Куплю тебя. Навсегда

Глава 27

Матвей

Вот же соплячка оборзевшая! Поучать она меня еще будет, как сына собственного воспитывать. Привыкли сейчас всякие сопли психологические разводить, причины всех своих косяков в несчастном детстве искать, родителей во всем винить моду взяли. Ой, меня не так любили, ах, мне недостаточно заботливо жопу подтирали, ой-ей, меня отругали и травму на всю жизнь нанесли, потому-то я такое говно по жизни, меня надо жалеть, понять и простить.

Нас кто жалел? Кто с нами нянчился, вникал в глубинные причины? В моем детстве и юности если я косячил, то получал пилюлей, а не отправлялся на прием к психологу, разбирать почему виноваты всё вокруг, кроме меня. Поэтому понимание, что такое хорошо, а что такое плохо наступало просто и быстро. И если я, допустим, продолжал делать плохо, что в итоге на зону и привело, то делал это осмысленно и никаких оправданий ни у кого не искал, жалости и сочувствия не ждал, помощи не требовал.

Ишь ты, семья должна человека нормального растить. Херня! Уж не мужика точно. Мужик себя сам делает и таким, каким быть хочет, а не таким, каким его хотят видеть другие, даже если это близкие.

Отца я толком не помню, срулил в неизвестность когда мне шесть было. Мать тоже вечно была на работе, я, считай на улице жил, дома только спал и то не каждую ночь. Никаких там бесед по душам сроду у нас заведено не было. А то моей матери ко всем заботам еще и не хватало знать где и что я сегодня украл, с кем подрался. И что, я мать свою не любил? Да я её боготворил! Или она меня, потому что с утра до ночи не опекала и о любви и понимании не повторяла? Или это все как-то помешало мне в итоге стать тем, кто я есть? Да уже лет с пятнадцати четко понимал — уродился парнем, значит твоя святая обязанность матери помогать, а не с нее тянуть. Для этого мне ходить к мозгоправам не понабодилось, как и создавать “особую атмосферу доверия и понимания” в семье.

Вывод из всего этого — все я правильно по жизни делаю, а Лиля — дура, как все бабы и знать не знает, о чем говорит. Да и откуда бы в её возрасте. Злиться на дурость — глупо, но по носу нахальному щёлкнуть — святое дело.

Но ведь какая красивая дура-то! Как увидел ее в этом длинном бледно-голубом платье, которое ее не то, что облегало — как тонким слоем морозной воды обтекало, чуть зубами не лязгнул, давя расперший легкие восхищенно-возмущенный вдох. Это чего за чудо такое чудесное тряпичное, что она вроде и вся прикрыта и одновременно будто сейчас стечет эта льдисто-водная пелена к ногам и окажется Лиля голышом. Какая-то немыслимая смесь невинности, полной закрытости и бешеного искушения. Никаких тебе декольте до пупа, голой спины, разрезов до трусов, а заводит так, что сходу дышать тяжко. От ключиц до кончиков пальцев на руках и туфлей спрятана и при этом манкая, дразнящая аж до судорог в пальцах. Не ушел бы сразу и настал бы конец Лилиной девственности в тот же момент. Наплевал бы на все, выгнал бы эту стилистку и завалил бы, содрал чертову тряпку, что магическим образом превратила мою дворнягу в ходячий крышеснос. Сука, да у меня теперь уже и дворнягой ее про себя называть язык больше не повернется. Чёртова снежная королева.

— Под руку меня возьми и улыбайся. — велел я, подавая Лиле руку, как только Кирилл подвез нас к самому крыльцу губернаторского особняка.

Народу на прием прибыло много, тачки представительского класса то и дело подъезжали сюда, высаживая пассажиров и укатывали, уступая место следующим.

Я еще только помог Лиле снять шубу и передал ее гардеробщику и сходу перехватил сразу несколько мужских взглядов на нее, мягко скажем, заинтересованных, а скорее уж откровенно плотоядных.

Нахер! Никуда она больше в этой тряпке не пойдет! Чтобы еще каждый кобель вокруг зенками елозил по тому, что я сам еще толком не налапал. Да и вообще, какого хрена я Лилю сюда потащил? Взял бы в агентстве какую-нибудь эскортницу не слишком затасканную на раз и думал бы о делах, ради чего и приехал, а не о том, как на мою бабу пырятся со всех сторон, как на экзотику. Ну еще бы, гребанное местное высшее общество все же узкий довольно-таки круг, практически все или лично знакомы или в курсе кто-как-с кем, а тут новое свежее и такое трахабельное мясцо в этом акульем загоне. Само собой, у мужиков тут же слюни потекли, а у баб — яд с желчью закапал.

