Люби меня

13

Я поймаю тебя, слышишь?

© Александр Георгиев

«Она хочет, чтобы я ее поцеловал!»

Снова эти гребаные поцелуи… Я так далек от подобной хероты, как Северный полюс от Антарктиды. Обычно мне тупо посрать, кто там кого целует. Но эта фраза касается одного конкретного человека. Девчонки, при одном упоминании которой мой вечный айсберг превращается в кипящий вулкан.

«Она хочет, чтобы я ее поцеловал! И я это сделаю! Как минимум это!»

Естественно, что это заявление Тохи – похоронный марш моей выдержки. Я люблю этого ебливого ублюдка как брата, но стоит представить, как он прикасается к Соне, меня на хрен из тела выносит.

Не подумайте, что махать кулаками – норма для нас. Мы дружим много лет. И как бы он себя не вел, пробить меня до сердцевины и расшатать на агрессию ему ни разу не удавалось. Но в момент, когда он горланит про этот поцелуй и валит на мою Богданову, я по эмоциям такие страйки выбиваю, что попросту отключается мозг.

Я себе не принадлежу.

Я горю так, словно готов его убить. Я дышу так, словно сам вот-вот сдохну.

Нет никаких «до» и «после». Только сейчас. И это «сейчас» каким-то демоном орет внутри меня, что я не должен позволить этому поцелую случиться.

«Хрень какая-то… Полнейшая хрень…» – думаю я, когда уже удается вернуть слетевшее, будто чердак над гнилым сараем, самообладание.

Пока вхожу в море, сердце продолжает намахивать, будто готовится катапультироваться. Но я вроде как способен дышать и мыслить. Сгребаю все месиво, что разбросало по грудаку, в одну пылающую кучу. Канатами стягиваю. Напоминая себе, кем являюсь, на замки запираю.

Больно, и что? Пройдет. Должно пройти.

До онемения в пальцах стискиваю кулаки. До зубового скрежета сжимаю челюсти. До каменного тонуса напрягаю мышцы.

Я, блядь, не буду сходить с ума из-за девчонки. Я, блядь… Не буду!

Она никто. Просто никто.

Я так и так не стал бы ее сам целовать. Так какое мне дело, что это сделает Тоха?

Вообще похрен.

Сука… Да не похрен! Не похрен!

Почему-то не похрен… Блядь…

Уже не знаю, как воспринимать эту больную блажь. Может, все дело в том, что изначально Богданова выдала, будто мечтает, чтобы целовал ее я? Ну и что теперь? От кого-то другого я бы над подобным только поржал.

Да, возможно, и ржал. Даже не помню.

Какой дьявол меня теперь наказывает? За что?!

Я имею право заочно ненавидеть эту блядскую романтику! На хрена мне это? Чтобы какая-то телка вообразила, что у меня к ней что-то серьезное, и начала ебать мне мозг, как это делает с отцом мать? И похуй, что он типа мужик и главный прокурор области. Похуй на все его личностные качества и выдающиеся заслуги! Мать прогибает, он уже даже не замечает. Нет, я не считаю женщин злом априори. Просто их ни при каких раскладах нельзя наделять важностью. Не приведи Господь, она решит, что имеет для тебя какой-то вес. Ахтунг. Привет, манипуляции.

Я все это как никто понимал. Просек в глубоком детстве. Выработал определенный тип поведения. До Богдановой никаких напоминаний себе давать не приходилось. Всегда действовал на автомате.

Так какого черта случилось сейчас? Почему меня заботит, что и с кем она делает?

Это просто немыслимо. Это просто пиздец как смешно.

В июле вода в море даже ночью не может быть достаточно прохладной. Потому особого эффекта на мой организм эти погружения не производят. Так я себя убеждаю, пока еду домой.

В мертвой тишине своей городской квартиры принимаю ледяной душ. Тело пробирает дрожь. Но сердце все равно не успокаивается. За грудиной все нервы скручены в адский узел. Яростно долбит по точкам пульс. В голове шум мыслей.

Курю. Очень много курю.

