Люби меня

21

Я не думала, что ты тут голый…

© Соня Богданова

Весь день я то парю от счастья, то погружаюсь в глубокое уныние. Оба этих эмоциональных состояния отрезают меня от мира напрочь. Справляюсь с работой, которую мне поручают, только потому, что полученный в родительском доме опыт, даже после полугодичного перерыва, никуда не девается. Как бы я ни ненавидела всю эту кухонную суету, наверное, он не исчезнет никогда. Поражает, что Лиза до сих пор этим добровольно занимается. Нет, я, конечно, понимаю, что нужно чем-то питаться. Но лично меня устраивают и бутерброды, и даже вермишель быстрого приготовления. Все, что угодно, лишь бы не торчать у плиты.

У Савиновых же внутренний уклад подобен тому, который был в нашей семье. С той лишь разницей, что у нас никогда не было настоящих праздников. А здесь, судя по количеству приготавливаемых блюд, близится гулянка человек на сто. Шалаши соорудили прямо посреди огромного двора. Мне все это видится очень необычным и интересным. Но надолго отвлекаться все равно не получается.

Мы с Сашей Георгиевым целовались… Боже, мы целовались…

Это не сон и не фантазии. Это моя реальность.

Каждый раз, когда я вспоминаю о наших поцелуях, мое сердце принимается так быстро и так сильно стучать, что кажется, это способны все в кухне слышать. Оно наполняется любовью, радостью, страстью, трепетом, тоской, страхом и еще каким-то безумием. Эмоций так много, что я не знаю, как с ними справляться. Но не думать о Саше и о том, что между нами произошло, невозможно.

Я теряюсь в своих желаниях.

Мне то не терпится скорее увидеть его и снова поцеловать, то хочется сбежать от этого всего на край света. Это очень странно, потому что обычно я не прячусь. Получается, с Георгиевым не справляюсь.

«Это лучшее, что со мной было…»

Неужели это правда? Безусловно, правда. Он звучал и выглядел искренне. Во многих моментах мне даже казалось, что его чувства сильнее моих. Это, конечно, уже похоже на бред, который я так люблю выдумывать. Но я не могу избавиться от некоторого ощущения власти над ним.

«Прекрати эти манипуляции, пока не стало, на хрен, поздно…»

Я ничего специально не делаю. Но однозначно хочу, чтобы поздно, на хрен, стало.

Боже… Это так дико.

Ну и что? Я просто люблю его. Плохого не желаю. Если бы почувствовала полную уверенность, выплеснула бы на Сашку столько, что он бы очумел от своего счастья.

Тихо смеюсь над своими мыслями. Но не потому, что они нереальные. Напротив, эта часть меня радует. Мне есть к чему стремиться. Есть четкая цель. И есть силы для филигранной реализации. Только вот я никак не могу решить, что делать конкретно сейчас. Как действовать дальше? Я будто бы застряла в одном потрясающем мгновении. И, наверное, жду очередного шага от Саши. Надеюсь, что он не подведет.

Интересно, где он сейчас? Уехал ли? Если остался, то чем весь этот день занимается?

Не могу не ломать голову, даже когда начинаю испытывать от всех своих нескончаемых и слишком бурных размышлений физическую боль.

После обеда прилетает кое-какая информация и фотография, при одном взгляде на которую у меня все внутри горячо сжимается.

Big Big Man: Этот высокомерный ирод походу решил в деревне прописаться. Не скажешь, что ты ему сделала? Мама Люда рвет и мечет.

На снимке Данька смотрит в кадр, а Саша, как будто и не в курсе в этот момент, что его фотографируют – повернув голову, оглядывается куда-то назад. Они оба без футболок, в одних лишь шортах. Но мой одержимый жадный взгляд, конечно же, цепляется только за фактурный торс Георгиева. В мельчайших деталях его разглядываю. Разве что не облизываю чертов экран. И низ живота вдруг такой тяжестью отзывается, что стоять трудно.

Big Big Man: Зависла?

Big Big Man: Все с вами двумя ясно.

Щеки вспыхивают жаром. Шатохин умеет спровоцировать, считать и смутить, даже на расстоянии.

Сонечка Солнышко: Я ничего не делала. Он сам.

Быстро набиваю, пока руки чистые. Потому как Олина мама уже подбрасывает мне новую грязную работенку – фаршировать болгарский перец. Плюс лишь в том, что при взгляде на начинку сексуальное желание улетучивается бесследно.

Big Big Man: Напиши ЕМУ что-то.

Кусая губы, переминаюсь с ноги на ногу.

Сонечка Солнышко: Что именно? Он что-то говорил?

Big Big Man: Только о тебе весь день и трем.