— Что мы будем тут делать? — тихо спросила Лиля, с явной тревогой и дискомфортом оглядываясь вокруг и даже плечами зябко передернула.

— Ты — пить шампанское, есть закуски и слушать концерт. — ответил ей, заметив губера, уверенно направляющегося ко мне.

— А ты?

Лиля явно оробела, вон как в мой локоть вцепилась, так что я рычать не стал, напоминая, что это не её дело.

— Тоже самое, только сначала кое-что порешаю быстро.

— Рад видеть, Матвей Сергеевич вас и вашу прекрасную спутницу! — протянул руку для пожатия Володин и сделал знак фотографу, кивнув мне повернуться.

Губернатор у нас самый молодой в стране, мой ровесник и, как по мне, мужик из настоящих и как человек не говно. В грязных скандалах до сих пор не засвечен, хоть и крутоват и на расправу скор. На воровстве не пойман, в политику пришел уже очень состоятельным человеком. Народ его обожает, как и честный бизнес, а не очень честный, соответственно — не очень.

— Благодарю за приглашение, Яков Борисович! — сказал, ответив на рукопожатие и с удовольствием отметив, что по Лиле губер скользнул беглым и ничуть не заинтересованным взглядом. — Как поживаете, как здоровье супруги?

Я демонстративно огляделся, ища его жену в толпе, но не нашел. По моей информации Володин женился два года назад, причем впервые, а до этого, конечно, ходили слухи о его связях, не аскет же, но ни одну свою подругу он не афишировал и официально в свет ни с кем не выходил. А вот супругу искренне обожал, чего не скрывал, невзирая на природную сдержанность и то, что она слыла человеком странным. Жены-подруги этого самого нашего акульего круга активно старались с ней задружиться, но удалось это, как мне известно, единицам. Дорогих подарков губернаторская чета категорически не принимала, к лести и заискиванию любого рода оставалась равнодушна, у себя приёмы, вроде этого предновогоднего, устраивали редко, приглашения на чужие увеселительные мероприятия принимали тоже крайне редко.

— Все прекрасно. — буркнул Володин и нахмурился. — Нина … где-то тут. Она у меня не любит … — губер дернул кистью в сторону зала с гостями. — Вот этого всего… Матвей Сергеевич, отойдем?

— Конечно. — кивнул я ему и наклонился к виску Лили, шепнув. — Иди к столу, я тебя найду минут через пятнадцать.

Моя… снежная королева глянула мне в лицо с откровенным испугом, широко распахнув зеленовато-голубые глазищи, чуть подведенные её губы дрогнули и мне почудилось — сейчас взмолиться, чтобы не бросал. Но нет, нахмурилась мимолётно, кивнула, подбородок вздернула и пошла к фуршетному столу, подхватив с подноса проходившего мимо официанта бокал таким небрежным жестом, будто всегда так и делала.

— Матвей Сергеевич? — окликнул меня губернатор и я внезапно осознал, что застыл и пялюсь Лиле вслед, как влюблённый подросток.

— Твою жеж … — пробурчал себе под нос, заметив, что не я один такой в этом долбаном зале.

Само собой, Володина беспокоили происшествия на моих предприятиях, ведь его, как руководителя области, это всё тоже напрямую касается. Ситуацию я с ним обсудил максимально откровенно, настолько, насколько это было сейчас возможно, не спалившись на будущее. Володин слушал внимательно, спрашивал мало и строго по делу.

— У меня ещё кое что, Матвей Сергеевич. Совет. Ты бы начал передвигаться с охраной.

— Есть серьёзное основание? — уточнил я, мигом насторожившись.

— Более чем. — кивнул Яков Борисович. — Со мной спецы связались из следкома, они на днях задержали типа, занимавшегося организацией заказух через даркнет. Колоть его стали и он слил им всё активные на данный момент заказы. Короче, один из них — на тебя, и его уже взяли в исполнение.

— Понял. Спасибо, Яков Борисович.

— Не за что. Только ты охрану свою предупреди, что кроме них тебя ещё и оперативники станут. Им же исполнителя надо взять.

— Ясное дело. А узнать кто заказал я могу?