Дымлю одну сигарету за другой, пока к глотке не поднимается тошнота. Она напоминает о том странном состоянии, в котором я находился, пока трахал подругу Богдановой. Уже уламывая ее на секс, чувствовал, что оно мне на хрен не надо. Но в тупой надежде на какое-то освобождение пер дальше. Во время самого акта сначала злость обуяла. А потом и вовсе на каких-то тревожных психологических изменах едва не облевался раньше, чем кончил.

Захлебнулся своим же дерьмом.

А там еще Соня… Зачем-то смотрела так, что жилы выкручивало.

Не было никакого смысла в том, чтобы испытывать перед ней вину. Не было никакого смысла желать вернуться назад и все исправить. Не было никакого чертового смысла жалеть Богданову, будто не я же обидел.

Оказывается, это и есть самое стремное… Когда ранишь ты. А еще это необъяснимо больно.

Злился на эти чувства. В яростной агонии горел. Ненавидел себя. И ее. Всех вокруг. С трудом баланс поймал. Оцепенел буквально всеми фибрами, будто умер. Лишь бы остановить.

Но… Самое криповое меня ждало впереди.

Ревность.

Совершенно неадекватное, дико примитивное, ебуче унизительное и, мать вашу, абсолютно неконтролируемое чувство. С него все и завертелось, будто в реактивной центрифуге. Из-за него я не смог оставаться самим, блядь, собой. Из-за него я избил своего лучшего друга. Из-за него я, сука, то убить, то сдохнуть хотел.

Очень сильный яд.

Поражает не только сердце. Но и мозг.

И вот я уже набиваю очередной зашквар для Богдановой.

Александр Георгиев: Не целуй его!

Она молчит. А я превращаюсь в очевидного психопата. Ужас топит. Не могу остановиться.

Александр Георгиев: Не целуй его!

Александр Георгиев: Не целуй его!

Александр Георгиев: Не целуй его!

Словно тупая пизда, в истерике бьюсь. Понимаю это. Тошнит сильнее. Но тормознуть не способен.

А когда Соня, отвечая, начинает втирать про какой-то «формат отношений», окончательно срываюсь. Мой мозг эту информацию не вывозит. Знаю лишь то, что не переживу, блядь, если Тоха ее поцелует.

У меня нет никаких планов. Нет никакого понимания, что я собираюсь делать. Нет никакого осознания, почему такая херота, как поцелуи, задевает меня, словно самая, мать вашу, важная в мире вещь!

Одеваюсь и спускаюсь к машине.

Отслеживаю Тоху по общей приложухе. В нашей пятерке мы часто так делаем. Только обычно мотивируем эту хуету своеобразной заботой, чтобы в случае чего, успеть прийти друг другу на помощь.

Сегодня я лечу в притон, где зарекался появляться, горя совсем иными порывами.

Желание убить Тоху несколько угасает, когда, бросившись в каком-то бреду по спальням, застаю его за трахом с левой телкой.

Но едва я успеваю перевести дыхание, эта ебливая скотина появляется в общей комнате и нагло подваливает к Соне.

Он ее, блядь, обнимает. Он с ней, мать вашу, флиртует. Он с ней, сука, танцует.

Он делает все то, что хочу, но позорно ссу сделать я.

До последнего убеждаю себя, что выдержу. Понаблюдаю за ними, чтобы выгорело дотла, и уеду. Только оно, черт возьми, не выгорает. Вечным пламенем полыхает. Так что, едва Тоха маячит прощальными эсэмэсками, ловлю новый приход безумия.

Big Big Man: Я уехал. Секси-Соня на тебе. Будь паинькой, извращенец.

Big Big Man: И да, дебилоид… Не вздумай влюбляться.

Поднимаюсь до того, как осознаю, что собираюсь делать. На хате не пил, а те две бутылки пива, что всосал на пляже, давно выветрились. Но меня шатает. Не столько физически, сколько морально. Ровно иду, а вертухи в голове набирают обороты.

Понимаю, что в этом состоянии не стоит соваться к Богдановой. И все равно, теряя остатки рассудка, врываюсь к ней в ванную.

«Не вздумай влюбляться…»

Этот бред скачет по черепушке, словно отвалившаяся от общего механизма деталь. Ни к чему не подходит. Она лишняя. Не моя же. Тупые загоны Шатохина. Всем об этом периодически напоминает. Какой-то триггер у него. Я же о подобном даже не думаю. Уж на такую хуйню, как любовь к девчонке, я точно не способен.

