Люби меня

15

Да, я хочу тебя,

но в этом нет моей вины, ясно?

© Александр Георгиев

Сонечка Солнышко: Почему ты молчишь? Неужели до сих пор не прочитал? Второй час ночи. Я скоро спать пойду, а то утром на работу не проснусь.

Присланных ею строчек около тридцати. Чуть больше, чем в предыдущие дни. Но дело не в количестве. Я, конечно, в состоянии осилить этот объем. Вот только ощущения, которые внезапно охватывают тело, контузят своей дикостью.

В проклятом отрывке описывается поцелуй.

Тут ничего удивительного. Соня постоянно присылает гребаные поцелуи. На этом факте я предпочитаю внимание не акцентировать. Не думаю, что тут какой-то намек содержится.

Блядь… Конечно же, содержится.

Однако я его успешно игнорирую. Невозмутимо продираюсь сквозь зашкаливающую приторность бабских эмоций. Судя по тексту, во время этого примитивного слюнообмена, телок прям оргазмический восторг рвет. В стремлении постигнуть высоту этого полета у меня не раз вскипал мозг. До розового пара из ушей. Но так я и не понял, почему этому действию придают столь важное значение.

Сейчас что-то меняется.

В этот раз повествование идет от лица мужчины. Точнее, перенасыщенного гормонами пацана. То, что он делает с девчонкой, на которой, очевидно, тронулся, разве что с натяжкой поцелуем можно назвать. Мысли – порочные. Действия – животные. Эмоции – бешеные. Он зализывает, засасывает и трахает ее рот языком, будто одержимый демонами порока. И при всем при этом хрипит о какой-то любви. Буквально орет об этом, когда девчонка пугается и пытается его отпихнуть. Горланит, пока она не затихает. А после шепчет ей такую злоебучую чухню – попросту лютый кринж. Впрочем, самку явно вставляет. Она ему охотно поддается. И когда их рты снова сталкиваются, у пацаненка случается настоящий внутренний подрыв. Бомбит его так, будто вся эта слюнявая херота по восприятию намного круче секса.

Я не могу осознать, как так происходит, но в какой-то момент его мысли, эмоции и ощущения сливаются с моими. У меня ускоряется сердцебиение, разогревается кровь, шкалит пульс и учащается дыхание.

Я возбуждаюсь.

От долбанутой книжки. От чьих-то грязных сосаний. От незнакомых мне и, вероятнее всего, выдуманных каким-то двинутым человеком эмоций.

Я понимаю – завестись от порно. Это естественно. Но чехарда с сопливой бабской книжонкой и блядскими поцелуями… Когда встает на такое, это ощущается чем-то запретным, противозаконным и адски постыдным.

Сонечка Солнышко: Ладно, я спать. Доброй ночи!

Получив это сообщение, я резко выхожу из ступора. В спешке дергаюсь и роняю телефон. Рожа горит от запредельного дискомфорта, который так жестко проживает мой организм. Но я подхватываю мобильник и, забив на все свои реакции, быстро строчу ответ для Богдановой.

Александр Георгиев: Подожди, не засыпай. Сейчас напишу, что думаю. Просто мне надо проблеваться, прежде чем я смогу это обсуждать.

Кого я пытаюсь наебать? Ни о какой тошноте речи быть не может. Что мне действительно хочется сделать, так это достать член и подрочить. Порно-Соня при этом должна мне что-то писать.

Сука… Это было бы уж слишком ненормально.

Поэтому я тянусь к сигаретам и, подкуривая, пытаюсь взять свое ебучее нутро под контроль. Взгляд, в надежде зацепиться за что-то нейтральное, смазанно скользит по горящим окнам соседней высотки. И сразу же падает обратно на экран мобилы.

Александр Георгиев: Лютый бред. Пацан – пациент дурки. Ну или просто тупой пиздострадатель.

Набиваю резче, чем должен. Стрем в том, что у меня пальцы дрожат. Да, блядь, всего потряхивает, будто ширка какая-то выходит.

Сонечка Солнышко: Это очень грубо.

Вашу мать… Она же не пошлет меня?

Сука… Колотун усиливается.

Александр Георгиев: Не сдержался.

Думаю, думаю, думаю… Набираю, стираю и снова набираю.

И все же зажмуриваюсь и отправляю.

Александр Георгиев: Соррян.

Обжигаю пальцы, пока дожидаюсь ответа. И по сути даже не замечаю этого. Боль отрезвляет ненадолго, заставляя отвлечься лишь на то, чтобы швырнуть тлеющий окурок за перила балкона.

Сонечка Солнышко: Он не тупой, а милый. Тебе бы тоже не помешало научиться милым глупостям. Ну, чтобы у людей, перед которыми мы играем пару, не возникало сомнений насчет нас.

Что, блядь?

Стоит допустить подобное хотя бы мысленно, дурно становится.

