Инженер Петра Великого 15

Глава 17

Апрель в Петербурге не походил на весну. Сырость, въевшаяся в стены дворца и тяжелые гобелены, пропитала плесенью даже мысли собравшихся в Малом тронном зале. Контрастом к серой хмари за окном внутри царила духота: раскаленные печи, да чад десятков свечей. Дышать приходилось через силу.

Петр Алексеевич, не в силах усидеть на месте, мерил шагами пространство у камина. Заложив руки за спину, он выбивал каблуками по паркету незамысловаты ритм.

Прижавшись плечом к оконной раме, я безуспешно пытался выловить из сквозняков хоть немного кислорода. Круг собравшихся — уже некуда, исключительно «свои». Меншиков в пунцовом камзоле, выдавая нервозность, терзал пуговицу, не сводя встревоженного взгляда с Государя. Рядом, нахохлившись подобно ученому ворону, Брюс выводил в блокноте одному ему понятные формулы. Старый и жуткий князь-кесарь Ромодановский застыл языческим идолом, тяжело опираясь на посох, пока Наместник Алексей изображал ледяное спокойствие. Лишь побелевшие костяшки пальцев, до хруста сжавших подлокотники, выдавали: царевич не просто сидит — он выжидает. Ушаков за спиной Брюса не отсвечивал.

— Говори, Андрей Иванович, — резко затормозив, бросил Петр. — Не тяни жилы.

Подойдя к столу, заваленному картами, Ушаков выглядел так, будто последнюю неделю питался исключительно черным кофе и табачным дымом. Глава Тайной канцелярии положил ладонь на тощую папку, и этот жест красноречивее слов говорил о скудости данных.

— Глухо, Государь, — голос Ушакова звучал сухо и ломко, как пергамент. — Европа онемела. Границы перекрыты наглухо. Наших купцов в Вене, Гамбурге, Варшаве хватают прямо на мостовых: кого в казематы, кого за кордон без гроша. Любое русское слово — на дыбу. Сведений — жалкие крупицы.

Он перевел дыхание, словно каждое слово давалось с боем.

— Однако из этих осколков складывается прескверная мозаика. Главный удар готовят на Юге.

Петр резко вскинул голову, хищно раздувая ноздри:

— На Юге? Опять османы воду мутят?

— Не просто мутят, Государь. В Валахии и Молдавии фураж выметают подчистую. Зерно, сено, лошади — скупают все. Такое стадо десятку полков без надобности, там собираются кормить армию вторжения. В море тоже оживление — галеры тянутся к Босфору, словно мухи на патоку. Султан, видимо, обиду за Крым не переварил. Жаждут реванша. Планируют отрезать нас от моря, спалить верфи в Таганроге и вернуть Азов. Хотя и бояться генерала Смирнова, трусят.

Стоило Ушакову умолкнуть, как зал наполнился гулом. Тяжело кашлянув, Ромодановский привлек к себе внимание:

— Азов… — пророкотал он, словно камни перекатывал. — Кровью нашей полит. Негоже басурману отдавать.

Нависнув над картой, Петр уперся пальцем с траурной каймой под ногтем в точку на побережье.

— Мое дитя, — прохрипел он. — Моя первая виктория. Флот… Они хотят сжечь мой флот?

Удар царского кулака по столешнице заставил скривиться.

— Не выйдет! Зубы обломают!

— А что на Западе? — вмешался я. — Польша? Граница?

Ушаков лишь развел руками:

— Тишина, Петр Алексеевич. Ни движения полков, ни обозов. Наши разъезды доходили до Вильно — пустота. Либо они провалились сквозь землю, либо…

— Либо научились прятаться, — закончил я мысль.

— Или их там попросту нет, — отрезал Меншиков. — Австрияк не дурак, по болотам не полезет. Ему подавай степь, простор. Там и коннице раздолье, и пехоте маневр.