Не знаю, что собираюсь делать. Просто, едва вижу Соню, от всех тех чувств, что долгое время давил, неудержимо зверею. Пробки выбивает. Разум тухнет. Ни одной лампочки в голове. Все в груди. И ниже – раздувает посох, тысячами ватт заряжает.

Здравствуй, елка! Новый год в июле.

Трогать, трахать, поглощать… С голодухи, да после всех тех позорных эмоций, готов порвать ее. Но разрывает перво-наперво меня. Она – мой динамит.

Не понимаю, чего она хочет. Не понимаю, чего сам хочу. Не понимаю, с какого хера все это терплю!

Соня ведь меня, будто бешеную псину, поливает из шланга. Она называет меня тупым мудаком. Она меня отталкивает и говорит, чтобы даже думать о ней забыл. А я… Я, блядь, стою. Сам себе не верю, но стою и глотаю всю эту хренотень.

«Так нагло меня даже мать не заламывает…» – прорывает в сознании поистине страшная мысль.

Только я ее зачем-то каким-то хламом блокирую. Чувствую, что надо концентрироваться на другом. Иначе я реально двинусь.

Соня Богданова – обыкновенная, ничего не стоящая голь.

Блядь… Хочу эту голь. Именно эту, и остальное не ебет.

Если я болею, пусть она этим же заболеет. Я бы мог ее инфицировать. Точно мог бы. Нужно лишь задействовать, наконец-таки, чертов мозг и пробиться через щиты, что она выставляет.

Тоже мне иммуномодуляторы!

Разрушу все лишние вещества. Расстреляю все клетки сопротивления. Всю территорию захвачу.

Придется постараться, да.

Понял ведь уже: то, что Богданова отдаст себя другому, по шкале ужаса выше, чем выбивающая из равновесия одержимость ею.

Не осознаю только, что конкретно готов ей предложить, чтобы она растаяла. Надо послушать ее. Не до хуя ли она пожелает? Если что, аккуратно осадить. Без грубости, так надо. Только вот кромсающий плоть на куски диалог обрывается, когда в этом проклятом притоне начинает пожар.

Чтобы спастись, мне приходится вернуть мозгу ясность.

И знаете что? Вместе с адреналином, на котором я, по сути, в тот момент и выезжаю, когда Соня неожиданно начинает добровольно жаться ко мне, пробуждается какое-то крайне тревожное чувство.

Я не витающий в облаках идиот. Стопудово, нет. Я же анти.

Догоняю, что она просто на инстинктах ищет во мне защиту. С ней как раз все ясно. А что со мной? Если я вдруг загораюсь потребностью защитить ее. Это нормально? Или уже по-настоящему фигово? Что за мразота щемит в груди, когда Соня дрожит? Такого я точно никогда не испытывал. Это пугает настолько, что скручивает даже желудок. Но разогнать это теплое и будто бы щекотное колебание нет сил.

Мозг сосредоточен на другой работе.

Пытаюсь уговорить Богданову лезть в окно первой. От мысли, что она останется в этом аду одна, дурно становится. Дурно мне, а Соня ни в какую не соглашается выходить первой. Цепляется за меня, будто полагает, что мы можем сделать это одновременно.

– Нет, так не получится, – вздыхаю, осознавая, что времени, по сути, в обрез. – Ладно, я первым выскочу. Но ты сразу за мной, поняла? Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось возвращаться?

– Поняла.

Однако торг на прыжок все равно нас не минует.

– Это первый этаж, – уговариваю ее, стоя уже на земле.

– Высоко… – протягивает Соня, упорно цепляется за разваленную раму.

– Не убьешься, – теряю терпение. – Блядь… Я поймаю тебя, слышишь? – голос будто не мой.

Я просто, мать вашу, хочу, чтобы она была в безопасности. Это естественное человеческое рвение. Ничего более.

– Точно поймаешь? – пищит она над моей опухшей от мыслей головой.

– Обещаю.

Что-то много я этих обещаний стал ей раздавать… Надо бы взять на контроль. Тормознуть, пока не поздно.

