Куплю тебя. Навсегда

Глава 28

Лилия

— Спи, девочка, еще очень рано. — тихо произнес смутно знакомый голос и одеяло укрыло меня до самого подбородка, возвращая уютное тепло, после мгновенья прохлады.

Чей это голос? Так похож на голос Матвея… но не похож. Он не говорит так. Не говорил… до ЭТОГО.

До того кошмара на дороге. Сильное тело внезапно наваливается, вжимая в спинку сиденья, грохот, рывок и я падаю вниз, прикусив язык. Меня, даже лежащую на полу лицом вниз швыряет так, что перемешиваются внутренности и чудится, что вот-вот вырвет, слишком ярко сверкающие осколки стекла осыпали горохом, Волков что-то кричит… А потом тишина, он меня оглохшую и оцепеневшую трясет за плечи, а мой взгляд мечется бессмысленно по салону авто и натыкается на как-то неестественно сидящего Кирилла, уткнувшегося лицом в руль. А ещё воняет. Почему нигде не пишут как невыносимо воняет эта дикая смесь сгоревшего пороха и крови? От этого запаха невозможно избавиться, он похож на густую смолу, что залила мои лёгкие и никак не хотела оттуда выветриваться.

Не тогда, когда Матвей вытащил меня из салона на пронзительный ветер снаружи и нас окружили похожие на демонов массивные фигуры без лиц, но с оружием. Не тогда, когда Кирилла стремительно погрузили в подлетевшую машину реанимации. Не тогда, когда нас с Волковым усадили в большой микроавтобус и повезли куда-то и проклятый запах многократно усилился в замкнутом пространстве. Оказалось, что везли домой.

В доме Матвея всегда витал лёгкий аромат цитруса от моющих и чистящих средств Надежды. Всегда, но не этим вечером. Я всё так же ощущала исключительно ту самую остро-дымно-металлическую вонь, от которой разум заливало багровыми сумерками с грохотом и скрежетом рвущегося железа и взрывным звоном стекла.

А Волков крепко, до боли, держит меня за руку. Он ни разу не отпустил. Держал, пока провожал носилки с Кириллом, попросту волоча меня, спотыкающуюся в дурацких, невесть как опять оказавшихся на ногах, туфлях за собой по корявому асфальту. Держал, когда садились в микроавтобус и всю дорогу, И в дом всё так же завёл — таща как на буксире, без всякой деликатности и как будто неосознанно, словно начисто забыв, что я не неотъемлемая часть его тела и пальцы можно разжать.

Всё так же, не отпуская, он завёл меня на кухню, нашарил в шкафчике стакан, а из холодильника бутылку. Выдернул пробку зубами, налил и сунул мне. И только в этот момент я осознала, что по прежнему прижимаю к груди пластиковый контейнер с листьями сенполий. Он треснул и сплющился и, скорее всего, листьям конец.

— Брось! — велел Волков, но подчиниться я не могла. Я не понимала ни единого слова.

Он и по дороге всё время говорил со мной, спрашивал о чём-то, но я не понимала, хоть и прекрасно слышала. Слова не достигали сознания, оно будто отгородились от всего и только чертов ужасный запах пробился сквозь эту преграду и заполонил всё собой.

Матвей не стал отнимать у меня контейнер, просто поднес сам стакан к моим губам и приказал — “выдохни и пей! “

Первые несколько глотков я ничего не ощущала, только потом горло свело, а в желудке рвануло. Вкуса не было, только огонь. Я замычала, хотела замотать головой, но Матвей давил, прижимал стакан к губам, цокая по зубам и вынуждая допить. Дыхание перехватывало, по подбородку и шее потекло, но пока стакан не опустел, он не отстал.

Потом налил ещё раз, до краёв, выпил залпом, швырнул стакан в мойку и снова поволок за собой за руку. Я неожиданно начала ощущать свои ноги. Как они оказывается замёрзли в этих чертовых туфлях на тонкой, как бумага, подошве, как стремительно начинают подгибаться колени, как то и дело лодыжки прошивает болью из-за того, как ступни подворачиваются на каблуках.

Волков глянул вниз, выматерился, видимо только сейчас осознав, что со мной, подхватил на руки и почти бегом понес вверх по лестнице. В отведенной мне спальне поставил на пол, сбросил с плеч шубу и велел.

— Горячий душ и спать, Лиля! — приказал он.