Петр молчал, раздираемый противоречиями. В нем боролись полководец и человек, чью мечту грозятся растоптать. Флот был его больной мозолью, идеей-фикс, и сама мысль о горящих верфях причиняла ему почти физическую боль.

— Государь, — я подбирал слова с осторожностью минера. — Позволь…

— Говори, инженер.

— Слишком это… гладко складывается. Мальборо и Савойский — хитрованы те еще. Они знают, что мы знаем. Вся эта суета на Юге, фураж, галеры — все выставлено напоказ. И пока мы пялимся на Юг, они могут нанести кинжальный удар в сердце. В Петербург, с помощью саксов, либо в Москву через поляков.

Ромодановский пренебрежительно фыркнул:

— На Москву? Через леса? Да они в грязи утонут, не дойдя до Днепра! А столица защищена так, что зубы обломают, сам знаешь, генерал. А на Юге — твердь. Там и Крым наш, и казаки нынче смирные, союзники. Грех не воспользоваться.

— К тому же, — поддакнул Меншиков, — пути обозов там налажены. Твоими же, граф, стараниями.

Петр посмотрел на меня, я прочитал на его лице уже принятое решение.

— А если не напоказ? — тихо спросил он. — Если они действительно попрут на Юг стотысячной ордой, а мы будем куковать под Смоленском? Что тогда? Потеряем Азов? Выход к морю? Все труды — прахом?

Ответить было нечего. Логичный вопрос. В моем распоряжении не имелось ни спутниковой группировки, ни данных радиоперехвата — просто интуиция да память о том, как виртуозно умеет врать история. Впрочем, здешняя хронология уже давно сошла с привычных рельсов, превращая любые прогнозы в гадание на кофейной гуще.

— Согласен, данных нет, Государь. Риск запредельный при любом раскладе.

Выпрямившись, Петр окаменел лицом.

— Я не отдам Азов. Я не позволю пустить корабли на дрова. Если они хотят войны в степи — они ее получат.

Обведя тяжелым взглядом присутствующих, он отчеканил:

— Делим силы, как и договаривались. Все как и планировали, с небольшими уточнениями. Я беру Гвардию. Преображенцев, Семеновцев, Ингерманландцев. Забираю основные артиллерийские парки. И жду их на Юге. Мы встретим их там. Разобьем турок, вышвырнем австрияков в море. Это будет славная охота.

В зале воцарилась тишина. Решение было тяжелым: уход Императора с главными силами на периферию оголял центр страны.

— А Запад? — спросил Алексей.

Петр медленно повернул голову к сыну. Несколько секунд он изучал его, словно взвешивая на невидимых весах, после чего уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ты, Алеша. Ты остаешься.

На лице царевича проступила странный набор эмоций от неверия до торжества. Подавшись вперед, он переспросил, будто не веря ушам:

— Я?

— Ты. Ты — Наместник. Ты — щит Империи. Я забираю старые полки, но тебе оставляю новое железо. Твою армию.

Петр подошел к карте и размашисто провел ладонью по западной границе.

— Твоя задача — держать этот рубеж. Не лезть на рожон, не искать славы в поле без уверенности. Но и спуску не давать. У тебя будут «Бурлаки», «Горынычи» эти, экспериментальные полки. Весь тот арсенал, что наклепал наш инженер.

Он махнул подбородком в мою сторону.

— Смирнов утверждает, что на Юге основной технике делать нечего — угля не напасешься. Добро. Пусть машины воюют там, где есть дороги и склады. На Западе. А ты, сын, будешь ими командовать. Сам. Без нянек.

Алексей расправил плечи, становясь выше ростом. Впервые отец доверял ему военные дела, самую современную, технологически сложную часть военной машины. Это было признание зрелости и права на власть. В глазах царевича зажегся азарт.

— Не пропущу, отец, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес он. — Ни одна собака не проскочит.

— Верю, — буркнул Петр. — Смотри мне. Головой отвечаешь.