Подхожу к стене. Касаюсь ладонями лодыжек. Если бы не высокая вероятность загнать в ее прелестную задницу торчащие из рамы стекла, хватило бы роста и сил просто стащить вниз. Но я ведь не хочу, чтобы она пострадала. И это нормально! Ничего отличительного.

– Блядь… Соня, прыгай уже!

И она прыгает. Едва мой вибрирующий неясными эмоциями голос стихает, выступает вперед и, отталкиваясь от окна, плавно соскальзывает прямо мне в руки. Вдоль всего тела прочесывает, будто физически раня. Кожа вспыхивает. Только это еще так называемые цветочки. Глубже хуже – под, казалось бы, толстой шкурой словно килограммы тротила взрываются.

Как бы неуместно это ни было, жажду притиснуть ее прямо там к стене. Уверен, что все еще несусь на адреналине. Потому и делаю это. Прижимаю, вторгаясь туда, куда Соня в здравом состоянии не пускает – между ее ног. Заглядываю в расширенные, будто диковатые глаза, веду носом по пропахшим дымом волосам и… скольжу языком по шее. За третьим разом слизываю горечь пожара. Со стоном добираюсь до настоящего вкуса своей порно-Сони и сразу жестко всасываю. Она вздрагивает, но не сопротивляется. Вообще ничего не делает. Поддается всем моим действиям, будто так и надо.

Она напугана. А я просто делаю тесты – все ли с нами в порядке.

Желудок скручивает бешеный голод. Хочу нормально ее разложить. Полностью голой, на своей кровати. Рассмотреть, изучить и трахнуть.

– Саша… – трудно понять, вышла ли Соня из того растерянного состояния, в котором я для нее на миг стал богом. Пока не отчитывает и не отталкивает. Я зажмуриваюсь, чтобы подавить какие-то эмоции. – У тебя на плече ожог, – проводит по моей голой коже пальцами, чуть ниже того места, где я ощущаю жжение. Я вздрагиваю. Она следом. – Больно?

– Терпимо.

– Саш…

Вскидываю взгляд, и мы подвисаем. Только сейчас ощущаю, как мало в легких кислорода, и как много в них же дыма. Совершаю вдох, но грудь сдавливает, словно ее в тиски зажало.

Что-то трещит – не слышу, просто чувствую это. Что-то рвется – опять же болевыми импульсами пробивает. Что-то горит – ползет языками дальше и дальше.

– У тебя глаза безумные… И красивые, – выдает Соня, заставляя меня сильно хмуриться.

– У тебя тоже, – отражаю ее шепот сугубо по факту.

Не знаю, на чем фокусироваться. Понимаю, что меня какой-то темнотой накрывает, когда Соня осмеливается пошевелиться.

Ведь в этот момент я чувствую ее всю. Да, мать вашу, абсолютно всю.

Одновременно дробим воздух крайне странными стонами. И, наконец, я бросаюсь на нее, как животное. Угождая ртом под подбородком, взбиваю ее пахом вверх. Она визжит, извивается и… начинает отбиваться.

– Саша…

– Блядь, нет… Нет… – не хочу отпускать.

Выталкивают из этого дурмана пожарные сирены. В мозгу включается та лампочка, которая сигналит, что лучше мне тут не светиться. И я быстро несу Соню к машине. Хорошо, что всегда с умом выбираю парковочное место. Не пытаясь втиснуться ближе к пункту назначения, забочусь в первую очередь о своей тачке. В этот раз тоже подальше от притона оставил, чтобы никому из нищебродов не мозолила глаза. Так что мы вполне беспалевно грузимся в салон. Я им, мать вашу, сейчас нехило жертвую. Ведь мы оба мокрые и в копоти. Не знаю, что за рана у меня в голове. Может, тоже какой-то ожог.

– Мой телефон… Сумка, ключи… – оживает притихшая было Соня, когда я уже выруливаю на дорогу. – Все там осталось…

– Ко мне поедем, – оповещаю решительно. Смотрю в лобовое стекло и вроде как остаюсь спокойным. Только на самом деле ни хрена спокойного во мне нет. Горло душит чертов ком, когда я вроде как расслабленно инструктирую: – Нужно принять душ и привести себя в порядок.