Big Big Man: Ха-ха.

Что это значит? Не могу понять, радоваться мне от этой информации или все-таки огорчаться.

Big Big Man: Что-то сопливое ему напиши. Типа соскучилась. Или что там положено...

Сонечка Солнышко: А если это не так?

Big Big Man: ХА-ХА.

Сглатывая и медленно вздыхая, переживаю новую жаркую волну смущения.

Если быть честной, то очень хочу Саше написать. Но как-то не решаюсь делать это первой.

Сонечка Солнышко: А что вы сейчас делаете? Может, подтолкнешь ЕГО, чтобы он мне написал…

Отправляю и сразу же жалею. Потому как быстро понимаю, что желаю, чтобы Саша сам это сделал, а не с подачи друга.

Big Big Man: Мы на речке с какой-то местной толпой.

Big Big Man: Корона на месте. У принца воспаление гордости. Так что не вариант. Не дождешься.

Big Big Man: Только между нами, если что.

Грустно вздыхаю.

Сонечка Солнышко: Ну и ладно. Я тоже ничего не напишу. Отдыхайте.

Big Big Man: Как вы задрали…

Сонечка Солнышко: Насчет нашей переписки не переживай. Я никогда никому не скажу. Спасибо)

Даня подмигивает смайлом и затихает.

Я возвращаюсь к работе. Мысли пуще прежнего скачут. Шатохин вроде как выдал, что у Саши все же есть какие-то чувства ко мне. И в то же время ясно дал понять, что никаких шагов предпринимать он не собирается. Меня это жутко расстраивает. Но не настолько, чтобы я бросалась действовать сама.

У меня тоже есть достоинство. Я ценю в первую очередь себя. И никуда не тороплюсь, как бы чертово сердце не сходило с ума.

Заканчиваем приготовления под вечер. Принимаем в большом доме душ и там же, в комнате Оли, начинаем прихорашиваться.

– Вот это платье! – восхищаются девчонки, когда я достаю наряд, который планирую надеть на торжество. – Это что, настоящий Диор?

Мне вдруг становится неловко. С опозданием понимаю, что зря притащила сюда эту вещь. Поддалась порыву. Очень уж понравилось это платье. Не подумала сразу, насколько оно в деревне неуместно.

– Да нет… Реплика, конечно, – вру, не краснея.

Ведь в том, что Георгиев покупал только оригинальные бренды, сомневаться не приходиться.

– Вот это ты будешь красотка! Ольку затмишь!

Блин… После этой фразы еще хуже себя чувствую.

– Оль, а тебе нравится? Хочешь? Дарю!

Никогда щедростью не отличалась. Просто не было что раздавать. Себе бы хоть что-то урвать. Над каждой красивой вещью тряслась, как Голлум над кольцом. Но сейчас решение отдать платье Оле видится мне правильным.

– Ой, Сонечка… – она тронута до слез. – Спасибо тебе огромное, Солнышко!

– Носи на здоровье! Сияй!

Наобнимавшись, игнорирую вспышки зависти в глазах других девчонок. Спокойно иду к своей дорожной сумке, чтобы найти другой наряд на вечер. Около нее и застываю, когда обсуждения берут новый виток.

– А знаете че? – выдает Оля, вибрируя на эмоциях голосом. – Георгиев сейчас наш старый летний душ исследует! Представили, да? Георгиев в деревенском душе! Мамка его пожалела, позвала поесть да умыться.

– Ох, ни фига ж себе!

– Это надо заснять на видео!

– Он, конечно, выделывался сначала… Типа, не по нему такие удобства, и еду домашнюю он не ест…

– Ой-ой, прям премьер-министр!

– Ага… Ну Шатохин-то попроще. Первым пошел и этого фраера подстегнул. Сказал, что от него несет! – ржет Оля иногда прям как идиотка. – Не вонял он, конечно… Я сама поднюхала, пока выносила им полотенца.

– И че, даже Шанель не выветрилась? – гогочет Вика.

– Да какая Шанель!

– Сонечка, а ты на сеновале не задохнулась его парфюмами?

– Дура ты, Вика…

– Ой, аха-ха…

Нестерпимо заткнуть их охота. Уже разворачиваюсь, но отвлекает входящее сообщение. Весь день ждала, что Саша соизволит написать. Поэтому в ту же секунду, как телефон маячит характерным звуковым сигналом, я бездумно бросаюсь к нему.

Надежда Дога: Слышала, что ты пала-таки перед Георгиевым. А еще рассказывала про какое-то достоинство, Богданова… Смешно! Ты такая же, как и все остальные смертные! Даже хуже. После того, как разорвала нашу дружбу, назвав меня подлой, сама по первому зову бросилась с Георгиевым сено топтать! Нет слов, Сонька, как мне от тебя противно.