— А я? — спросил я. — Каково мое место?

Петр хищно улыбнулся:

— А у тебя, граф, будет особое поручение. Архиважное. Ты ведь любишь фокусы? Вот и устрой им такой трюк, чтобы они в своих Европах икать начали.

Он не стал вдаваться в детали при всех, но намек был ясен, мы уже обсуждали с ним, правда так и не решили когда действовать. Воздушный флот. Мой козырь в рукаве. Единственная сила, способная игнорировать линию фронта и бить туда, где не ждут.

Совет сворачивался. Распоряжения сыпались быстро и четко. Меншиков получил приказ готовить провиант и фураж — его бульдожья хватка там была нужнее всего. Брюс оставался в Петербурге «на хозяйстве», координировать тыл и науку. Ромодановский должен был держать в ежовых рукавицах Москву и внутренние губернии, давя любую смуту в зародыше.

Когда генералы потянулись к выходу, Петр жестом придержал меня у дверей.

— Смирнов.

— Да, Государь?

— Если я ошибся… — он запнулся, и в его глазах на миг разверзлась бездна усталости. — Если они все-таки ударят по центру… Вся надежда на тебя и Алешку. Не подведите. Парень он крепкий стал, но настоящего пороха не нюхал.

— Не подведем, Петр Алексеевич.

— Ну, с Богом. Иди. Тебе еще… готовиться надо.

Развернувшись, он зашагал прочь — огромный, решительный колосс.

Жребий брошен. Рубикон остался позади. Впереди маячил май. Месяц, когда земля подсохнет и вдоволь напьется крови.

Алексей подошел ко мне и потащил меня к карте. Никакой суеты или размахивания руками. Только скупое движение указкой. Меншиков и Ушаков покинули зал. Ромодановский остался, ему было интересно. Он смотрел на Алексея с каким-то восхищением.

Передо нами стоял командир, принимающий под начало единственный заслон, отделяющий сердце России от европейского клинка.

— Западная армия уже там, — продолжил Алексей, очерчивая указкой границу с Польшей. — «Армия Нового Строя». Отец еще месяц назад отдал приказ квартироваться там, правда я не ожидал, что он отдаст их мне.

Он говорил о вещах, знакомых мне до последнего винтика. О том, что мы с Нартовым и тысячами безымянных рабочих ковали последние годы. Там, в лесах под Минском и в оврагах Смоленщины, ждали своего часа машины.

— «Бурлаки», — кончик указки уперся в карту. — Три сотни единиц. Зарыты в землю по башни, укрыты лапником. Котлы под парами, топки пригашены. Мы превратили их в подвижные доты. Двойное котельное железо с прокладкой из дубовых плах — ядро отскочит, пуля лишь краску сцарапает.

Ромодановский недоверчиво хмыкнул в бороду:

— Железо в лесу? Завязнет твое железо, царевич. Утонет.

— Не завязнет, князь. Мы стоим на гатях, каждый овраг пристрелян заранее. А за спинами у «Бурлаков» — батареи «Горынычей». Ракетные станки.

Алексей обвел тяжелым взглядом присутствующих:

— Я не собираюсь идти на Варшаву. И Вена мне без надобности, лавры Александра Македонского пусть другим достанутся. Моя задача — стать костью в горле у Европы.

Я с гордостью посмотрел на своего ученика. Вырос мальчишка. Ох и вырос.

— Сидеть в обороне? — уточнил Ромодановский. — Ждать, пока они соберутся с силами?

— Не ждать. Кошмарить.

Усмешка Наместника вышла злой. Ох и набрался он от меня словечек.

— Вена и Лондон сейчас бьются в истерике. Их газетчики вопят, что мы, дикие московиты, создали механических драконов. Что мои машины жрут людей и плюются адским огнем. Прекрасно. Я эту сказку поддержу.

Он начал сдвигать фишки на карте.

