Люби меня

52

До смерти, малыш…

© Александр Георгиев

Любовь – страх.

Самый сильный. Самый дикий. И самый, мать вашу, лютый.

Я сдался этому чувству, когда уже не мог бороться. И сразу же взлетел на такие космические вершины, с которых не было видно остального мира. Меня затрясло, закружило, подбросило еще выше. Я наслаждался своей любовью и все больше в ней нуждался. Я захлебывался, давился и жрал свой кайф еще более жадно. Я парил, пылал и гонял на запрещенных скоростях.

И все это время я боялся.

Боялся обидеть, разочаровать, напугать, ранить, потерять… Но больше всего я боялся измены и предательства. Ужаснее этого для меня не существовало ничего в мире. Этот страх рос со мной с того самого пятилетнего возраста, когда отец впервые загулял. Он был моим монстром под кроватью. Моим духовным демоном. Моим извращенным божеством.

Напряжение росло поразительно методично и крайне уверенно. Я понимал, что не вытягиваю эти отношения, не вывожу свою любовь... Но ни отпустить неконструктивные страхи, ни избавиться от безосновательных на тот момент подозрений, ни проработать убийственные эмоции не мог. Умом, конечно, осознавал, что мчу на скоростном поезде прямиком в бетонную стену. Это пугало еще сильнее. Однако остановиться шансов не было.

Подсознательно каждую секунду нашего «вместе» в обратном порядке отсчитывал. Подсознательно принимал то, что рано или поздно все закончится. Накал последних месяцев являлся столь изматывающим, что подсознательно я этого даже жаждал и ждал.

И вот это напряжение достигает подрывного максимума. То, чего я боялся до ужаса, происходит. Столкновение со стеной моих страхов является чрезвычайно внезапным, безумно оглушающим и зверски болезненным.

Удар. Взрыв. Посеченная искрами темнота.

Тот, кто размахивается, перенеся всю боль на одну из моих конечностей – это не я. Монстр, которого я неосознанно вскармливал семнадцать лет, высвобождается. Я умираю. И воскресаю секундой позже, когда ладонь с разрушительной яростью уже касается самого дорогого, что у меня было, есть и будет… Воскресаю лишь затем, чтобы снова умереть. Только теперь не от катастрофы предательства, а от той трагедии, которую сам на нас обрушиваю.

Мой монстр, раздутый от боли до размеров Халка, желает уничтожить Соню, а всаживает кол себе же в грудь. Кол, который будет сидеть в моем сердце всю оставшуюся жизнь.

Я не ее бью. Я себя добиваю.

Падаю на колени. Начинаю осознавать, задыхаться, рыдать. Познаю настоящую боль.

За той бетонной стеной, которая меня приняла в свои смертельные объятия, а спустя время перемолола в фарш и выплюнула, всепоглощающая бездна.

Ад является тем же космическим пространством. Только если рай куражит и превращает нас в танцующие солнечные блики, то эта дыра попросту непригодна для существования. Меня на входе наживую вспарывают. Из груди вырывают сердце. Поджигают душу. И она сгорает. Вспыхивает и сгорает за секунду.

Говорят, двум смертям не бывать… Врут.

Что они знают?

Измена. Пощечина. Две мои персональные смерти, которые по мучительности уравновешивают чаши весов. Я поднимаюсь, как только у меня появляются на это силы. Убегаю от первой, но вторая остается со мной навсегда. В какой-то момент я не без потрясения обнаруживаю, что по ужасу она перекрывает мой патологический страх предательства.

Я хуже того, кого считал истинным злом.

И мне предстоит с этим жить.

Скажите, блядь, на милость, как?!

Любовь – обман.

Самый упоительный. Самый желанный. И самый, мать вашу, жестокий.

Как ОНА могла?! Почему?! За что?!

Да, блядь… Я же сам – не дебил! Знал, что по-другому не бывает! И все равно поверил в какое-то вечное счастье!

