Куплю тебя. Навсегда

Глава 16

Лилия

— Как вы, мам? — спросила с замиранием сердца, как только на мой звонок ответили.

Кирилл постучал в дверь минут через пять, как я примчалась в отведенную мне комнату-камеру, уже выдохнула и даже начала себя укорять за такое ужасное поведение. Я ведь уже четко поняла — Волков абсолютно непрошибаемый эгоцентричный каменный истукан, которому дела нет никакого до других людей, их проблем и переживаний. Есть только он сам, его дела, его удобство, а все окружающие — легко заменяемые безликие существа, предназначенные исключительно для того, чтобы служить его целям. За соответствующую плату. А раз поняла, чего же так психанула? Зачем все это высказала, перешла на обзывательства, как малолетка на гормонах, которой непременно нужно доказать свою правоту. Еще и обувью швырнула. Позор и абсолютно бесполезная трата собственных нервов, от которых только я сама и понесла ущерб в виде мигом разгоревшейся, как костер на сквозняке, головной боли.

— Прочитай и подпиши, если хочешь телефон получить. — сухо, с каким-то прямо заледеневшим лицом произнес Кирилл, протянув мне несколько листов формата А4, схваченных скрепкой в углу.

Смотрел он на меня и не пытаясь скрыть осуждения во взгляде. Что, возмущен как это я посмела так разговаривать с его драгоценным шефом, который “человек хороший на самом деле”? И сама не понимаю как, это вообще не мой обычный стиль поведения так реакцией фонтанировать, но когда дело касается моей семьи, близких, то я способна и глаза выцарапать и в горло зубами вцеплюсь. И плевала я теперь на осуждающие зырканья этого Волковского прихлебателя!

Вчиталась в документ, стараясь на нем и сосредоточиться, изгнав из сознания все, что только что происходило в том чертовом бассейне. Вообще все! Документ оказался договором о неразглашении информации, касавшейся и происшествия в квартире Волкова-младшего и всего, что касалось моего пребывания в доме Волкова-старшего, вплоть до всех разговоров и интерьера. И за это мне было обещано выплатить … ого, не слабо так.

— Сомневаюсь, что захочу кому-либо рассказать о том, сколько тут насадок в душевой кабине. — проворчала я, подписываясь в двух местах. — Или что мне приспичит в принципе похвастаться, что я тут бывала, учитывая обстоятельства.

— В этой комнате ванна с гидромассажем, а не кабина. — огрызнулся Кирилл, — А за такие бабки обстоятельства потерпеть можно так-то.

— Терпеть или нет что-то за деньги или даром должно быть свободным выбором человека, а не принудиловкой.

— Знаешь, Лиль, а ты неблагодарная все же. — упрекнул водитель Волкова, сунув мне в руки коробочку с телефоном. — Люди вон в аварии попадают, в несчастные случаи и реально терпят много чего, а потом еще за компенсации копеечные годами судятся. А у тебя прямо потеря потерь, в шикарном доме пожить немного и денег за это отгрести. Прямо жаль тебя, ага.

У меня было достаточно доводов почему он в корне не прав, но я просто промолчала. Вступать с людьми в полемику, убеждая и переубеждая их в чем-либо — глупость. И мне почти всегда удавалось таких глупостей не совершать, нервы целее будут. Вот только на Волкове что-то моя привычка постоянно сбоит.

— Все нормально у нас, Лиль, справляемся. Анютка правда приболела, температурит, у них пол класса слегло. Боюсь и Сережка скоро зацепит. — голос у мамы дрожал немного и я даже зажмурилась, представив ее лицо с печатью вечной усталости и тревожный взгляд от предчувствия того, что может стать еще хуже.

Сережка и так почти ежевечерне плачет от головных болей, а если еще и заболеет, то дома начнется ад, конечно. Когда он болеет, то почти не спит, плачет без остановки и помогает только когда мы его по очереди с мамой и Янкой на руках таскаем и качаем. А ему уже шесть, по весу он хоть и отстает от сверстников, но все равно быстро спина и руки отваливаться начинают, не говоря уже о том, что морально это адски тяжело — быть бессильной сделать так, чтобы родному человеку не было больно.

— Мам, я объяснить хотела…— начала я, вся съеживаясь, потому что на самом деле-то не знала что ей сказать, чтобы успокоить… еще и договор же теперь этот.

— Не надо, Лилек! — голос мамы стал нервно-звонким, полоснув мне по нервам, как ножом. — Ты прости нас ради Бога, дочь!

— Что? — опешила я. — Кого и за что?

— Меня прости и отца своего беспутного. Ты ведь молодая, тебе бы жить, гулять с друзьями, веселиться, влюбляться, а ты света белого не видишь, работа-дом, дом-работа. А пожить-то тебе когда, доченька? Мы то пожили, все взяли, что могли, а ты вон и Яночка вынуждены…

— Мам, ну ты чего несешь-то?! — возмутилась я. — Прекрати сейчас же мне простикать! Ничего мы не вынуждены, слышишь! Я уж точно. Просто … с этим отъездом все вышло … как-то спонтанно. Сама не понимаю как.

Чертов Волков, да чтоб тебе неделю икалось!

— И хорошо, что вышло. Лилечек, когда оно еще будет спонтанно, если не в юности. Ты только в другой раз предупреди как-нибудь, хорошо? Я тебя ни расспрашивать, не осуждать ни за что не стану, живи себе как живется, потом хоть вспомнить что будет.

— Ма-а-ам… — взмолилась уже я, утирая полившиеся слезы, но она не дала мне возразить.