— Сегодня полк «Бурлаков» прошумит моторами под Брестом. Завтра — исчезнет и всплывет под Гродно. Мы будем жечь костры на сто верст, имитируя бивуаки огромной орды. По ночам — пускать ракеты, чтобы зарево видели даже в Варшаве. Создадим полную иллюзию, что эта стальная лавина вот-вот сорвется на Запад.

Я слушал и одобрительно кивал. «Fleet in being». Флот в наличии. Стратегия, которую я вдалбливал ему месяцами: угроза применения силы часто страшнее самой силы.

— Банкирские дома Вены, — продолжал Алексей, — трусливы, как зайцы. Стоит им поверить, что русские варвары готовы вторгнуться в Силезию, как кредиты Мальборо прикроют. Никто не даст денег на войну, опасаясь, что завтра его поместье сгорит.

— И что нам это даст? — спросил старик. Он слушал внимательно, склонив голову набок.

— Время. Они не рискнут бросить все сто тысяч на Юг, зная, что я стою у них за спиной с занесенным ножом. Оставят в Польше заслон. Тридцать, сорок, может, пятьдесят тысяч штыков. Просто на всякий случай.

— Растянешь их, — одобрительно буркнул Ромодановский.

— Именно. Пока Государь будет громить их на Юге, я буду держать за глотку их здесь. Не вступая в генеральное сражение. Просто фактом своего существования.

План был красив и изящен. Но глядя на побелевшие пальцы Алексея, до хруста сжимающие указку, я понимал истинную цену этой уверенности.

Это был ва-банк.

Все эти маневры, костры, ракеты — сработают лишь при одном условии. Если Ушаков прав. Если враг действительно нацелился на Юг.

А если нет?

А если старый лис Мальборо переиграл нас в нашей же партии? Вдруг их «южный поход» — такая же липа, как и наши «механические драконы»? Картина рисовалась жуткая: утренний туман рассеивается, и на позиции Алексея вываливается не жидкий заслон, а стальной кулак Империи. Сто тысяч штыков, сотни пушек и кавалерия, способная обойти неповоротливые машины с флангов.

При всей своей мощи техника — штука хрупкая. «Бурлак» — не танк «Абрамс», а обшитый железом паровой трактор. Одно удачное ядро в ходовую, перебитый паропровод — и грозная боевая единица превращается в груду остывающего металлолома без подвоза угля. Против живой волны, которая просто задавит массой, тридцать тысяч «технарей» Алексея не выстоят. Их сметут.

И тогда дорога на Смоленск, а за ним и на Москву, будет открыта.

Алексей это знал. Жилка на виске дергалась, выдавая напряжение. Он прекрасно понимал, что становится наживкой.

— А если они все-таки полезут? — тихо спросил я. — Если решат проверить твой блеф?

Алексей посмотрел на меня. В глубине глаз на долю секунды мелькнул страх. Но он тут же загнал его обратно.

— Тогда я встречу их, учитель. Картечью.

Он рубанул ладонью по карте.

— У «Шквалов» убойная дальность и скорострельность. Если пойдут в лоб, я превращу предполье в мясорубку. Залью их свинцом так, что захлебнутся.

— Боеприпасов хватит? — деловито осведомился Ромодановский.

— На три дня интенсивного боя. А потом… потом я взорву мосты. Затоплю низины. Сожгу все, что горит, но пройти не дам.

Это была уже не стратегия смертника. «Ни шагу назад».

В этот момент я окончательно осознал, что передо мной больше нет того мальчика, которого я знал в начале. Это был мужчина, готовый умереть за свое дело.

— Если сунутся, — добавил я, — помни про уязвимость. Фланги. «Бурлаки» неповоротливы. Не дай себя окружить.

— Я помню, Петр Алексеевич. Все помню.

Ромодановский сгреб бумаги.

Уходя, он оглянулся на нас с Алексеем.

— С Богом.