Александр Георгиев: Это вряд ли.

Сука…

Александр Георгиев: Точно нет. Вести себя как клоун в мои планы не входит.

Сонечка Солнышко: Ну и зря…

После этого сообщения мой телефон затихает.

Что еще за «зря»? Что за троеточие? Куда она пропала?

Я должен оставить Богданову в покое. Но я, как тот самый пиздострадатель, не могу этого сделать.

Александр Георгиев: Ты же в постели, да? Пришли фотку.

Что это? Какого хрена я творю?

Нервно выбиваю новую сигарету из пачки. Пока подкуриваю, карандаш напротив Сониной аватарки приходит в движение. С замиранием смотрю на ее чистую улыбку и вдруг с опозданием догоняю, насколько меня в принципе удивляет то, что она читает. Это очень далеко от тех радужных единорогов, которых она присылала мне вначале. От тех меня реально тошнило. Сейчас же… Я думаю, что этот текст не похож на обычный любовный роман. Целуя «трепещущую» самку, пацан успевает описать свой член и насколько у него на нее задубел.

Вашу мать…

Соню привлекает эротика?

Едва меня сражает эта мысль, прилетает фотка. И я, дыша, будто хаски в упряжке, касаюсь ее пальцем, чтобы увеличить. На этом, черт возьми, не останавливаюсь. Растягивая, изучаю в мельчайших подробностях. И ладно бы это была обнаженка. Но нет. Вся странность в том, что столь пристально я разглядываю девчонку в нелепой пижаме с подсолнухами.

Глаза, губы, шею, волосы, плечи, грудь… Инспектирую, словно маньяк.

Александр Георгиев: Ты любишь эротику? Скинь, что там после обсасывания было. Он ее трахнул?

Набиваю это, прежде чем соображаю, что вообще делаю. Мгновение спустя ощущаю себя критически обдолбанным психопатом. Снова похоть накрывает. Все, о чем я могу думать: куда бы улетела чертова пижама Богдановой, окажись я сейчас рядом с ней.

Сонечка Солнышко: Он ее любил.

Что за ответ? Вообще ни хрена не раскрыла.

Александр Георгиев: Скидываешь дальше?

Сонечка Солнышко: Нет. Извини. Мне правда пора спать. Пока)

На это я не отвечаю. Никогда с ней не прощаюсь. Если завтра или послезавтра планируешь увидеться с человеком, в таких прощаниях нет никакого веса. Смысл есть только тогда, когда разлучаешься навсегда.

Общение с Богдановой – мой самый мощный триггер. Вроде как без этого обычно удается восстановить самообладание практически полностью. Сейчас ведь не надо париться, где она и с кем. Я точно знаю, что она дома. Мне не из-за чего беситься и ревновать. Но сегодня в игру вступает новая херня: остаток ночи я верчу в голове инфу о том, что для Сони, оказывается, приемлемо читать эротику.

Вот тебе и святая, блядь, непорочность.

«Он ее любил…»

Ну да, конечно. Все пиздострадальцы так говорят, лишь бы всунуть в итоге свой член в то место, по которому они так страдают. А еще они походу целуются… Что первое, что второе – полнейший зашквар.

«Моя Богданова не должна думать о каких-то чужих членах! Пусть это даже член персонажа. Блядь… Блядь… Не хочу!» – ловлю себя на абсолютно неадекватных мыслях.

Что еще там описывают? Нельзя ей такое читать! Я запрещаю.

***

На следующий день у стариков очередное светское сборище, на которое я, что уже становится привычным, притаскиваю Соню.

– А это что за песня? – спохватывается она в какой-то момент.

Я прекращаю цедить шампанское, прислушиваюсь, но исполнителя так и не определяю.

– Не знаю. Шазамни.

– Точно.

Цепляюсь взглядом за телефон, который дарил, и вспоминаю, что незаметно истекло больше двух недель из договорного месяца.

Что, если я захочу пролонгировать? Что, если Соня откажется?

Не то чтобы я настолько зациклен. Не то чтобы она – все, что я хочу. Не то чтобы я реально что-то от этих встреч получаю.

Но…

Мне нравится, как Богданова держится рядом со мной. Несмотря на то, насколько холодно я себя с ней веду, она никогда не унывает. Ее не заботят ни мое настроение, ни мрачные взгляды моей матери, ни любое другое далеко не всегда приятное внимание со стороны.

Соня много болтает. Ей всегда есть что сказать. И при этом, как бы я не прикидывался раздраженным, она никогда не ощущается душной.

Мне неожиданно нравится ее слушать. Даже если я не сразу улавливаю суть ее болтовни. Мне нравится то, как она чувствует этот паскудный мир. Мне нравятся слова, которые она использует, чтобы описывать свои эмоции. Мне нравится ее голос. Мне нравится ее смех.