Я не могу дышать. Не знаю, за что зацепиться. А потому цепляюсь за злость. На сладкую пилюлю Соню Богданову, которая оказалась бомбой замедленного действия и вырвала мне нутро. Только таким образом удается… Нет, не глушить. Немного обезболивать чувство вины. А вы, мать вашу, знали, какое оно, сука, мучительное? Ни с чем не сравнить!

Я не прощаю ЕЕ. Не прощаю себя. Не пытаюсь ничего вернуть. Понимаю, что это уже невозможно. Но когда Чара сообщает, что Соня плачет, я, блядь, на все кладу и еду к ней.

Думаю о том, что сказать. Думаю, как успокоить ЕЕ. Думаю, как усмирить себя.

И вместе с тем осознаю, что не вымолвлю ни слова.

Обнять?

Вещи летят через балкон фонтаном.

Любовь до гроба закончена. Согласен.

И я ухожу дальше выживать. Мечусь по инерции, как кусок горящей в агонии плоти.

Отыскиваю-таки этого трусливого мудака Лаврентия. В припадке безумной ярости избиваю. За то, что он у меня, сука, отнял, почти убиваю его. Намерение было именно таким. Мне ведь терять нечего. Мешают. Не дают довести дело до финиша.

Молюсь, чтобы эта тварь выжила. Но не потому, что перед угрозами уголовного наказания ссу. Нет. Траектория та же. Я хочу повторить процесс «умышленного нанесения тяжкого вреда здоровью», действовать изощреннее и хладнокровнее, довести до короткого и емкого «убийство».

Время идет. Но легче не становится.

Напротив.

Пробуждение моей души походит на отстройку внутри меня персональной преисподней, которую тотчас наполняют все демоны мира. Они требуют самых разных вещей. Жалких, страшных и недопустимых. Стимулируют болью, которую, как ни затискивай ладонью рот, без воя и воплей вытерпеть невозможно.

Я схожу с ума. Это замечает даже мать. Суетится. Вижу в ее глазах острое беспокойство. Но оно неспособно меня взбодрить.

– Отец тут ничего не забывал? – цепким взглядом по гостиной проходится.

– Что именно? Что-то пропало?

– Да я так… В общем… – бормочет слишком уж неопределенно. – Но если что-то найдешь, позвони.

– Ок, – вздыхаю я. – Ты собираешься домой, мам?

– Гонишь мать? Вот так вот? Приди уже в себя, сынок. Ты сильнее, чем думаешь.

На эти безэмоциональные лозунги – похуй.

– Поешь… Поговори со мной… Поделись…

– Не хочу!

– Вот что ты за человек?!.. А я ведь тебе говорила!!

И все. Последняя фраза будто выстрел в упор. Мозги все наружу, а я в сознании.

– Оставьте меня, блядь, в покое! – рявкаю на мать и на приволоченную ею прислугу. Плесенью у меня тут, видите ли, что-то покрылось. – На хрен все из квартиры! Не доводите меня… Я сказал, на хрен!!!

Наконец, один.

И сознание снова трансформируется в мой личный кинотеатр. Собрав бешеные кассовые сборы на премьерах моих гребаных смертей, оно решает крутить эти ядовитые киноленты до скончания века. Я затираю их до дыр за час. На второй – они уже идут мерзкими гниющими пятнами. На третий – идет токсичная дорисовка. Но трансляция не прекращается.

Любовь – боль.

Самая неистовая. Самая свирепая. И самая, мать вашу, затяжная.

От нее не существует лекарств. От нее невозможно избавиться. От нее нереально отвлечься.

Ее не притупляют психоактивные вещества. Они ее только усиливают.

Время. Только на него надежда. Сколько его нужно?

Монотонно трещат часы на тумбочке. И так уже целую вечность! Но ничего так и не меняется.

Снова и снова по крупицам осознаю то, что сделала ОНА. И то, что сделал Я. Уже не понимаю, что хуже, но точно знаю: больше никогда не будет НАС.

Две недели прошло, а это все так же, мать вашу, больно!

Кровь – кислота. Пульс – выстрелы. Сердце – бомба.

Последняя детонирует каждые два часа. Именно столько длятся мои медикаментозные провалы в сон.

Я добираюсь до того этапа выживания, который требует отсечь всех. Мне больно видеть людей. Мне перед ними стыдно. И мне все еще пиздец как страшно.