Дверь за ним закрылась.

Оставшись одни, Алексей устало сел в кресло, с силой потирая лицо ладонями.

— Страшно, учитель…. — прошептал он.

— Страшно, Алеша. Только идиотам не страшно.

— Я ведь блефую. Если они ударят всерьез…

— Если ударят всерьез — устроим им персональный филиал ада на земле. Другого выхода у нас нет.

Мой взгляд скользил по карте Западного фронта. Тонкая линия границы совсем скоро могла стать красной от крови.

— Иди, готовься. Тебе ехать пора. А у меня еще есть одно дело. Самое важное.

— Воздух?

— Воздух. Если на земле станет совсем пекло, я приду сверху. Обещаю.

Кивнув, он поднялся и крепко пожал мне руку. Ладонь была горячей, как у больного лихорадкой.

— До встречи, Петр Алексеевич.

Через час я оказался на закрытом полигоне в десяти верстах от Игнатовского. Тут был настоящий техногенный анклав, грубо вырезанный из реальности галантного века и пересаженный на почву будущего.

Стальная игла причальной мачты пронзала свинцовое брюхо низкого петербургского неба. Вокруг нее, покачиваясь подобно левиафанам на нересте, дрейфовали «Катрины». Тридцать семь красавиц. Тридцать семь контейнеров, наполненных самой летучей и опасной субстанцией.

Ветер с залива играл на вантах, как на струнах гигантской арфы, заставляя оболочки дирижаблей вздыхать и подрагивать. Зрелище величественное и пугающее одновременно. Армада, способная стереть с лица земли любой европейский город, просто зависнув в зените и распахнув бомболюки. Но сегодня у них была задача посложнее.

На верхней площадке вышки ветер принялся остервенело рвать полы плаща, пытаясь сбросить меня вниз, к суетящемуся людскому муравейнику. У трапа флагмана — «Катрины-1», которую мы с Нартовым вылизывали до последнего винтика, — кипела работа. Артиллеристы, переругиваясь сквозь зубы, забивали трюм ящиками с маркировкой «Особая опасность».

Гондола глотала плоды моих бессонных ночей и экспериментов. Экспериментальные «игрушки», о назначении которых знали только я да пара мастеров из закрытого цеха.

Спустившись к гондоле, я окунулся в смесь запахов: прорезиненная ткань, техническая смазка и особый душок, всегда сопровождающий Катрины.

— Давление в норме, Петр Алексеевич, — доложил Нартов, вынырнув из-под брюха гиганта. — Клапаны проверили трижды. Оптика откалибрована.

Он кивнул на вмонтированный в пол перископ — мой «бомбовый прицел», позволяющий класть снаряды с ювелирной точностью, недоступной этой эпохе.

— Добро, Андрей. Что с движками?

— Перебрали. Должны вытянуть.

Внутри гондолы было тесно и предельно функционально. На штурманском столе лежали карты.

Палец скользнул по линии маршрута, уходящей далеко за пределы театра военных действий. Глубокий тыл врага. Места, где русских не ждут даже в кошмарах. Точки, которые считаются абсолютно безопасными.

Классический билет в один конец.

Я знал это. Моя команда знала это, хотя вслух мы не произносили ни слова.

Петр дал добро на «Особую миссию», не вдаваясь в технические детали. Ему нужен был стратегический результат. Удар, ломающий хребет Коалиции не на поле боя, а там, где куется их сила. Экономическая и логистическая диверсия такого масштаба, чтобы враги захлебнулись собственной кровью.

Возглавить этот рейд мог только я.

Никто не потянет. Здесь нужны навыки, знания из будущего. География, еще не нанесенная на карты с должной точностью. Физика процессов, о которых здесь даже не догадываются. Уязвимые точки инфраструктуры, которые станут очевидны лишь через двести лет.

Моя задача — найти иголку в стоге сена. И сломать её. Петр долго не соглашался пустить именно меня. Может поэтому он даже не попрощался со мной. Версальский пожар он все еще помнит.