И развернулся, чтобы уйти и вот тут меня то ли накрыло окончательно, то ли наоборот оживило. Я поняла вдруг абсолютно четко, что он выйдет из комнаты и я останусь один на один с этим жутким запахом пороха и крови, который никак, никак-никак-никак не изгонялся из моих лёгких и разума.

Нет! Нет, невозможно!

Вскрикнув, уронила наконец контейнер и уже сама вцепилась в руку Матвея обеими своими. Я ни о чем не попросила его вслух, не могла, только смотрела ему в лицо.

Волков тоже молчал, смотрел в ответ пристально и его взгляд ничего не скрывал, становясь всё тяжелее и ощутимее с каждым мгновением этого контакта. Он с полной чёткостью вещал мне о цене, которую должна буду заплатить за то, чтобы не остаться наедине с ужасом, который наваливался вместе с кошмарным запахом. А я так же безмолвно согласилась, что это справедливо сейчас. Всё, что угодно.

Все так же молча Матвей сбросил пальто на пол и повел за собой в ванную. В дверях остановился, выругался под нос и снова потащил куда-то. Как оказалось — в свою комнату, где в санузле была душевая кабина, а не ванна, как в моей.

Он раздевался быстро, но без даже намека на суету, а я покорной статуей стояла рядом и ждала. Ждала всего, что он пожелает со мной сделать. И не боялась. Его не боялась. А остаться сейчас без него — боялась до остановки дыхания.

Закончив со своей одеждой, Матвей все так же деловито стянул с меня платье, возиться с расстегиванием лифчика не стал — безжалостно, под треск нежных кружев стащил его через мою голову. Присел, сдернул вниз по ногам трусы и чулки. Взял за талию и переставил, извлекая из образовавшейся кучи тряпья, распахнул дверцу душевой кабины и подтолкнул внутрь. Загородив собой от струй воды, настроил температуру и только тогда подтянул к себе. Я чуть не закричала. Вода была такой горячей, что в первый момент почудилось — я ни за что не вытерплю. Матвей удержал пока не свыклась, а потом присел на корточки, приподнял мою ступню, заставив схватиться за его плечи, чтобы не упасть и принялся настойчиво ее растирать. Стало опять очень больно, намерзшиеся конечности никак не хотели согреваться. Но под немилосердными пальцами Волкова холод сдался. Закончив с одной ногой, Матвей взялся за другую и уже через минуту я почувствовала, что мне нестерпимо жарко.

Волков вскинул голову, поймал снова мой взгляд, прищурился, будто убеждался в чем-то и без всякого предупреждения закинул мою ногу на свое плечо, бесстыдно раскрывая и сразу подаваясь вперед.

И снова первое прикосновение его рта ТАМ почудилось болью. Совсем не ласка, а атака. Волков не примерялся, не выискивал как лучше, он сметал любое возможное сопротивление априори, ни намека на право отказать. Он брал, сразу, с налета, себе. Не оставляя мне ничего, кроме свободы принимать все, что он захочет дать… И наслаждаться.

Именно так, потому что после первого болезненного ожога от его напора в мою кровь хлынул жидкий огонь. Разум сопротивлялся совсем недолго, удерживаясь за мысль, что это все не мое, неизведанное и даже насильственное, как наркота какая-то, которую в меня вливают против воли. Но Матвей стиснул мои бедра, толкая ближе, раскрывая шире, целуя глубже, а потом вдруг отступил и все, разум сгорел, испарился, а из меня рванулся стон, умоляющий, жалкий. Руки сами собой взметнулись, стремясь притянуть к себе, вернуть то самое болезненное и насильственное в начале и неимоверно желанное сейчас.

— До конца, Лиля! — хрипло рыкнул Матвей, будто приговор выносил, причем обоим. — До конца!

Нет, он не спрашивал моего согласия конечно, плевать ему на него. Но я все равно кивнула и получила вознаграждение — его губы и язык вернулись, пальцы стиснули сильнее, оборвавшееся на краткий момент принудительное удовольствие вернулось. Прикосновения Матвея изменились или это изменилось мое их восприятие, потому что шок и отторжение такой внезапной бесстыдной интимности исчезло — понятия не имею. Только мне стало казаться, что я истончаюсь, с каждым стоном, вырванным скольжением языка, глубоким поцелуем, острым уколом от царапнувших зубов. Истончаюсь, выгораю изнутри, превращаясь в хрустальный сосуд с чистым пламенем. И оно жжет-жжет, все сильнее-сильнее, удержать его в себе нет никаких сил, делать это все мучительнее с каждым мгновением, но отпустить так страшно-страшно, как будто меня не станет после…

Но пламя не спросило, оно разнесло меня в клочья, освободившись с отчаянным криком. И еще раз и еще. Разве может взрываться снова то, что уже взорвалось?