— Ребята ещё работают. И в любом случае, ты же понимаешь, Матвей Сергеевич, что с твоей стороны не должно быть резких движений, даже когда это выяснят. Всё только официальным порядком.

— Понимаю. — и, сука, ненавижу это.

Быть терпилой, особенно в нашей стране — самое последнее дело. Мало того, что мне ждать чужой защиты, а не действовать на опережение — поперёк горла. Так ещё и дела такие зачастую даже со всей доказухой разваливаются на раз, а с заказными убийствами — особенно. А если кто-то всерьёз закусил и решил тебя завалить, то будет ведь пытаться до последнего. Вот и живи потом постоянно с оглядкой и шагу не ступи без охраны.

В общий зал мы вернулись где-то через полчаса и я тут же стал просеивать взглядом толпу в поисках Лили. И не нашёл её. Зато увидел как-то очень паскудно улыбающуюся Милану, цеплявшуюся за локоть смутно знакомого хлыща.

Я стал обходить зал по кругу, здороваясь со знакомыми и спрашивая, не видели ли они девушку в голубом.

— В голубом? — раздался из-за моей спины полный ехидства голос Миланы. — Это не ту ли нахалку, у которой приглашения не оказалось? Так её, вроде, охрана вывела по чьей-то жалобе. Нет, ну надо же сколько желающих солидного мужчину подцепить девиц с пониженной социальной ответственностью развелось. Лезут даже в такие места. Среди приличных людей таким не место.

— Да неужели? — глянул через плечо я, не удостоив её даже прямым взглядом. — Тогда что ты тут до сих пор делаешь?

Не слушая ответного шипения, пошёл к выходу и нашёл первого попавшегося секьюрити.

— Девушка в голубом, моя спутница, где она? Куда вы её увели?

— Никуда. — растерялся парень. — Она с Ниной Олеговной в оранжерее.

— С кем? — опешил я.

— С Ниной Олеговной, супругой Якова…

— А где эта оранжерея?

— Вправо по коридору до конца, там направо и увидите стеклянную дверь.

Я понесся даже не дослушав и вскоре очутился перед той самой дверью, перед которой торчал столбом еще один охранник.

— Госпожа Володина не велела беспокоить. — з

заступил он мне дорогу.

— Ко мне это не относиться. Там моя спутница.

Секьюрити поколебался, открыл дверь и сунув внутрь голову крикнул.

— Нина Олеговна, тут господин Волков пришёл за своей спутницей!

Ему что-то ответил женский голос и здоровяк отступил, пропуская меня.

Картину я застал по меньшей мере странную. Две дамы в вечерних туалетах, одна в бледно-голубой, другая — в мягко-серебристом, поверх которых были накинуты какие-то совершенно простецкого вида хэбэшные чёрные рабочие халаты. На руках у них были садовые перчатки со следами земли. Нас разделял многоярусный ярко подсвеченный стеллаж с горшками, в которых произрастали небольшие растеньица с цветами всевозможных оттенков. Лиля, повыше, русоволосая и более изящная, держала в руках какой-то пластиковый контейнер с листьями, а Нина Володина, пониже, ярко-рыжая, фигуристая, как раз аккуратно срезала очередной лист с одного из растений. Судя по яркому румянцу, оживлённом блеску глаз у обоих, они только что о чём-то активно беседовали.

— Здравствуйте, Нина Олеговна. — мягко говоря недоумевая, поздоровался я и улыбнулся. — Вы похитили мою спутницу.

— И весьма надеюсь поступать так ещё неоднократно. — с очень открытой и доброжелательной улыбкой ответила супруга губера. Та самая, которую называли нелюдимой и крайне избирательной в общении. — Вы же будете отпускать Лилию ко мне в гости, господин Волков? Я бы этого очень хотела. У нас большие планы.

Чего? Планы? Ай да Лиля, за полчаса моего отсутствия успеть познакомиться с женой губера, подружиться, походу, да и планов настроить.

— Кто я такой, чтобы препятствовать женским планам? — только и ответил я.

— Ну и прекрасно значит. Тогда сейчас я, так и быть, верну вам Лилю. Но, надеюсь, увидеться снова в ближайшие дни. Идемте, там уже скоро концерт начнется.

Обе дамы сняли перчатки и халаты, контейнер с листьями передали одному из охранников с указанием хранить до нашего отъезда и мы покинули оранжерею. Нина Олеговна очень душевно улыбнулась Лиле и поспешила к мужу, я же чуть притормозил Лилю.

