Люби меня

24

Как же я хочу ее поцеловать…

© Александр Георгиев

В начале августа у отца с матерью всегда случается четко спланированный отпуск, и мы железобетонно улетаем на Миконос. Этот год не становится исключением. И я, не забыв приставить к Богдановой реальную охрану, с чистой совестью сбегаю из страны. Именно сбегаю, потому как она является единственной причиной, по которой я в этот раз лечу с предками в Грецию. Еще месяц назад собирался показательно болт забить. А сейчас, как махровый пиздострадатель, хватаюсь за возможность прикрыть свою укореняющуюся несостоятельность держаться подальше от Сони каким-то семейным долгом.

Жалеть о принятом решении начинаю еще в аэропорту. Отец с матерью бесят запредельно. Молча глотаю свое раздражение, но по факту охота вставить два пальца в рот после каждой брошенной кем-то из них фразы.

Big Big Man: Ты на месяц?

Александр Георгиев: На двадцать семь дней. Двадцать пятого августа уже буду в Одессе.

Big Big Man: А что с Богдановой? Не думай, что я весь месяц пасти буду. У меня как бы свои планы. Хватает возни, когда Чара за своих мелких просит.

Александр Георгиев: Да похрен. Забудь.

Ну да, не хочу, чтобы этот кишкомот знал, что мне о каждом ее шаге будут докладывать специально обученные люди. Пусть думает, что я перегорел.

Big Big Man: Ты что, мамочке телефон сдал?

Big Big Man: Доброго, Людмила Владимировна! Можно, пожалуйста, вернуть на связь вашего долбоеба?

Александр Георгиев: Ха-ха. Охуеть, как смешно.

Александр Георгиев: Гондонище.

Big Big Man: Не, ну с чего вдруг у тебя мозги на место встали? Ты ее выебал? Когда успел?

Долго думаю, что ответить. Ведь вся правда в том, что если бы я с ней переспал, точно бы сейчас никуда не летел. Но не признаваться же в подобном Шатохину. Он бы наверняка предложил мне вызвать карету скорой психоневрологической помощи.

Александр Георгиев: Закроем тему. С Богдановой точка.

Big Big Man: Лады. Но, честно, выглядит как голимый пиздеж. Соррян. Прикидывайся лучше.

На это отправляю ему фак.

Big Big Man: Ага. Понял. Тебе не меньший раскат.

Big Big Man: В общем, вещи не-твоей-Богдановой из деревни забрал. Ей на работу закинул. Сказал звонить, когда заскучает. Теперь-то можно, раз у тебя точка…

Александр Георгиев: Падла.

Александр Георгиев: Только попробуй ее тронуть! Я тебе не только яйца вырву… На хрен, все!

Big Big Man: У тебя мобильник, что ли, упал? Или это реально твой распухший хуй мне сейчас пишет?

Александр Георгиев: Не беси меня, блядь. Мы на взлетную вышли. Не могу больше трепаться.

Big Big Man: Я бы решил, что ты там сейчас ссышь, если бы не знал, что ты, рыло, даже спать при взлете не стремаешься.

Александр Георгиев: Вернусь – грохну тебя.

Big Big Man: Насчет Сони, с которой точка, ха-ха… Не трону я ее. Не плачь. У нее на меня вообще по нулям. Будь спокоен, принц. Мягкой посадки! И до хуя кайфа с гречанками, или кого там поймаешь… Хотя ты никого не заслуживаешь.

Александр Георгиев: Адьёс.

В самолете как натягиваю на голову наушники, так и не снимаю их даже по прибытию на виллу. Никого не удивляю, конечно. Никогда особо общительным не был. Отец спокойно переключается на наших болгарских родственников – двух своих братьев с их женами и детьми. А вот матери «тонко» троллить родню быстро надоедает, и она, естественно, сутками доебывает меня.

– Хорошо, что ты одумался и не потащил эту девицу с нами, – в очередной раз подлавливает без заткнутых ушей.

У нее, мать вашу, какая-то специальная тактика подчеркивать и возвышать абсолютно любые «мои успехи». В детстве мне это пиздец как льстило. Но, сука, я уже давно не ребенок. Сейчас я прекрасно понимаю, с какой целью она это вытворяет. Не потому что я такой уж молодец, а тупо затем, чтобы поддерживать мою нездоровую зависимость от похвалы и ее архиважного, блядь, одобрения.

– Я не одумался. Соня работает, поэтому не могла поехать с нами. Сколько тебе еще повторить? – мрачно отражаю, не задерживая взгляда на недовольном лице матери.