Вся кровь, что в организме имеется, резко приливает к лицу. Кожу будто огнем охватывает. Я с трудом перевожу дыхание. Перестаю что-либо слышать и видеть. Горю стыдом, обидой и унижением, пока набиваю ответ. Надо бы не спешить. Обдумать. Но я не могу. Поэтому получается совсем не то, что стоило бы ей писать.

Сонечка Солнышко: Не знаю, что тебе там донесли, Надюш… Но мы с Сашей только целовались. Хотя и это не твое дело.

Нет! Не надо было вообще ничего отвечать.

Не опускаться. Не показывать, что она меня задела. Не позволять унижать себя еще сильнее.

Но дело сделано. Сообщение Надя прочитывает мгновенно.

И тут же отвечает.

Надежда Дога: Я тоже думала, что мы только поцелуемся, а он попользовался мной! И через минуту об этом забыл. Не думай, что с тобой будет как-то иначе!

На это я не отвечаю. Телефон из рук выпадает. В глазах резко темно становится. А в голове так шатко, что в стороны качает. Хватаюсь за стенку, чтобы устоять.

Он целовал Надю? Зачем же сказал, что поцелуя не было?

– Где находится этот летний душ? – хриплю с убийственным спокойствием.

– На заднем дворе… – растерянно отзывается Оля.

И я, забывая о том, что на мне халат, вылетаю из комнаты.

Сердце колотится. Кровь горячими потоками с шумом циркулирует по дрожащему телу. В висках свирепо лупит пульс. Я задыхаюсь… Задыхаюсь от боли и какой-то бешеной ярости. Ну и самую малость – от бега. Потому что несусь я по дому, через двор и в перекошенную деревяную конструкцию на всех парах.

Шатохин, закашлявшись, роняет сигарету. Но мне сейчас плевать на то, как это выглядит со стороны. Миновав его, я дергаю дверь и решительно заскакиваю внутрь.

Теряюсь спустя три шага. Когда различаю под падающей из лейки водой Георгиева и осознаю, что он абсолютно, черт возьми, голый. Сдавленно пискнув, резко бросаюсь обратно. Но выбежать не получается. Он нагоняет, ловит за руку и, толкнув к шершавой стене, блокирует меня своим абсолютно, черт возьми, голым телом.

Еще секунды две я анализирую то, что успела увидеть, а уже в следующую – умираю от инфаркта. И лучше бы на этом моя история закончилась. Но нет же… Халат съезжает, неумолимо распахивается, и еще через секунду мокрый и горячий член Георгиева работает на мое тело, как дефибриллятор. Стоило бы заметить, что меня не с той стороны откачивают, но живот пронизывает такими мощными разрядами, что это срабатывает гораздо лучше, чем в принципе могло бы. Ток стремительно распространяется по всему организму. Мое сердце не просто запускается. Оно буквально взрывается.

– Ох, блядь… – этот хриплый выдох я не столько слышу, сколько ощущаю и считываю какими-то рецепторами. – Соня… Ох-р-р, твою мать… Блядь…

«Он там… На свободе… Длинный и толстый… Огромный… Агрессивный… Сжигает меня дотла…» – это все, о чем я способна думать.

Господи Боже мой… Он ведь в самом деле касается моей голой кожи… В самом деле! Это не книга, не фантазии и не сон… Это очередная новая реальность!

И я совершенно к ней не готова.

Меня так трясет, что я не в курсе, каким образом мне удается оттолкнуть Георгиева. Наверное, он сам отстраняется. Я суматошно стягиваю разъехавшийся на бедрах халат. Чудо, что пояс удержал верх, и грудь не обнажилась. По крайней мере, до сосков дело вроде как не дошло… Вроде как.

Я совсем ничего не соображаю.

Молюсь, как идиотка, сама на себя, за то, что додумалась после душа надеть трусы. Машинально опускаю взгляд, чтобы не смотреть Саше в глаза. Но из-за этого ситуация лишь хуже становится – я застреваю на его эрегированном члене.

– Матерь божья! – выдыхаю с такими интонациями, будто на Землю обрушился апокалипсис.

Сама не понимаю, что со мной, черт возьми, происходит. Я не робкого десятка. Много читала о пенисах. С точки зрения секса я знаю о них все! Даже гуглила картинки, когда возникал интерес. Но конкретно Сашина нагота меня смущает настолько, что инфаркт все же предпочтительнее этого конфуза.

– Прости… Я не думала, что ты тут голый… – нервно стискивая полы халата, закатываю глаза под потолок.