Оказалось — может. Волны пламени прокатывались по мне, сталкивались, порождая совершенный хаос. Я не понимала ничего, не осознавала своего положения в пространстве. Вдруг под спиной оказалась не гладкая плитка, а какая-то ткань и вода еще лилась, но не на нас, а где-то рядом. Но холода не было — меня накрыло живой, пышущей жаром тяжестью.

— Терпи! — шепнул Матвей в губы и сожрал в нашем первом поцелуе мой крик от своего вторжения.

Он не жалел, ворвался так пронзительно глубоко и было его во мне невыносимо, чрезмерно много, убийственно, после такого точно не выживают. Слезы хлынули сразу потоком, разорвав поцелуй, я вцепилась зубами в его плечо, впилась ногтями в спину, уперлась пятками в тщетном усилии выскользнуть, хоть чуть-чуть уменьшить эту чрезмерность внутри.

Этот момент неизведанной прежде боли длился и длился, но стоило мне выдохнуть, ощутив, как она пошла на убыль, как Матвей все повторил. Отступил и накатился новой волной и больше уже не замирал. Я укусила его снова, заколотила кулаками по спине, кажется даже взмолилась, чтобы прекратил. Но ничего не помогло. Он сказал — до конца. Он приговорил нас.

Не помню-не знаю когда боль исчезла. Растворилась в чем-то ином. Нет, не в удовольствии, конечно. Но это были новые ощущения, очень мощные, небывалые, как предчувствие чего-то огромного. Они завораживали, утягивали куда-то, я вдруг ощутила Матвея не только в себе, а повсюду. Так, словно не только он был во мне, но я была в нем, окутанная со всех сторон этим жарким скольжением, чрезмерной наполненностью, звуком тяжелого общего дыхания и влажного столкновения тел и шепотом. Матвей шептал мне что-то, слов не разобрать, но это и был тот самый момент, когда он начал говорить ТАК. Совершенно по-другому, выпивая остатки боли по капле, возвращая в ответ нечто совсем иное.

А потом он приподнялся на руках, дав мне увидеть свое исказившееся, как от гнева или от муки лицо. Побледневшее, в испарине, с хищно обострившимися чертами и физически обжигающим взглядом как будто ввалившихся глаз и стал двигаться быстрее, жестче. А я неотрывно смотрела на него, захваченная этим невиданным до сей поры зрелищем — как мужчина стремительно рвется к своему удовольствию. Во мне было что-то, что откликалось на это, ликовало даже. Нет, не тому, что все наконец закончиться, а тому, что это же я, это с ним благодаря мне.

На краткое мгновенье мне почудилось — на лице Матвея мелькнула гримаса растерянности, почти отчаянья, но он тут же тряхнул головой, оскалился, ударил бедрами раз, еще и резко подался назад, заставив вскрикнуть от резкого опустошения. Сел на пятки, запрокинул голову и издал какой-то нечеловеческий стон-рык, содрогаясь всем телом.

Только теперь я смогла увидеть, что лежу на полу на сброшенных на пол полотенцах, в душевой все так же льется вода и осознала, что больше не ощущаю жуткий запах.

Волков резко поднялся, поднял и меня, потянув за руку, затянул опять под душ. Быстро смыл с обоих следы нашей близости и моей утраченной невинности. Молча закрутил краны, нацепил на меня свой махровый банный халат, сам обернул бедра полотенцем. Вывел в спальню, отдернул одеяло на кровати.

— Все, спать! — только и сказал он и улегся, дернув меня к себе. — Свет!

Свет погас, Матвей обнял меня со спины и равномерно задышал во влажные волосы на затылке. Я несколько минут копалась в себе, пытаясь осознать, что чувствую, но внезапно взяла и уснула.

Я завозилась все-таки под одеялом, очень хотелось в туалет и во рту пересохло, но первым делом попыталась рассмотреть в полутьме Матвея. Он сидел, привалившись спиной к изголовью и что-то писал в телефоне. В слабом свете экрана черты казались резче обычного, глаза — два портала в полную темноту, откуда посверкивает нечто опасное, что, внезапно, больше не пугает. Всё так же заставляет обмирать и цепенеть, но уже совсем по иному. Хочется смотреть, а не спешно отводить взгляд.