— И что это такое там было? — тихо спросил, хмурясь. — Как ты умудрилась с женой губера пересечься?

— Я не умудрялась. Мне твоя Милана поспособствовала. — тоже почти шёпотом ответила Лиля.

— Милана? Это как же?

— Я тебя ждала-ждала, всё на меня так смотрели — аж вся мурашками покрылась. Решила в дамскую комнату смотаться. — начала рассказ Лиля, — Выхожу, а в коридоре Милана на ухо здоровенному охраннику что-то шепчет и на меня кивает. Он ко мне, потребовал показать приглашение, а у меня-то его нет. И тебя с губернатором в зале нет. Он сказал “пройдемте в комнату охраны до выяснения”. Я пошла, что оставалось. А по дороге Нину встретили, она меня у него перехватила.

— Нину? Вы что, на ты с Володиной?

— Ну-у-у — замялась Лиля и глянула чуть виновато. — Я же сначала не поняла кто она, а когда поняла… вроде как поздно уже… Волков, если я вдруг накосячила как-то, ты не бесись, ладно? Я же не нарочно.

Накосячила она, ага. Полчаса и в дамках. В смысле в подругах у супруги главы области. А моя девочка таким темпом далеко пойдет-то.

— Дальше то что? — со вздохом спросил я.

— Да что дальше… Заговорили мы, познакомились, слово за слово. Я сказала, что мне там в зале неуютно, мол, сорняком себя в розарии ощущаю. Нина засмеялась и сказала, что там не розарий — заповедник всех сортов ядовитого плюща, а она тоже больше фиалки предпочитает. Я ей — что фиалки это реальная тема, моя бабушка их в своё время больше ста сортов собрала и мне они по наследству достались. Ну и понеслось…

— Что понеслось? — не понял я.

— Нина тоже на сенполиях того … увлечена очень. Я ей только сказала, что у меня Леший, Мцыри, Петрович и Вьюга ещё есть, так она в лице поменялась даже и в оранжерею меня потащила.

— Кто есть? — окончательно перестал что-то понимать я.

— Не кто, Волков, а что. Это сорта сенполий так называемого старого разведения селекционера Макуни. Их сейчас мало у кого найдешь, потому что их до чёрта новых появились и старичков вытеснили. Вот и Нина всего пару лет, как собирать коллекцию стала и у неё почти всё сорта современной селекции. А меня как раз старички. Вот мы с ней сразу и договорились, что она со мной делится своими, а я ей от моих листа нарежу. Волков, ты же разрешишь мне листья на укоренение поставить, а? Я аккуратно и глаза они мозолить тебе не будут, честное слово! Просто Янка в фиалках ни буб-бум, ещё полить взрослые, как напомнишь может, а деток угробит всех обязательно. Разреши, а? — заканючила Лиля, а у самой глаза так и сверкают. И ведь не потому, что с самой женой губера внезапно на ты, а из-за каких-то там фиалок счастья полные штаны.

— Ну ты даёшь. — только и покачал я головой и повёл Лилю обратно в зал.

Это же надо, а? И Володиной этой и тачки дорогие, лошадей и изумруды с бриллиантами дарить пытались, чтобы в дружбу набиться, а надо было каких-то дурацких листьев от фиалок. Долбануться можно с бабами. Особенно с некоторыми точно.

Мы с Лилей вернулись в общий зал и едва вошли, как супруга губера помахала Лилии с широкой улыбкой, что, естественно, тут же привлекло к ней всеобщее внимание. Как будто его и до этого не хватало. Только теперь к мужской похоти и бабской зависти еще и любопытство присовокупилось. Наверняка сейчас все головы ломать начали кто же эта такая никому неизвестная девушка, которая с Володиной явно на короткой ноге. К нам то и дело начали подходить поздороваться и светски пообщаться, на все лады аккуратно интересуясь у меня личностью “милой спутницы”. Но я эти их вопросы нагло игнорировал, благо настаивать никто не отваживался, репутация злобного и опасного мудака временами очень вещь полезная.

Володин толкнул короткую речь о достижениях уходящего года и всевозможных планах по развитию региона в будущем, посоветовав бизнесу активнее в этом участвовать, а не уводить бабки из страны. Потом традиционно выступили подряд руководители сразу двух благотворительных фондов — помощи сиротам и женщинам жертвам домашнего насилия, все так же традиционно раскошелились, на сирот пощедрее, на жертв не так уж, а дальше на сцену вышли музыканты и певица сильно в теле. Я любителем вот этого всего скрипичного пиликанья и оперных завываний стать так и не сумел.