— Лиль, ты только не бойся ничего. Если влюбилась — не тормози себя, не оглядывайся ни на кого. — зачастила она, не давая мне и слова вставить. — Даже если не выйдет из этого ничего, все равно. Он хороший, Лиль? Матвей этот твой. Хороший? По голосу вроде серьезный такой и взрослый. Ты только обижать себя не давай, дочь. Ты не заслужила такого.

— Хорошо, мам. Я тебе потом все расскажу, когда вернусь. Ладно? А сейчас у меня все в порядке, никто меня не обижает. Я очень по вам скучаю. Держитесь там без меня. Я очень скоро вернусь.

Мы долго не могли закончить разговор и обе плакали, прекрасно это слышали, но вслух этого не признавали.

На душе у меня стало смутно, голова разболелась окончательно. Вроде и полегчало после разговора с мамой, а с другой стороны еще тяжелее стало. Ведь вернувшись, я опять должна буду ей врать. Влюбилась, ага. В Волкова что ли? Это же насколько надо оглупеть или отчаяться, чтобы в этого упыря бесчувственного влюбиться? Да лучше уж тогда в памятник Пушкину влюбиться, он хоть гадостей говорить и делать не может. Да он…

В дверь опять постучали.

— Лиличка, ты не спишь? — раздался голос Надежды. — Тебе тут Матвей Сергеяч цветочки прислал. Да и вечерять пора, а то мне скоро до дому чемчиковать надо.

Распахнув дверь, я увидела здоровенный букет в корзине из белых и светло-кремовых лилий с вкраплениями еще каких-то мелких темно-красных цветов, названия которых я не знала. Он был таким огромным, что за ним и Надежду я не сразу увидела.

— Мне? — спросила ошарашено и даже охнула, приняв букет у нее. — Вы уверены?

— Тебе-тебе, курьер так и сказал. Кушать-то пойдешь? Накрывать на стол?

— Надежда, а у вас от головной боли чего-нибудь не найдется?

— Так ты глянь, там тебе доктор же оставлял что-то. Вон на столик я все и поставила, перенесла из спальни Матвея Сергеяча. — указала рукой Надежда и я тут же поняла, что краснею при упоминании о проведенной в спальне мужчины ночи, хоть ничего тогда и не было такого. В бассейне-то куда как дальше все зашло, можно сказать.

— Надежда, вы насчет моей кормежки не переживайте, пожалуйста. — попросила я женщину, что все еще тяжело дышала после подъема по лестнице. — Я не барыня какая-то и не проблемный постоялец, могу и сама готовое поесть и, если надо, то приготовить. Чистоту и уборку за собой гарантирую. И не нужно вам подниматься каждый раз и приглашать меня, вам же нелегко по лестнице бегать, я же вижу.

— Да як же так… — встревожилась Надежда. — Тож мои обязанности, за то мне грощи плочены. Шоб и готовить и подавать, и в порядке все содержать.

— Так это же вам господин Волков платит, чтобы для него вы и старались. А я сама справлюсь, не беспокойтесь. И никому мы об этом не скажем. Я разве не понимаю, какой это труд такую домину огромную содержать в идеальном порядке. У вас хоть помощницы приходящие есть?

— Ой, да сдались они мне, шастать ще тут! Только и гляди тогда, чтобы чего худого не зробыли. Разобьют чего или сломают, а кому ответ держать, если я за старшую? Не надо мне их! Справлялась до сих пор как-то.

— Вот и давайте тогда договоримся, что я вам лишних хлопот не создаю. Буду на полном самообслуживании, мне так привычнее и комфортнее.

— Н-у-у-у… как скажешь… — Надежда качнула головой и вроде бы собралась уходить, но остановилась. — Лиль… ты меня прости… ну шо я как едоха кака тебя зараз лахудрой да швандой обхаяла. Нет бы спытать насампэрэд, а я гнать давай витиль. Прости, а?

Да что же это за день такой сегодня, что мне хоть из кожи от неловкости лезь из-за чужих извинений?

— Нечего прощать, Надежда. Забудем давайте все.

— От спасибо тебе, Лиль! И так мне, карге, наука, шоб в другий раз не шпыняла никого и не в свое дело не лезла.

Она ушла, я нашла и выпила обезбол, немного полежала, дождавшись эффекта и, почувствовав наконец голод, отправилась добыть еды на кухню. Тогда и обнаружила, что в доме я опять совершенно одна. На всякий случай даже проверила это, сбегав к спальне хозяйской и под дверь предположительно кабинета. Везде тихо и темно.

— Ну и ладно, ну и замечательно. — сказала сама себе и решила устроить кино-вечер.

Досиделась до половины второго, но Волков так и не объявился, вообще никто. Перед сном я несколько минут все же позволила себе полюбоваться букетом, перебирая пальцами похожие на атлас лепестки лилий. Дорогущий же букетище наверняка, хоть, конечно и не по меркам местного хозяина. Вот и зачем Волков его прислал? Просто так, чтобы замять и типа извиниться? Но ведь чтобы извиняться, нужно ощущать вину? Или у мужчин это не обязательно, просто у более старших и опытных есть уже определенный алгоритм действий в конфликтных ситуациях, которому они автоматически следуют? Вон как папаша наш, что вечно и запросто винился, пускал слезу, бил себя в грудь, награждая нелестными эпитетами при каждой встрече, но что-то менять, пить бросать, работать нормально и семье помогать и не пытался.

И где это, черт возьми, носит ночью этого Волкова? У новой бабы, небось. Сволочь.