Люби меня

32

Это не любовь. Это другое.

© Александр Георгиев

– Значит, снова к ней таскаешься. Поэтому вернулся.

Это не вопрос. Мрачная констатация. После которой Тоха, якобы по-дружески, засаживает мне тыльной стороной ладони в солнечное сплетение. Якобы, потому что делает он это чересчур сильно. И эта сила определенно намеренна.

Мышцы моего живота инстинктивно каменеют. Стискиваю челюсти и на автомате задерживаю дыхание. Никаких реакций не выказываю: ни лицом, ни остальными частями тела.

– Почему молчишь, Квазимодо? – ковыряет Шатохин дальше, когда я не реагирую.

Ухмыляется и смотрит, гребаный драмодрочитель, при этом так, словно прознал о моей смертельной болезни.

Отворачиваясь, спокойно натягиваю футболку.

– Заметь, перед игрой я это дерьмо не ворошил.

Ну да, дождался, пока останемся в раздевалке вдвоем.

– Сам ты дерьмо, – резко бросаю, еще до того, как смотрю этому клоуну в рожу.

Тоха, пихнув язык под верхнюю губу, агрессивно ее оттопыривает. Смотрит при этом из-подо лба. И всем своим видом играет роль того отморозка, который провоцирует драку.

Я бы с удовольствием ему вмазал. Только потому, что он, как обычно, мастерски разгребает горящую в глубинах моего нутра тревогу.

Но понимаю ведь, что позже остыну и пожалею. А потому говорю то, что должен.

– У нас с Соней все серьезно теперь. Так что кончай гнать.

– О как! – выдает на самом деле почти равнодушно. И сразу после этого впивается мне в душу взглядом. – Неужели ты это признал? Мне радоваться или рыдать?

– Отъебаться, сказал же, – снова закипаю я.

– Уже вскрыл ее?

– Это не твое, на хрен, дело!

– Вскрой. Если бы Чара Лизку жахнул, все бы быстро прошло. И не было бы в конце так больно, – выдает авторитетно с интонациями какого-то, блядь, блогера-инфоцыгана. – Гештальт, бро, закрывать надо своевременно.

– Да откуда ты знаешь, трахал он ее или нет?! Или ты реально думаешь, что тебе кто-то такие вещи докладывать должен? – расхожусь я, треская на эмоциях дверцей железного шкафчика так, что в ушах звоном фонит. – Секс, боль, любовь… Это, мать твою, не всегда связано. Бывает нормально. Эксперт, блядь.

Тоху мой радиационный выброс не особо впечатляет. Непробиваемый индюк скрещивает руки на грудачине и нагло закатывает глаза.

– О, да ты, родной мой, как я погляжу, уже конкретно так ебу дал…

– Ну, дал, и че? – больше отрицать смысла не вижу.

Шатохин сощуривается. В очередной раз взглядом душу мне потрошит. Не знаю, какие, к черту, выводы делает, но спустя долгую паузу совершенно другим, будто сдавленным, тоном задает один-единственный вопрос:

– Не страшно?

То, что Тоха так неожиданно обнажает всю свою суть, толкает меня отставить собственные щиты и маски. Натужно перевожу дыхание, опускаю взгляд, а когда вскидываю его обратно на напряженно ожидающего моей кончины друга, глухо и поразительно искренне признаю:

– Страшно, – чтобы не удавиться первым же глотком воздуха, беру паузу. Вдыхаю и откидываю голову, пока затылок не прочесывает холодный металл шкафчика. Глядя на люминесцентные лампы, медленно моргаю. За ребрами ураган эмоций закручивает. То, что я уже научился понимать. И то, что до сих пор отказывался осознавать. – Страшно, конечно, – с хрипом усиливаю собственное принятие. – Страшно, что с кем-то другим она будет, – допираю, как мне кажется, основное.

Остальные страхи по сравнению с этим ощущаются мелкими искрами, которые больше не способны подорвать меня на основательные действия.

– Так, значит… Прям страшно, что с другим… Прям страшно, пиздец… – отзывается Тоха едва слышно. – Ну, я видел. По верхам понимал. Просто… Хрен знает… – странное дело, но он путается в словах, будто испытывает столь же сильное волнение, как и я. – Ты уже влюблен, да?

Освещение вдруг становится режущим и слепящим, а воздух тяжелым для вдоха, как на вершине горы. Да уж, еблан на Монблан.

Сглатываю. Судорожно вдыхаю. Надсадно выдыхаю. Моргаю чаще.