— Все, идем отсюда. — сказал, подхватив Лилю под локоть и неторопливо начав продвигаться к выходу.

— А разве так можно? — встревожилась девушка, нервно заозиравшись.

— А почему нет-то? Я свои вопросы порешал, на благотворительное вымогалово отстегнул, то есть обязательную программу отработал. А все эти произвольные танцы с якобы восхищением классическим музлом и типа милым общением мне нахрен не сдалось. — ответил ей, набирая сообщение Кириллу, чтобы подавал машину. — Или ты такое любишь и желаешь еще потусить?

— Нет, у меня, если честно, в этих туфлях уже ноги отваливаются. Но неудобно вроде…

— Кому? — фыркнул я.

— И правда, чего это я. — пробормотала Лиля, глянув на меня искоса.

— Намекаешь, что я по жизни хамло беспардонное и само понятие вежливости мне неведомо? — поддел её я.

— Намекаю? — усмехнулась она, впрочем без особой язвительности, но тут же подхватывая тон.

— Лиля, не путай вежливость с лицемерием.

— А по-моему, вежливость уместна всегда и везде.

Ну всё, ути-пути правильная всезнайка вылезла. Сейчас расскажет мне с высоты детсадовского жизненного опыта что такое хорошо, ну а я в ответ ей — как приятно плохо.

— Ну еще бы ты так не думала.

— Это ты к чему?

— К тому, что работала-то ты в сфере, где покупатель всегда прав.

— И что? Я и вне работы не имею склонности хамить всем подряд и на каждом шагу.

— А я по-большей части, Лиля, и не хамлю.

— Ага, я видела только что.

— Я неприятных мне людей игнорирую, отказываясь быть вынужденно вежливым. Потому как, смотри выше — не нужно путать вежливость с лицемерием.

— Ну-ну. — прокомментировала она и я притормозил, глянул ей в лицо, вопросительно приподняв бровь, требуя развить мысль. — Я к тому, что ты же только что жертвовал деньги, хотя тебе сто процентов плевать и на сирот и на женщин в беде. Ты даже называешь это вымогательством.

— Плевать. — не стал врать я. — Но это всего лишь деньги, считай, налог за совесть. Заплатил и забыл, ещё заработаю. А общение с кем-то, кто тебе безразличен или даже глубоко неприятен — это уже моральное насилие над собой.

— Хм… То есть существует хоть что-то, что ты ценишь выше денег — свое душевное равновесие и моральную свободу.

— Ты еще мои удовольствия без оглядки на чужие чувства и душевные терзания забыла упомянуть, Лиль. — ухмыльнулся я, поймав себя на том, что вот эти наши препирательства мне откровенно нравятся уже. — И да, я могу себе это позволить.

— Это то можешь. А как насчет чувств?

— А что с ними? — нарочито невинно поинтересовался, помогая ей надеть шубу.

— Ну как по мне, все, что входит в твою категорию “могу себе позволить” это — уют в виде вещей, обслуживание по твоему вкусу, ну и все прочее доступное за деньги, это про ощущения. А что с чувствами? Их ты себе позволить можешь?

— Нет, Лиля, чувства я считаю вещью бесполезной, а значит, никаких затрат не заслуживающей.

И опустим то, что эти самые гребаные чувства способны разорить тебя во всех возможных смыслах, только им поддайся. Был этому свидетелем неоднократно, на себе пробовать не намерен.

— А может, все дело в том, что ты в этом плане совершенно неплатежеспособен? — и вот главное смотрит и спрашивает без грамма ехидства, зараза такая.

Как же бесит и дразнит она меня этой своей… честной заинтересованностью во мне, что ли. Будто ей на самой деле не плевать, чего у меня там внутри, а не просто о мы языками цепляемся.

— Имеешь в виду, что я этих твоих чувств боюсь? Не угадала, Лиля. Возвращаясь к твоим забавным сравнениям — я абсолютно не желаю осуществлять никаких операций в данной валюте. Ни входящих, ни исходящих. Ясно? — спросил, распахнув перед ней дверь в машине.

— Ясно, но на мой взгляд не соответствует реальной действительности.