— Ка… — начала и тут же закашлялась, в горле сильно запершило, — Как Кирилл?

— Состояние стабильно тяжёлое. — ответил Волков.

— Это хорошо или плохо?

— Это стабильно. Сегодня прилетает один очень хороший хирург из столицы, посмотрит его.

Очень сомневаюсь, что очень хороший хирург из столицы сорвался бы с места из-за простого охранника-водителя, причём бесплатно. Конечно об этом позаботился Матвей и он же за всё платит.

— Это замечательно. — сказала я и несмело потянулась к руке Волкова. — Кирилл очень хороший парень и сильно предан тебе. Понимаю почему.

Но, само собой, Волков отверг мою попытку хоть как-то выразить ему поддержку и даже немного восхищение. Резко отодвинул руку, сбрасывая мои пальцы и вовсе поднялся с постели.

— Это вряд ли, Лиля. Кирилл профи такого уровня, что найти ему замену будет нелегко. И достаточно толков, чтобы не раздражать меня постоянно.

Ну и ладно, хочется тебе убеждать всех вокруг, что ты — бездушный истукан, видящий в людях вокруг только инструменты для исполнения определённых функций или обеспечения твоего комфорта за зарплату — убеждай себе. А со мной это уже не работает. Я как будто подглядела в щелочку во внешней броне и увидела другого Матвея.

— А эти люди, что напали… — спросила под шуршание одежды, практически перестав различать силуэт мужчины в ранне утренних сумерках.

— Забудь! — оборвал меня на полуслове Матвей. — Тебя это вообще не касается и волновать не должно. Спи, Лиль.

— Я пить хочу и голова трещит. — всё равно начала подниматься я и мигом съежилась от прохлады, укусившей кожу. — Бррр, чего так холодно-то?

— Минералка и таблетки на тумбочке. Окно сейчас закрою. — ответил Волков.

Глухо хлопнула створка окна и он бесшумно покинул комнату. Я, кутаясь в его халат, прошлепала в санузел и стало ещё холоднее, даже зубы застучали, а головная боль вообще озверела. Вернулась бегом обратно, выпила таблетку, запивая кусачей минералкой, закуклилась обратно в одеяло и отключилась, как только пригрелась.

Вторично проснулась уже когда было совсем светло, косые солнечные лучи залили всю комнату, ничуть не обрадовав, а только усилив так никуда и не девшуюся головную боль.

— Да что ж такое… — пробормотала садясь, схватившись за виски и тут же поняла — еще и горло обложило. — Вот же зараза!

На иммунитет я обычно не жаловалась, но и в туфлях по снегу и морозу раньше ходить не случалось. Я ведь даже не помню сколько мы торчали на той дороге до того, как приехала Скорая за Кириллом и мы погрузились в микроавтобус. Не соображала ничего с перепугу.

Кутаясь в халат, пошла в свою спальню, констатируя и другие признаки накатывающей простуды. Мышцы ныли, суставы казались несмазанной сто лет рухлядью, морозило нещадно, головная боль накатывала волнами так, что зубы стискивать приходилось, глаза резало от света, да еще из носа потекло. На фоне всего этого гадства нащупать в себе какие-то новые ощущения — признаки того, что у меня случилась первая в жизни близость, удавалось с большим трудом. Потягивало в низу живота и внутри ощущалось… нечто. Немножечко больно, особенно когда непроизвольно сжимались мышцы там в глубине, но как-то странно больно… в смысле… Черт! Не так больно, чтобы захотеть исчезновения этих ощущений, а совсем наоборот. Нечто вроде эффекта зудящего комариного укуса, который не хочешь, а чешешь снова и снова. Вот и я неосмысленно почти, но опять и опять сама сокращала эти мышцы, ловя фантомное ощущение недавнего чужого присутствия.

Быстро принять душ я себя практически принудила — морозило нещадно, да и кожа была жутко чувствительной. Оделась в вещи своего выбора, потеплее и поуютнее, ещё и носки шерстяные натянула, ведь наверняка Волков уже умотал в офис, так что, плевать как я выгляжу. Но оказалось — нет.

Есть не хотелось, но хоть чаю горячего выпить стоило, к тому же в разнесчастном контейнере с листьями я обнаружила с десяток уцелевших, так что поспешила попробовать спасти хоть что-то.

Но как только вышла в коридор услышала мужские голоса со стороны кабинета Волкова. И говорили явно на повышенных тонах. Я знаю, что подслушивать это очень непорядочно, но, собственно, нарочно этого и не делала. Чисто на автомате сделала несколько шагов от лестницы и остановилась.