Тычу пальцами в кофемашину и одновременно проверяю мобилу.

Какого хера она мне не пишет?

– Пора взрослеть, сынок. Становиться ответственным. Думать о семье. Ближе нас с отцом у тебя никогда никого не будет.

Этот баян я оставляю без комментариев. Забираю свой кофе и спокойно выхожу из кухни.

На самом деле я, конечно же, не звал Богданову с собой. Не сказал ей даже, куда и на сколько лечу. Просто перед предками прикрыл разлуку ее занятостью. Себя же пытался убедить, что настоящие отношения мне по-прежнему на хуй не нужны. Типа и сексом меня туда никогда не заманить.

Хотя в этом плане у меня уже нарисовываются конкретные проблемы.

Отдаю себе отчет, что, несмотря на свою критическую недоебанность, необоснованно отказываюсь от траха. В клубах, где мы с двоюродными братьями проводим вечера, возможностей предостаточно. Никого уламывать не надо. Бухие телки сами вешаются. Еби – не хочу.

Да вот… Как раз-таки не хочу.

И суть не в том, что перед матерью серьезность своего «выбора» продавливаю. Просто не вставляет ни одна. Член дубеет, когда по Богдановой сопли гоняю – тут, блядь, трафик исправно на километры пашет. А когда назревает реальный шанс натянуть киску, какое-то внутреннее сопротивление перебивает похоть.

Сначала меня тошнит от того, что я пытаюсь разорвать зажавшие меня тиски и пойти на половой контакт. А пару минут спустя уже от того, что я, блядь, не могу это сделать. Тревога после этого настолько сильная, что я помышляю о том, чтобы обратиться к какому-то мозгоправу.

Один из двоюродных братьев в этом году приехал с женой. И не с племенной кобылой, как хотят подсунуть мне. Слепой бы увидел, что Златка – его собственный выбор. Большую часть времени они тусят вдвоем. Их толком не видно. Но когда видно… Я ловлю себя на том, что вроде как завидую.

Хрен знает, что это за дичь…

Палата.

Если бы мне удалось уломать Соню «работать» на выезде, на что, безусловно, не маячило никаких шансов, то это бы, в конце концов, обернулось полным трешем. За двадцать семь дней я ведь определенно сорвался бы... И когда бы я решился ее трахнуть, это услышал бы не просто весь наш ебуче-интеллигентный дом, но и чертов Миконос целиком. Потому что это была бы самая настоящая экзотика – африканское сафари посреди цивилизованного европейского курорта. Бесценные кадры.

Чертова Богданова!

Как же бесит, что она мне даже не пишет. Я, вспоминая о ней, сутками насилую весь свой организм. Она же… Такое чувство, будто ей реально похрен, что я уехал.

Срываюсь. Цветы отправляю.

В ответ получаю одну короткую отмашку.

Сонечка Солнышко: Спасибо!

И это все? Лучше бы вообще ни черта не писала.

Еще помню, как она отдала один из моих подарков своей подружке, но, блядь, лезу на сайт Картье и выбираю там браслет со странным названием «Love». Я, конечно, в курсе чертового перевода, просто не понимаю, к чему оно там… Цепочка и два крупных литых сцепленных между собой кольца на ней – это красиво. Это узнаваемо. Это роскошно. На этом все.

Однако…

Этот мой выебон у Сони вообще никакой реакции не вызывает. Абсолютно. Хоть бы свое гребаное «спасибо» накидала. Но нет. Она не пишет ничего. День, второй, третий… Ни хрена. Хотел бы думать, что проблемы с доставкой. Но в отчете, который приходит мне на мыло, все черным по белому, блядь: «Получено».

Зато мама, очевидно, с ума сходит.

– Это перебор, – заявляет с утра пораньше, сдавая себя с потрохами. Следит. – Ты же не станешь так каждую вторую баловать? По существу Соня тебе никто. Ваш статус как пары – чистая блажь. Она даже не невеста, – одним лишь этим холодным назидательным тоном скручивает мой желудок в неуемном желании блевать. – Давай же смотреть правде в глаза, сынок. Соня – обычная девочка. Такая же, как и все остальные. В твоей жизни не первая и не последняя…

– Она – первая настоящая, – жестко перебиваю и резко подрываюсь со стула. – Я возвращаюсь в Одессу, – объявляю прежде, чем понимаю, что вообще, блядь, творю.

– Ты… – теряется следом за мной мать.

В глазах – глобальное потрясение.

Кто-то умер? Может быть, я?

– Ты не можешь сейчас лететь домой. У нас отпуск и…

– Кто, интересно, меня остановит? – толкаю с ухмылкой.