– Нет, Тох… Это не любовь. Это другое. Сильнее. Я без нее не могу.

***

Домой заезжаю, только чтобы переодеться. Однако Мирослава с порога с долбаным жульеном привязывается. Трясется вся, едва слезы не льет, что мать ее сожрет, если я не пожру – такая вот, блядь, злоебучая тавтология.

– Да не голоден я, – отмахиваюсь до последнего. – Скажи, что поел, а сама домой забирай. Своих покормишь.

– Вы что? – задыхаясь, за сердце хватается. – Людмила Владимировна меня через секунду раскусит! И говорить что-либо бесполезно будет…

– Блядь… – раздраженно роняю я. – Жульен в булке?

– Естественно, – расплывается в знакомой мне с детства улыбке. – Как вы любите.

– Ладно. Накрывай по-быстрому. Я переоденусь и спущусь.

Так и получается, что в клуб, где Соня празднует с друзьями свой день рождения, я приезжаю значительно позже того времени, к которому планировал появиться. Вхожу в здание, и меня вдруг накрывает сумасшедшими волнами воспоминаний.

Полумрак. Гогочущая громче музыки толпа накидавшегося до усрачки дурачья. Четкий силуэт свободно и грациозно танцующей в одиночестве девушки.

В подсознании срабатывает какое-то щекотливое и паркое узнавание.

«Это нереально. Ее не может здесь быть», – твержу я себе.

Но за грудиной уже встает пылающий факел размером с гору Арарат.

Сдвинувшись по дивану вниз, с несвойственным себе волнением смачиваю пересохшие губы слюной. Сдвигаю брови, прищуриваюсь, торможу работу легких, вглядываюсь…

Плавный разворот. Чертова световая вспышка. И я задыхаюсь.

Не сразу понимаю, почему ощущения и эмоции, которые тогда пережил и, казалось бы, забыл, всплывают сейчас с такой точностью. Иду к основному залу, упорно отрицая, что снова все это чувствую.

Музыка ускоряется. Света становится больше. Разноцветные лучи не гаснут. Все быстрее режут пространство на слои. Только Богданову не трогают. Ложатся вокруг, оттеняя и делая ее какой-то неземной. Еще более одуряюще красивой, чем обычно.

Что за хрень?

За моей сдавленной грудной клеткой уже начинается блядский звездопад, когда музыкальные ритмы, наконец, притормаживают, а за ними постепенно гаснет свет.

Музыка… Вот в чем суть. Я, мать вашу, могу поклясться, что не запомнил трек, который играл на вечеринке у Фили, где я впервые оказался так близко к священному, блядь, божеству по имени Соня Богданова, где я впервые вступил с ней в запретный контакт, где я впервые к ней прикоснулся… Не запоминал, конечно. Я же не романтик-пиздострадатель, в конце концов. Сука, ладно, просто не настолько. Точно не настолько! Но сейчас, когда меня окутывает теми же ритмами, мозг самопроизвольно какую-то странную информацию открывает.

Год прошел… Мать вашу, год.

Какого хрена у меня дух выбивает?

– Видишь Богданову? – задвигает сидящий рядом со мной на диване наш местный доблестный рыцарь Артем Чарушин, указывая взглядом в противоположный конец зала, именно туда, куда я, сука, уже четверть часа силюсь не смотреть.

– Да кто ж ее не видит… – выдыхаю приглушенно, а за грудиной уже что-то колом встает. – Святую, блядь, непорочность. Куда она зарвалась? – выплевываю с искусно задушенной злобой.

Как и всегда, всем своим видом показываю, как мне насрать. Ведь дело не в эмоциях. Я якобы снисходительно недоумеваю.

Блядь…

«Все смотрят только на нее… Все!» – едва это генерирую, внутри что-то детонирует.

Это уже более чем странно для меня. Шок настолько сильный, что невозможно досконально прожить рожденные этим взрывом ощущения. Сижу и оторопело моргаю. Отстраненно прикидываю: если бы мой мышечный каркас не был таким мощным, наслаждались бы сейчас мои друзья разлетом моих мозгов и кишок? Или все-таки нет?

– Присмотри за ней.

– На хрена?

– Надо, Жора, надо.

– Лады, – недовольно выдаю, а самого, едва сердце запускается, в лютый жар бросает. Настолько зашкаливающий, что мне в момент физически плохо становится. – Одно уточнение. Присматривать, лишь бы считалось, или как за одной из твоих сестер?