– Это душ. Я должен быть в смокинге?

– Это уличный душ! – злюсь за то, что он не понимает элементарного.

– И? Душ – в этом словосочетании ключевое.

– Саша…

Возможно, я реагирую так остро, потому что пришла сюда уже на эмоциях.

Эмоции… Эмоции!!!

Издав какой-то яростный звук, впиваюсь в его влажное лицо взглядом.

– Саша! Зачем ты…

Какого хрена он всегда такой красивый?! Дело ведь не только в члене! Боже… Вообще не в нем! Просто проклятого Георгиева будто кто вручную отлил и после оживил. Он настолько шикарный, насколько только может быть шикарным мужчина. И нагота, конечно же, это подчеркивает.

Я хочу смахнуть все капли с его волос. Медленно стереть их с его красивого лица, с его широких плеч, с его мускулистой груди, с его выразительного пресса… И дальше… В паху у него нет волос. Совсем. Мне тоже надо удалить, наверное… Как хорошо, что я сейчас в трусах! Боже… У него ведь до сих пор стоит! Зачем на нем столько вен? Он не взорвется? Как с ним вообще справляться?! Зачем ему такой большой?!

Господи…

– Зачем ты сказал, что не целовал Надю?

Вот почему я здесь!

«Смотреть в глаза!» – приказываю себе.

Но выдерживать Сашин взгляд – дело тоже нелегкое. У меня слабеют ноги и потеют ладони. Спину накрывает озноб.

– Наверное, потому что реально не целовал, нет? – чеканит с ледяным спокойствием.

Это так разительно отличается от того, каким он был со мной утром. И это очень больно.

– Надя мне написала, что целовал!

Смотрит, как на ненормальную. С каким-то даже омерзением, что ли… Я начинаю задыхаться.

– Никого я не целовал, – каждое слово с внушительными паузами выдает.

– Она написала…

– Соня, ты, блядь, вообще слышишь меня? Никого я не целовал. Никого.

Похоже, выходит из себя. Но мне до этого дела нет.

Я проживаю сугубо свои эмоции.

– Если бы я знала о вас…

– Тебе, мать твою, не кажется, что ты мне слишком много претензий предъявляешь? Вообще ни за хуй! – секанув ладонью по воздуху, отворачивается.

– Если бы я знала… Я бы тебе никогда не позволила себя поцеловать!

Едва я выплескиваю свой лейтмотив, Георгиев резко вскидывает на меня взгляд. Эмоции проносятся в его красивых темных глазах, словно буря, которая неизбежно подхватывает и меня.

– Саша…

Он не дает мне договорить. Приперев обратно к стенке, набрасывается на мой рот. В этот раз в его действиях нет ни грамма нежности. Это яростный, требовательный и полный голодной страсти поцелуй. Саша обрушивает всю свою похоть, а я все равно тащусь! По правде, мой восторг еще более сильный, чем утром. Сейчас мы не просто химическая лаборатория. Мы целая атомная станция. С первой встречей наших языков происходит техногенная катастрофа.

Я понимаю, что мы должны остановиться немедленно. Ликвидировать последствия, пока это возможно. Но вся суть в том, что никто из нас не желает останавливаться.

Я позволяю терзать свой рот губами и зубами. Я позволяю трахать его языком. Я позволяю засасывать себя, пока в чувствительной плоти не возникает боль, пока по телу не разливается животное желание, пока не намокает белье.

Только эти «пока» – как точки многоточия. Их бессчетное количество. Уверена, что до полномасштабного взрыва они бы не закончились. Если бы не… Если бы не грохот в дверь и отрезвляющий голос Шатохина.

– Не хочу вас прерывать, но, блядь, тут как бы гости собираются… К зрителям готовы?

Я – нет.

Вырываюсь и выскакиваю из душа. Георгиев в чем мать родила – следом.

– Соня, стой, – дергает за локоть. – Мы не договорили.

Вдвоем мы и налетаем на Олину бабушку. Она особо не реагирует, но это позволяет мне убежать. Извиняюсь перед ней несколько позже, когда уже начинаем накрывать на первый стол. Улучаю минутку, когда остаемся в кухне одни.

– Вы не подумайте ничего плохого, – взволнованно оглаживаю юбку платья ладонями. – Мы там просто поругались… Саша выскочил голым за мной на эмоциях. Извините, что так получилось.

Старушка, спрятав взгляд, приглушенно смеется. И при этом не перестает нагружать на поднос тарелки.

– Нічого страшного, доця. В селі хуєм нікого не злякаєш. У нас тут і бики, і коні… І всі без трусів!

Боже… Лучше бы я промолчала.