— «Спецгруз» на борту? — коротко бросил я подошедшему Федьке.

— Закреплен намертво.

Окинув взглядом гондолу — мое рабочее место, а возможно, и гроб на ближайшие дни, — я прикинул расклады. Шансы? Подбросьте монету. ПВО у противника нет, но любую пушку можно задрать в зенит, да и тысячи ружей со счетов не сбросишь. Газ — субстанция нежная. Одной шальной зажигательной пули достаточно, чтобы превратить нас в факел, видимый за сто верст. А погода? Шторм размажет этот хрупкий пузырь по волнам быстрее любого ядра.

— Петр Алексеевич… — Нартов, комкая в руках шапку, не решался поднять глаза. — Может, все-таки не вы? Вы же… голова. Если с вами что… Кто тогда?

— Если со мной «что», Андрей, ты останешься за главного.

Он вскинул на меня испуганный взгляд:

— Я? Да я без вас как слепой котенок…

— Справишься, — жестко оборвал я панику. — В моем кабинете инструкции. Чертежи, расчеты, планы на пятилетку. Ты вырос, Андрей. Ты больше не подмастерье. Ты — главный механик Империи. Привыкай к грузу ответственности.

Я понимал его страх. Но альтернативы не существовало. Не сделаем этого сейчас — война затянется на годы, и Коалиция просто задавит нас экономикой и мясом. Сто тысяч штыков — аргумент, который трудно перебить, даже имея пулеметы. А у них есть еще столько же, Европа большая. Нам нужен асимметричный ответ. Джокер, вытащенный из рукава за секунду до краха.

Выйдя из гондолы, я подставил лицо ветру, позволяя ему выбить из головы запах масла и водорода.

Вокруг суетились люди — механики, солдаты, возчики. Они делали свое дело, готовя машины к убийству, и верили в то, что «граф Смирнов» знает, что творит.

А граф Смирнов чувствовал себя камикадзе, завязывающим хатимаки перед последним вылетом.

Но страха не было. Я, человек из двадцать первого века, заварил эту кашу. Я дал им технологии, я исковеркал историю. И теперь обязан довести партию до финала, даже если лезвие, которым я разрублю этот гордиев узел, заденет меня самого.

— Готовность — два часа, — бросил я Федьке. — Проверить балласт. И… выдай экипажу теплые вещи. Там, наверху, адский холод.

Впереди оставалось самое трудное. Прощание.

Ветер на верхней площадке причальной мачты был пронизывающим до костей. Он рвал полы шинелей, свистел в тросах и заглушал слова, заставляя говорить громче, почти кричать. Я подошел к супруге.

Анна стояла у перил, вцепившись в ледяной металл руками в тонких перчатках. Она не должна была быть здесь. Полигон — закрытая зона, режимный объект. Но для жены графа Смирнова и главного казначея «теневой империи» заборов не существовало. Она приехала сама, прорвалась через кордоны, и теперь смотрела на висящую над нами громаду «Катрины-1» так, словно видела собственную казнь.

Ни слез, ни истерики.

— Ты знала, — это был не вопрос.

— Я видела сметы, Петр, — она даже не повернула головы. — Сухари и солонина на несколько недель. Ты уходишь в рейд.

Она резко развернулась, и в ее глазах я увидел ярость женщины, у которой отнимают самое дорогое ради какой-то высшей цели.

— Куда?

— Не спрашивай, Аня. Меньше знаешь — дольше живешь.

Она вцепилась в лацканы моего плаща.

— Сработает?

Она не спросила «вернешься ли ты». Она спросила про результат. Окупится ли риск. Окупится ли моя возможная смерть. В этом была вся Анна — жесткая и прагматичная.

— Должно, — ответил я честно. — Если мы сломаем их там, в тылу, война захлебнется. Мы сэкономим тысячи жизней. Русских жизней.