Я, блядь, просто перестаю соображать, что мне делать.

Что я должен делать?!

К растущим с молниеносной скоростью разношерстным желаниям, прислушиваться нецелесообразно.

– Нормально, Жора, нормально присматривай, – выдает Чарушин грубовато и поднимается. – Как за своей.

– Понял.

«Как за своей…»

Я, мать вашу, конечно же, понимаю, что Чара имел в виду.

Своя – значит, наша. Своя – это одна из своих. Своя – это бесполое существо.

Человек, кореш, сестра… Что там еще?

Сука, это у меня, что ли, башня едет?!

«Как за своей…»

Не моя она, блядь!

Да быть такого не может. Просто не может. Точка.

Блядь… Блядь… Блядь…

Определенно не моя.

Че за херота вообще?

Давая вырывающему все внутренности желанию посмотреть на Богданову вволю, ощущаю, как за ребрами какая-то новая ядовитая хуета разворачивается. Жжение из груди ползет на плечи, лопатки, поясницу… И так же стремительно спереди – сквозь солнечное сплетение, живот, пах… Чувствую, как внутренности и мышцы плавит аномально высокими температурами, а кожа резко становится мокрой.

Я продолжаю задыхаться с определенной частотой, будто на какой-то ебаный режим, сам того не ведая, переключился. Я не знаю, как вернуться назад. Я не могу отвести фокус своего внимания на что-то иное.

Богданова кружится, словно заводная. На той энергии, что она излучает, невозможно не зависнуть. Ее эйфория для меня – будто самый тяжелый наркотик, способный вызывать в моем организме аналогичные ее состоянию ощущения: агрессивное возбуждение центральной нервной системы, колоссальную выработку дофамина, бешеный выброс адреналина.

Я смотрю на нее непрерывно, оправдываясь перед самим собой тем, что якобы реально всего-навсего выполняю поручение Чары.

Это, безусловно, дичь. Полная, мать вашу, дичь.

Ведь в академии, когда взгляд тянется в сторону именно этой версии чокнутых Богдановых, я говорю себе, что это из-за ее ультрастранных тряпок в пол. Сложно такое чудо не заметить. Но, блядь… Если сейчас пуститься во все тяжкие – а я, сука, близок именно к этому? – то стоит признать, что так было только изначально. Первый, второй раз… Все следующие, едва поймав «изделие-Богданову №2» в поле своего зрения, я стопорюсь на ее лице.

Я не могу понять, что с ней.

Почему она улыбается так, словно мир вокруг нее вращается? Почему ведет себя так, будто мы в ее жизни – массовка? Почему кажется, что она сама под кайфом от этой жизни?

Почему каждый раз, как я ее вижу, меня будто из нутра выносит? Почему меня, мать вашу, настолько, блядь, сильно полощет? И самое главное… Почему эти ебучие ощущения мне нравятся?!

Я бы мог притянуть себе в оправдание то, что вставляет чисто ее непорочность. Но, блядь… Как объяснить то, что подобных реакций не вызывает старшая версия Богдановых? Почему именно эта?

Никаких ответов у меня нет. Я просто стараюсь это игнорировать. И очень даже успешно. У меня в жизни и без телок миллионы интересов. Тем более, зацикливаться на одной – это вообще не про меня.

Все идет нормально.

Пока она не надевает более-менее нормальное тряпье и не появляется у нас на вечеринке. Сука, вот какого хера? Зачем? Почему ей внутри своей секты не сидится? Или где она там живет? Кто ее сюда отпустил? Разве для них нахождение здесь не является грехом?

Еще и Чара… Гондон же! Удружил, блядь. Сам за этой своей Дикаркой таскается, как свихнувшийся, и мне буквально подсунул под хуй вторую.

«Как за своей…»

Клянусь, что уже собираюсь отвести от Богдановой взгляд и переключиться. Только в этот момент к ней сразу два кента подваливают.

Подрываюсь с дивана, не успевая думать. Пересекая помещение, такую агрессию невольно на лицо выливаю, что не только этих долбоящеров одним своим видом пугаю, но и саму Богданову. Пошатнувшись, будто мы столкнулись физически, резко прекращает танцевать.

Я машинально оцениваю пространство. Все нормально: не очень близко подошел.

Но она продолжает вести себя неадекватно.

Не знаю, чему их учат в этих общинах, но то, как Богданова на меня в этот момент таращится, в нормальном обществе, вроде как, является неприемлемым. Умышленно избегаю ее взгляда.