— Нет! Нет, я сказал! — громко произнес голос Волкова его, похоже, самое любимое слово в диалогах и спорах. — Девушка никак не должна фигурировать в деле.

— Матвей Сергеевич, мы же не в игрушки играем. Отчет по происшествию — это серьезный документ и там все должно быть отражено достоверно. — возражал ему голос незнакомца. — Не создавайте нам лишней работы. Мы всего лишь опросим…

— Некого опрашивать! — отрезал Матвей. — Девушка была случайная, нашел ее на сайте быстрых знакомств на один вечер. Имени не помню, да и не используют там настоящих имён, где искать не знаю, переписку не сохранил, телефона нет, потому как больше встреч не планировал.

— Матвей Сергеевич, ну это же несерьезно! Мы должны все проверить. Может она связана с нападавшими, сливала им ваши передвижения.

— Абсолютно исключено!

— Тогда вам тем более нет смысла скрывать ее личность от органов. Ей ничего не грозит, кроме необходимости ответить на несколько вопросов.

— Несколько сотен. — с нажимом ответил Волков. — И мне ли не знать, как вы их задаете. Плюс ещё счастье засветить свои личные данные в вашей конторе.

— Если вы опасаетесь утечки, которая повлечет угрозу безопасности, то…

— Опасаюсь. Я — параноик, знаете ли, жизнь таким сделала. Так что — нет. Девушка была случайная, личность установить не представляется возможным пишите, либо вообще ее из отчетов исключайте, чтобы начальство не дрючило.

Послышались шаги, мелькнула тень и я поняла, что кто-то идет к приоткрытым дверям кабинета. Развернувшись, со всех ног припустила к лестнице и чуть кубарем с нее не скатилась. Шмыгнула через столовую в кухню, на которой было непривычно тихо в это время. Похоже, Надежда сегодня отсутствовала.

Я поставила чайник и принялась искать емкость подходящую для устройства листьев на проращивание. И не взирая на отвратное самочувствие на душе совершенно иррационально было так… светло. Матвей защищал меня! Ведь так? Ну а как еще можно истолковать его категорический отказ вовлекать меня во все эти разборки с нападением? Было бы ему совершенно плевать я бы сейчас на допросе сидела. Выходит… а что выходит? И хочу ли я, чтобы что-то выходило?

Чай уже заварился, листья устроила на теплом кухонном подоконнике, взялась сделать бутерброд, чтобы не пить очередную таблетку на голодный желудок, а со стороны холла послышались отзвуки голосов. Очевидно представители органов покидали дом.

— Лиля! — позвал Волков через полминуты.

— Я… — хотела крикнуть в ответ, но больное горло подвело. — Я тут, Матвей!

Волков вошел стремительно и что-то такое было в выражении его лица, что меня вдруг стало морозить не только снаружи, но и внутри мелко-тревожно затрепыхалось. Нехорошо-нехорошо…

— Ты чай будешь? — спросила я, мигом оробев.

— Нет. — отрезал он и приказал. — Сядь. Проясним кое-что.

Я опустилась на стул уже предчувствуя какое-то дерьмо. Потому что Волков шептавший и говоривший со мной ТАК по-особенному в момент близости и рано с утра исчез. Вернулся обычный хищный и пугающий до дрожи Волков.

— Лиля, ты должна уяснить, что случившееся вчера повториться не должно. — отчеканил он. — Иначе я расторгну наше соглашение и прекращу оплату лечения.

— Но я… — оторопела, не соображая за что прилетело.

— Вчерашнее тебе простительно исключительно потому, что оправдано пережитым страхом и стрессом. Но больше такие фокусы с продавливанием меня на чувства у тебя не пройдут. Напоминаю тебе условия соглашения: я тут решаю когда, где и что между нами будет, в том числе и в сексе, ясно? А ты всего лишь исполняешь. Попробуешь манипуляции, имитируя какую-то романтично-сопливую хрень — вылетишь отсюда моментально со всеми вытекающими. У нас не роман, а строго договорные отношения.

Внутри что-то то ли звонко лопнуло, то ли тяжело оборвалось и ухнуло вниз и тут же наступило какое-то онемение, оставив только холод.

— Я тебя услышала. — пробормотала, почему-то вдруг припомнив, как Янка называла эту расхожую фразу аналогом вежливого посыла на хрен.

Так что да — я тебя услышала, чертов ты Волков.