— О, да, конечно, в душе я мягкий, ранимый и романтичный до придурошности, это просто тщательно поддерживаемая маска бездушного подонка, которой я защищаю свою чувствительную душу от жестокого мира, — фыркнул я, собираясь усесться в салон. — Вот именно поэтому испокон веков дуры-бабы и влюбляются на раз в хамов и мерзавцев, свято веруя, что в них принцев прекраснодушных раскопают. А потом, когда раскопки приводят к совершенно иным результатам, мы все дружно жертвуем на фонды помощи жертвам домашнего насилия, ага.

— Черт! — подпрыгнула Лиля. — Фиалки мои!

Я досадливо вздохнул, но вернулся в холл губернаторского дома за чертовой зеленухой.

— На, держи свою прелесть. — сунул я контейнер в руки Лили, усевшись наконец в салон.

Лиля к тому времени сбросила уже туфли и с наслаждением шевелила пальцами, обтянутыми тонкими чулками.

— У-у-у, это какое-то просто издевательство над ступнями. — забавно пожаловалась она, а я совершенно автоматически наклонился, взял ее за лодыжки, развернул на сидении к себе и устроил ее ступни на своих коленях, принявшись их разминать.

— Домой, Матвей Сергеевич? — спросил Кирилл, как-то странно покосившись через плечо.

— Домой. Я жрать уже хочу зверски. Эти птичьи перекусы вообще не мое.

С разминания ступней, я перешел на поглаживание тонких лодыжек Лили, потихоньку поднимаясь все выше и отталкивая со своего пути подол голубого платья, глядя пристально ей в лицо. Лиля же смотрела неотрывно на мои руки на своих ногах и ее волнение выдавал румянец, что стал проявляться на скулах, все более отчетливый трепет ноздрей и пальцы, до побеления сжавшие чертов контейнер. Небось гадает насколько далеко я решу зайти сегодня? От страха внутри трясется или предвкушает все же? Как бы там ни было, финал один. Как минимум одному из нас сегодня будет очень хорошо. И я даже знаю кому точно.

— Шеф! — резкий окрик Кирилла вырвал меня из возбуждающих раздумий, а дальше все понеслось с бешеной скоростью.

Глянув вперед, я увидел огромную фуру, которая резко оттормозилась метрах пятидесяти перед нами, отчего ее занесло, перегораживая нам дорогу. Кирилл тоже отправил машину в управляемый занос, выполнив полицейский разворот, чтобы уйти от лобового столкновения. Я только и успел навалиться на Лилю, вжимая ее в сидение, чтобы голову на разбила или шею не вывихнула. Но тут же оказалось, что позади на дороге на нас несуться две тачки, причем одна по встречке, лишая возможности маневра. Они резко оттормозились и с задних сидений выскочило сразу четыре стрелка в балаклавах с автоматами.

— Шеф! — снова рявкнул Кирилл, сдавая назад для разгона, а по металлу и по стеклам уже загрохотало.

Без раздумий я дернул Лилю за шиворот, швыряя на пол между сиденьями, надавил на затылок, заставляя распластаться, одновременно выдергивая из тайника под сиденьем ствол.

Кирилл вдавил педаль в пол, рванув вправо на обочину, меня швырнуло назад и спустя пару мгновений чуть не выкинуло на лобовуху от столкновения по касательной с одной из тачек стрелков. Трое стрелков успели отскочить и пули теперь лупанули в боковые окна, тут же брызнули стекла, лоб и щеку обожгло, я выстрелил, снимая одного из нападавших. Колеса нашей тачки буксонули по заснеженной обочине, но надежная немецкая техника справилась и мы рванули с места. И именно в этот момент, когда мы уже прорвались нам навстречу выскочили еще две тачки. Если это подмога нападавшим — нам кранты.

— Лежи и признаков жизни не подавай, поняла?! — рявкнул я Лиле.

Если не совсем беспредельщики, то и девчонку валить не станут, разве что случайно.

Но новые машины пронеслись мимо нас, врубили мигалки, тормознули, посыпался народ в полной амуниции, стрельба резко участилась, но и почти сразу стихла.

— Походу прорвались. — пробормотал я, наклоняясь, чтобы ощупать Лилю. — Кир, ты как?

Парень не ответил. Подняв Лилю, я заглянул в ее белое, как мел лицо и тряхнул. Посыпалось стекло с волос и одежды, но повреждений на первый взгляд я не увидел.

— Кир? — повторил я и наклонился вперед, выглядывая.

Парень сидел уткнувшись лицом в руль.

— Твою же мать! — рыкнул, выдергивая из кармана телефон.