Только недолго.

В какой-то миг контакт случается без моего на то влияния. Я, блядь, просто втягиваю кислород и опускаю веки. Смеряю эту лилипутку презрением, а у самого… Сердце как-то странно дергается и ни с того ни с сего вдруг начинает тарабанить, как поезд в глубине длинного темного туннеля.

Оглушает. Рвет жилы и вены. Отбивает мышцы. Деформирует размякшую клетку грудачины.

Ничего подобного никогда, ни при каких обстоятельствах я не ощущал. А потому просто не понимал, как эти чувства классифицировать. Я еще не пил, а глядя Богдановой в глаза, вдруг показалось, что отравился чем-то смертельным.

«Как за своей…»

Незаметно совершаю вдох и с привычной иронией глушу всю эту хрень.

– Спокойно, Богданова. Это не пришествие Христа. Я тут, потому что Чара просил за тобой приглядеть. Можешь танцевать дальше.

Она отмирает. По крайней мере, начинает дышать.

– Вообще-то меня зовут Соня.

В этот момент она заражает меня еще и своим голосом. Не могу осмыслить, что не так, но ее интонации отзываются внутри меня, словно какая-то ультразвуковая хрень. И сердце снова заводится.

– Угу.

– А тебя как зовут?

Я лишь прищуриваюсь. Не собираюсь ей говорить, потому что это не ебаное свидание вслепую. Мне на хрен не нужно с ней знакомиться.

Похуй на ее имя… Конечно же, похуй.

Только вместе с этими убеждениями, моя засвистевшая резко кукушка вдруг начинает раскручивать мысль, что ее, казалось бы, обыкновенное имя является каким-то неоднозначным.

Особенным. Чувственным. Пошлым.

Я бы, конечно, с превеликим удовольствием трахнул эту Соню. Трахнул во все ее сладкие щели. А в том, что они исключительно сладкие, сука, сомнения не возникает.

Но, блядь… Я же не дебил. Знаю, что она вот так сходу не даст.

Ну, то есть… Не даст в принципе.

Такие целками замуж идут, чтобы потом несчастному, который ебанется ее окольцевать, изредка, сугубо под покровом ночи позволять разок-второй, за великую благодарность вмочить свой грешный хуй в ее священный грааль.

Так какого черта она здесь делает?

– Почему ты молчишь? Я спросила, как тебя зовут?

Да потому что мне похрен на то, что ты спрашиваешь. Потому что мне похрен, как ты на меня смотришь. И, безусловно, похрен, что ты обо мне думаешь.

Просто…

Говорят, у мужчин таким образом работает психика, что они у каждой женщины высматривают признаки интереса, получив которые, решают: делать ли шаг на сближение.

У Богдановой я не то чтобы вижу какие-то признаки… Я вижу с ее стороны так много всего, что мне тупо стремно становится. А больше всего от того, как на этот фейерверк отзывается мое собственное гребаное нутро.

«Как за своей…»

Радары сбивает неожиданно.

Она шагает ко мне, очевидно, посчитав, будто я из-за музыки ее не слышу. Я совершаю судорожный вдох. И все, блядь… Внутри меня заваривается какой-то ебанутый коктейль.

Я даже не пытаюсь тормознуть процесс.

А она… Эта идеальная порнушная Соня ко всему прочему вдруг прикладывается ладонями к моей груди, чтобы приподняться и дотянуться губами до уха.

– Если ты правда от Чарушина, отвези меня, пожалуйста, домой.

Меня с искрами шарахает током. От макушки и до самых, мать вашу, ног гудящей вибрацией какая-то аномалия проносится.

Домой? Пути открыты?

Не ощущаю препятствий. Берегов не вижу.

Рассудок подыхает. Земля ему пухом, блядь.

Из-за моей потерянности Соня замечает меня первой. Но своим вниманием, очевидно, достаточно быстро выдергивает меня из воспоминаний. И едва я смотрю на нее, меня накрывает с утроенной силой. Грудь буквально разрывает на куски от гребаных чувств. И единственное, что я могу сделать, чтобы сдержать стон и те странные слова, которые рвутся за ним, прижаться к Сониному рту, как источнику своего спасения.

Но целую ее, как безумец, без каких-либо шансов на исцеление. Иначе свои чувства выразить неспособен.

А их ведь так много.

Их, мать вашу, так много, что в одиночку их носить я уже не могу.