Домашний арест – спасение.

Не ходить среди людей. Не прятать глаза. Не искать ее взглядом.

И все же… Соня вдруг сама мне пишет.

Сонечка Солнышко: Я успокоилась и поняла, что не могу так отпустить. Чтобы поставить точку, мне нужно с тобой проститься.

Проститься… Она желает разыграть последний мой страх. А я ведь запрещал ей все это время даже долбаное «пока» говорить.

«Не прощайся, ок? Мне не нравится прощаться… С тобой не нравится, понимаешь? Не хочу. Мы же увидимся завтра?»

Больше, значит, не увидимся.

Все понятно. Правильно. Разумно.

Но, блядь… Меня топит жаром паники, которая, по сути, крайне близка к истерике.

Перед нашим общим первым поцелуем я написал ей: «Приходи в подсолнухи за поцелуем…».

Так чувствовал тогда… И к последнему подхожу тоже исключительно по зову сердца. А так как оно разорвано в мясо, то и формулировка значимая.

Александр Георгиев: Хочешь проститься? Приходи за смертельным поцелуем.

Это конец. Я готов. Я принимаю.

Любовь – зависимость.

Самая жгучая. Самая непреодолимая. И самая, мать вашу, убийственная.

Едва Соня входит в квартиру, которую я считал когда-то нашим общим домом, с трудом подавляю крик ужаса. Ведь все мои страхи полчищем монстров в ряд выстраиваются. Месиво надвигается адское. Выживших не останется.

Глаза выжигает. Ведь видеть Соню – такая мука. Сердце обо всех своих расколах и ранах забывает. Принимается накачивать мое изнуренное тело жизнью. Я хватаю ртом воздух. Беззвучно и пока еще всухую рыдаю. Это последний приступ любви, и он, мать вашу, кроет по мощности все предыдущие.

Я понимаю, что мои губы кривятся и дрожат. Я, блядь, кто бы представлял, в настоящей истерике. Все еще без слез, но это не умаляет факта. Я скоро упаду замертво от всех тех чувств, что сотрясают мой организм.

Откидываю голову назад в надежде, что этот трюк позволит захватить, наконец, достаточное количество кислорода. Но нет… Судороги не прекращаются. Легкие горят. Тело секут розги.

ОНА здесь… Здесь… Рядом… ОНА…

Естественно, что слов между нами нет. Я физически не в состоянии. А Соня… Она молча подходит. Позволяет мне опустить руки ей на талию.

С губ срывается первый стон. Я их облизываю и чувствую, наконец, соль. Лицо горячее и влажное. Просто прикосновения к Солнцу, как и раньше, не сравнятся ни с каким другим контактом – меня охватывает пламя.

Ничего не изменилось.

И вдруг… В точке наивысшего отчаяния ко мне приходит иллюзия, которая, стирая весь тот кошмар, что я видел собственными глазами, дарит охренительно пьянящую и вместе с тем одуряюще ужасающую уверенность, будто ОНА не могла меня предать.

Боль слишком сильная. Страхи бросаются в атаку.

Я пытаюсь фокусироваться на Сонином лице, но внутри сразу столько эмоций, что я не могу на ногах устоять. Качнувшись назад, утаскиваю ее за собой. С хриплым влажным вздохом ударяюсь спиной в стену. Начинаю съезжать вниз, пока не приземляюсь на задницу. Соня между моих ног на колени опускается.

Вдох-выдох. Напополам.

Глаза в глаза. Напролом.

И выскальзывают новые слезы, которые я отчетливо ощущаю. Они заливают и жгут мое лицо, как яд. Сонины рыдания же… Это не истерика, которую я ожидал. Так плачут иконы. Скорбно и с какой-то завораживающей мистичностью.

Я был в церкви.

Первый раз, когда Соня пропала. Храм попался на глаза, пока прочесывал наш район. Зашел от безысходности и поразился тому, как там тихо. Казалось, что в какой-то другой мир попал. На аудиенцию к самому Богу. Но он мне не помог.