Отрицаю, конечно, что подъем за грудиной – что-то позитивное. Это че угодно, мать вашу, но не радость от того, что скоро увижу Богданову. Я же не настолько увяз.

Не настолько…

– Саша, – голос матери суровый как никогда, но мне глубоко похер. – Не предавай из-за какой-то пигалицы семью. Будь мужчиной.

– По последнему – отцу расскажи, – бросаю и ухожу.

Не утруждаясь проверкой рейсов, быстро сваливаю все свое барахло в чемоданы и под финальное бухтение предков направляюсь на выход из дома.

– Я заблокирую твой счет, – опускается до самых низменных угроз отец.

– К счастью, в моем распоряжении есть и собственный, – вываливаю так же безапелляционно.

На личное бабло в Картье я, конечно, особо не разгонюсь, но на нормальную комфортную жизнь хватит. Начну с этого месяца брать по гейму[1] на пару проектов больше, так и вообще разницы не почувствую.

В горле на нервах пересыхает.

Рисуюсь, безусловно. Тех денег, к которым на родительском обеспечении привык, мне не заработать. Я это понимаю, и в груди волей-неволей сухой жар расползается.

– Оставь его, – тормозит неожиданно отца мать. И голосом, будто у нее скрепы внутри, выписывает разрешение, которого я не собирался дожидаться: – Пусть возвращается.

С чего вдруг такая милость, я даже не пытаюсь понять. Мне откровенно похуй. Я рвусь в Одессу как одержимый. В аэропорту, когда выясняю, что рейса в родной город сегодня нет, в лепешку расшибаюсь, чтобы успеть на Кишинев.

Четыре часа в эконом-классе. И еще три – на не самом фешенебельном трансфере через границу Молдова-Украина. Я, сука, сам от себя в ахере.

Никому не сообщаю, что вернулся. Даже Шатохину. Заезжаю домой, чтобы сбросить груз в виде багажа, принять душ и прибарахлиться. С Миконоса же как первомайский дятел летел: в шортах и в сланцах. Никогда такого со мной не было, клянусь. Хорошо, что никто из своих не засек. Собственно, поэтому и не просил Тоху встретить.

Пока еду к Богдановой, выдумываю сотни разных оправданий своему поведению. Но никак не хочу признавать истину.

Всего десять дней ее не видел.

Блядь… Целых десять дней!

Как же я хочу ее поцеловать! Сука, это совершенно точно клиника. Без вариантов.

Вот не надо было пробовать. Не надо было ее целовать! Если бы не вкусил этот сладкий яд, переборол бы все. Определенно бы справился.

А теперь что?!

Столько всего в мыслях накручиваю, а когда, наконец, добираюсь до конечного пункта назначения, все здравое из башни на хрен выносит. Опасаясь, что Богданова не выйдет, звонить не берусь. Да и нет у меня сейчас никакого терпения, чтобы сидеть и слушать гудки.

В подъезд проскакиваю следом за смутно знакомой преподшей. Она еще, не рассмотрев меня, взвизгивает, будто я маньяк какой-то. По роже – а верняк, по взгляду – похож стопудово. Но милфа умудряется оценить все, что ниже, и, видимо, решает, что я все же слишком крут, чтобы гоняться по подъездам за телками.

Блядь, хорошо все-таки, что я со сланцев успел выпрыгнуть.

– Добрый вечер, – выдает преподаватель приглушенно, не переставая жаться к стенке.

На миг откатываю к своему обычному надменному выражению лица, чтобы дать ей понимание: даже если она вдруг не против, ебаться здесь – ниже моего достоинства.

– Добрый вечер, – давлю мрачно. – Я к Богдановой.

– Четвертый этаж…

– Знаю.

Уронив свое долбанутое достоинство обратно, стремительно взлетаю наверх.

Протарабанив кулаком в дверь, с опозданием соображаю, что надо было, наверное, хотя бы веник какой-то прихватить. Явился без ничего, получается.

Сука… Ослина.

Теперь как? Наглостью, что ли, брать?

Сука… Слышу шаги, и сердце бешено разгоняется. За десять дней отвык от этой ебучей хероты. Думал, потихоньку отпускает.

Сука… Стоял бы я здесь после всех этих долбанутых переправ, если бы отпускало!

Оглушающие щелчки замков. Ослепляющий свет. Дезориентирующий выброс эмоций.

И… Она.

Едва ее вижу, в груди адский замес стартует.

[1] Здесь: гейм – геймдизайн, как процесс создания формы и содержания игрового процесса разрабатываемой игры.