— А твоя? — прошептала она. — Твоя жизнь в эту смету входит?

— Моя жизнь — это актив. И сейчас самое время пустить его в оборот.

Я полез за пазуху, достал плотный пакет, запечатанный сургучом. Он грел грудь, но теперь казался тяжелым.

— Возьми.

Анна отшатнулась, словно я предложил ей раскаленный уголь.

— Что это?

— Инструкции. Если… если не вернусь. Есть еще для Нартова в моем кабинете, он знает где искать.

Я вложил пакет в ее руки силой.

— Здесь планы, которые я держал в голове, завещание — кого держать ближе, кого гнать в шею. И главное — ключи от «Компанейской казны». Счета, расписки, активы. Ты — главный казначей, Аня. Без меня этот механизм пойдет вразнос. Удержи его.

Она стояла, сжимая пакет так, что сургуч крошился. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди.

— Ты хоронишь себя, — произнесла она шепотом. — Ты уже все решил.

— Я страхую риски. Я инженер. Я обязан предусмотреть худший сценарий.

— Дурак, — выдохнула она. — Какой же ты дурак.

Все же она не сдержалась и зарыдала. Она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись лицом. Плечи ее дрожали. От нее пахло лавандой и морозной свежестью — запахом жизни, которую я оставлял на земле.

— Вернись, — прошептала она мне в плечо. Не приказ, не просьба — молитва. — Вернись живым. Плевать мне на Империю, на Петра, на Европу. Мне нужен ты.

Я обнял ее, чувствуя, как колотится ее сердце. Вокруг нас ревел ветер, скрипели тросы, где-то внизу орали команды, лязгало железо. Мир готовился убивать. А мы стояли на семи ветрах, пытаясь удержать тепло в этом ледяном хаосе.

— Постараюсь, Аня. Меня так просто не возьмешь.

— Я верю тебе, — она отстранилась, глядя мне в глаза. По ее щекам теки слезы. — Ты сделаешь невозможное. Ты всегда делаешь.

Она достала из муфты небольшой предмет. Старинный медный складень. Потемневший, намоленный веками.

— Отец передал. Сказал: «Пусть хранит его в небесах, раз уж на земле ему места мало».

Я сжал икону в кулаке.

— Спасибо.

— Ваше Сиятельство! — крик с трапа перекрыл шум ветра. — Пора! Ветер свежеет, можем не удержать!

Время вышло.

— Иди уж, — сказала она, отступая на шаг. — Иди и сделай это.

Я развернулся и пошел к трапу, чувствуя спиной ее взгляд.

Поднявшись в гондолу, я сразу попал в другой мир. Теснота и запах смазки. Здесь не было места эмоциям.

— Отдать швартовы! — скомандовал я. Голос мой был хриплым.

Земля дрогнула. Стальные тросы со звоном отстрелились. «Катрина» качнулась, освобождаясь от земного плена, и начала медленно, неотвратимо всплывать в черное небо.

Я прильнул к иллюминатору. Площадка вышки уходила вниз. Одинокая фигурка в темном плаще становилась все меньше, пока не превратилась в точку, а затем исчезла, растворившись в огнях полигона.

Мы легли на курс. На Запад.

Внизу проплывал Петербург — россыпь желтых огней на черном бархате. За ним — черная полоса залива.

Я смотрел в темноту и думал о том, что я сам заварил эту кашу, дал им технологии, ускорил историю. И теперь я летел, чтобы поставить точку или многоточие.

— Курс двести семьдесят! — мой приказ раздался в рубке. — Полный вперед. Высоту набрать до тысячи.

Винты зажужжали, набирая обороты. Вибрация прошла по корпусу. Мы уходили в ночь, навстречу Европе, которая спала и не знала, что к ней летит ее судьба.

Я сжал в кармане медный складень.

— Жди меня, Аня. Я вернусь. Надеюсь…