разрывающего пасть льву! Аллеи, уходящие в море! А ты готов спалить это всё в топке бессмысленной войны!

Замолчав, я тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. В кабинете повисла мертвая тишина. Меншиков буквально врос в стену, Алексей застыл с открытым ртом. Так орать на Петра не позволял себе никто и никогда.

Я ждал команды «В застенок!». Либо мы сейчас в рукопашной схватимся.

Царь стоял неподвижно. Искаженное гневом лицо вдруг начало меняться, словно кто-то переключил тумблер. Багровый румянец спал. Глаза, еще секунду назад метавшие молнии, расширились.

— Версаль… — прошептал он.

Слово сработало. В памяти всплыл тот вечер на руинах, мое обещание, его мечта о Парадизе на морском берегу. О месте, способном затмить красотой все дворцы Ойкумены.

— Версаль, значит? — переспросил он спокойнее, и в голосе прорезался неподдельный интерес. — Лучше, чем у франка?

Я выдохнул. Грозовой фронт прошел стороной. И он проигнорировал мою вспышку. Мудро с его стороны.

— Лучше, Государь. Технологичнее. Масштабнее. С музыкой. Водяной орган, как я и докладывал. Шутихи для гостей. Судоходный канал прямо ко дворцу. Золото, мрамор, гидротехника… Это будет восьмое чудо света, Петр Алексеевич.

Петр медленно опустился в кресло. Перевел взгляд с меня на Алексея, затем на Меншикова. И вдруг усмехнулся.

— Ишь ты… — пробормотал он. — Музыка… А я и запамятовал.

Напряжение в комнате спало. Алексей с присвистом выдохнул. Меншиков промокнул лоб кружевным платком.

Петр уставился на карту. На красные стрелки агрессии, нацеленные в сердце Европы. Потом посмотрел на меня.

— Значит, строить хочешь?

— Так точно, Государь.

— А воевать кто будет?

— Воевать будем потом. С позиции силы. Когда обеспечим тыл. Когда «Любава» подвезет боекомплект за сутки, а не за месяц. Когда станем мощными по-настоящему — технологией, а не пушечным мясом. Европа сама приползет, увидев наше величие в камне и металле.

Петр кивнул, принимая решение.

— Ладно. Твоя взяла, инженер. Будет тебе Версаль. И «Любава».

Широким жестом он словно смахнул стрелки с карты.

— Пока подготовимся. Пусть боятся нашей тишины. А там поглядим.

Налив себе вина, он поднял кубок.

— За Версаль!

Вино растеклось по жилам теплом, смывая адреналин. Катастрофы удалось избежать. Мы выиграли самый ценный ресурс — время.

— А ты, Алешка, — обратился Петр к сыну, — не дуйся. Твой поход никуда не денется. Рим подождет. Зато будет дворец, куда жену привести не стыдно.

Царевич улыбнулся:

— Спасибо, отец.

Идиллию расколол резкий, требовательный стук в дверь. Казалось, кто-то забивает гвозди в крышку гроба только что достигнутого мира.

— Кого там черт несет⁈ — рявкнул Петр, багровея от досады. — Был приказ — не беспокоить!

— Ушаков, Ваше Величество! — доложил адъютант, и голос его дрожал. — Срочно!

Мы с Петром обменялись тяжелыми взглядами. Глава Тайной канцелярии с визитами вежливости не ходит. Тем более по ночам.

— Зови! — приказал царь.

Дверь распахнулась. На пороге возник Андрей Иванович Ушаков. Одного взгляда на его обычно бесстрастное лицо хватило, чтобы понять: новость, которую он принес, не из радостных.

Глава Тайной канцелярии выглядел так, словно прошел сквозь строй: дорожный плащ заляпан грязью, треуголка в руке потемнела от влаги — дождь или холодный пот? Лицо напоминало маску сфинкса, но вот глаза… В глазах человека, знающего изнанку всех грехов мира, плескался первобытный страх.

Войдя без поклона, он замер у края стола.

— Государь. — Голос звучал хрипло, на пределе связок. — Доклад только для ваших ушей. Лично.

Только что провозглашавший тост за Петергоф Петр медленно опустил кубок на стол. Звериное чутье императора мгновенно уловило запах катастрофы.

— Что стряслось, Андрей Иванович? — тихий вопрос прозвучал громче пушечного выстрела. — Война?

— Хуже. Предательство.

Из-за пазухи появился пакет. Ушаков небрежно швырнул его на карту, перечеркивая красные стрелки, нацеленные на Вену.

— Заказчик найден. Тот, кто оплатил покушение на Наследника, вложил пистолет в руку убийцы и открыл дворцовые ворота.

Алексей подался вперед, до белизны в костяшках сжимая подлокотники кресла. Меншиков застыл соляным столпом.

— Имя! — рык Петра заставил стекла в окнах задребезжать. — Кто эта тварь? Австрияк? Британец?

Ушаков лишь покачал головой:

— Если бы…

Медленно подняв тяжелый взгляд, он посмотрел не на царя. Он уставился на Алексея. Прямой, немигающий взор в лицо Наместнику заставил того дернуться, словно от пощечины.

Затем фокус сместился. На меня.

Глава Тайной канцелярии сверлил нас двоих: учителя и ученика, конструктора и его творение. В его глазах читалась немая мольба: «Не заставляйте меня произносить это вслух».

Терпение Государя лопнуло, воздух вокруг него начал искрить от напряжения. Мы с Алексеем переглянулись — в зрачках Наместника плескалось отражение моего собственного ужаса. Кто? Какое звено связывает нас обоих в этот узел предательства?

— Андрей Иванович… — прошелестел мой шепот.

— Не австрияк, Государь, — слова Ушакова обрели силу. — И не англичанин.

— Имя⁈

— Это…