И все же я пошел туда второй раз. После двух своих смертей.

– Почему?.. – выталкиваю я, захлебываясь слезами. – Почему, блядь, ты это сделала?! А?!

Соня сжимает губы, прикрывает глаза и словно бы сердито мотает головой.

– Я бы то же хотела спросить у тебя… Почему? Как ты мог?!

Самоедство и без того – регулярный процесс. А с ее стремлением призвать меня к ответу все ткани за миг воспаляются до сепсиса.

– Мне жаль… – сиплю я и давлюсь гортанными рыдающими звуками. – Мне так, сука, жаль…

И не скажешь ведь: «Прости». Как??? Если я сам себя простить не могу.

Нет! Нет, нельзя, чтобы прощала! Такое нельзя прощать!

– Зачем ты позволила мне в тебя влюбиться? Я в чистилище, Соня! Я горю. Сгораю! И воскресаю только для того, чтобы снова сгорать!! – выдаю в надрыве.

Для полноценного крика воздуха не хватает. Но я, блядь, изо всех сил стараюсь. Приводя весь свой организм в состояние колоссального напряжения. Чувствуя, как раздирает грудь. Ощущая, как натягиваются все жилы и все вены. Наплевав на то, как лопаются капилляры и пылает от натуги рожа.

– И я здесь с тобой, дурак! – выпаливает Соня, громко хныкая. – И я умираю!!

– Я тебя никогда не прощу… И ты меня тоже не прощай…

– Никогда, – подводит она черту.

– Никогда…

После всех наших «навсегда» это обещание невозможно пережить.

– Я тебя ненавижу! – ору, когда боль переполняет.

На самом деле понять не могу… Почему я, мать вашу, не чувствую, что она не моя?! Почему не верю, что с другим была, если видел более чем достаточно?! Почему мне, блядь, кажется, что она все еще одним мной пропитана?!

Соня придвигается ближе, обхватывает мое лицо ладонями, касается моего лба своим и удваивает:

– Я тебя ненавижу!!!

– Отлично… – одобряю сухо, раздираемый бесконечными сомнениями.

Пока она снова не кричит:

– Ты забрал все мои мечты! Все мои первые разы!

– Ты мои, блядь, тоже!!!

– Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… – тарабанит в истерике отрывисто.

Обхватываю ладонью ее тонкую шею, сжимаю и резко дергаю на себя. Не понимаю, что делаю, пока губы, которые привыкли друг друга ласкать, не сталкиваются в том самом последнем соленом поцелуе. Сладости не осталось. Мы оба переполнены болью, слезами и кровью.

Когда Соня с тем же лихорадочным отчаянием отвечает на поцелуй, мое сердце принимается сумасшедше трепетать. И разбивается вдребезги, когда я напоминаю ему, что это не шаг к примирению, а акт прощания.

Адски горячий. Запредельно тяжелый. Зверски мучительный.

И, мать вашу, смертельный.

Ведь я знаю, что, несмотря на выжженную пропасть между нами, Соне Богдановой принадлежит не только мой первый поцелуй, но и мой последний.

Толчок ладонью мне в грудь.

Разрыв.

– Время пришло, Саша… Прощай…

Я зажмуриваюсь и рьяно мотаю головой.

Не могу это ни слышать, ни видеть.

– Скажи! – сгребая в кулаки мою футболку, со слезами вытряхивает то, за чем сюда явилась. – Простись со мной!

– Я без тебя не могу! – рявкаю в ответ.

– Слабак!!!

Да мне похер, что она сейчас думает. Я натуральным образом слезами умываюсь. Отвожу взгляд в сторону. И обнаруживаю под диваном то, что посеял вчера полубухой отец, и так рьяно искала сегодня мать. Сжимаю холодный металл пистолета, поднимаю и приставляю к центру Сониного лба.

– Тебя… Потом себя… – выношу приговор, как решение и как спасение.

– Стреляй… – все, что она шепчет, расширяя в ужасе глаза.

Я жестко кривлюсь, взвожу курок и, качая головой, в тон ей хриплю:

– До смерти, малыш… До смерти, блядь…

Вдох. И кислород заканчивается.