И…

Мне, безусловно, нравится, как она выглядит.

Что бы на ней не было одето. Похрен на очевидную убогость нарядов. С ней моя предвзятость дает сбой. Вся правда в том, что эти тряпки ее не дешевят. Даже в самом стремном прикиде она остается самой красивой девушкой, которую я когда-либо встречал.

Я держу себя в руках. Пока определяюсь со своими желаниями, не пристаю к ней. Но напряжение между нами все равно растет. На это я повлиять не в силах. Со всеми эмоциями не справляюсь. А Соня… Она отзывается на каждый мой взгляд.

По дороге домой почти шагаю за черту. В какой-то момент нагло скидываю ладонь с рычага коробки передач Богдановой на колено. Она резко вздрагивает. Чувствую, как по гладкой коже расползаются мурашки. И на инстинктах скольжу выше, под ткань платья.

Только вот Соня тотчас перехватывает мою руку. Жду, что, разразившись тирадой, сердито отпихнет. Но вместо этого она вдруг переплетает наши пальцы.

Что еще за муть?

Меня накрывает такой волной эмоций, будто я все же добрался до ее киски. Просто от того, как она сжимают мою ладонь, размазывает, словно жалкого сопляка. По всему телу жар несется. Слизистые пересыхают настолько, что я нормально функционировать не способен.

С трудом сглатываю и грубо вырываю руку.

Она наверняка обижается. Перестает тарахтеть и демонстративно отворачивается к окну. Я тоже молчу, давая понять, что на хрен не намерен подобному потакать.

На этот раз у подъезда не прощается и Соня.

Ну и отлично. Давно бесила ее эта привычка.

В целом, в тот вечер все крайне странно развивается. Я уезжаю на встречу с Тохой. Но уже по дороге в бар набиваю Богдановой сообщение.

Александр Георгиев: Так ты читаешь про секс?

Будто сам уже не понял, что в ее романах с чертовых поцелуев все только начинается.

С поцелуев все только начинается… Все начинается с поцелуев…

Сонечка Солнышко: Я читаю про любовь. А есть ли в книжке секс, меня не заботит.

Я не нахожу, что ей ответить. Не могу же я в самом деле запретить ей это читать.

Пока доезжаю до бара, Соня присылает очередной кусок текста. И меня вдруг такой ураган раздирает, что я выдаю совершенно незапланированную дичь.

Александр Георгиев: Подзаебала эта тема. Оставь меня хоть на вечер в покое.

Будто это она настаивала на общении! Клянусь, я сам, блядь, себя не понимаю. Не знаю, что с этим делать. Едва мне только кажется, будто я что-то там взял под контроль, накрывает снова.

Соня прочитывает мою эсэмэску. И больше ни слова не пишет. Даже долбоебучего «Пока».

К черту. К лучшему.

Только вот стартуя с бухлом, я еще не подозреваю, что по пьяной лавочке обостряются все желания, а пресловутая гордость где-то теряется.

Едва Тоха отходит, записываю Соньке тупейшую голосовуху.

Александр Георгиев: Можешь, блядь, хотя бы немного приглушить свою красоту? Я считаю, что быть настолько охуенной – на хрен недопустимо! Или ты специально такая? Специально! Ты, мать твою, не непорочная! На самом деле ты – чистый порок! Да, я хочу тебя, но в этом нет моей вины, ясно? Твой косяк. Ты слишком красивая. Охуенная! Сука… Я пропал.

Отправляю и сразу же догоняю, что надо удалить эту хероту. Но именно в этот момент мобильник вырубается. Выхожу из бара лишь затем, чтобы сесть в машину и зарядить, как вдруг… Непонятно каким макаром рядом с домом Богдановой оказываюсь.

– Спустись, – все, что говорю, когда она, наконец, принимает мой гребаный звонок.

– Ты пьян, что ли? Пьян. Я еще по голосовому поняла. Поэтому и не ответила. Зачем ты приехал? Не хочу тебя таким видеть! Кроме того, на улице дождь, ты, вообще, в курсе? Езжай домой.

Всю эту сбивчивую трескотню я слушаю молча. Пока Сонькин голос не обрывается, только дышу в динамик, словно маньяк в период буйства.

– Спустись, – и отрубаю мобильник.

Она спускается. Но из подъезда не выходит. Вижу ее через стеклянную дверь, когда дворник смахивает с лобовухи воду. Соня жестом требует, чтобы я уезжал. Да, ливень реально лупит о землю, будто готовит апокалипсис, и она, конечно же, не собирается ради меня мокнуть.

А я… Выбираюсь из машины и валю сквозь дождевые потоки к подъезду. Задыхаюсь, словно пораженный молнией, когда Соня толкает дверь и бросается мне навстречу.

– Ты сошел с ума?! – выкрикивает на эмоциях, едва застываем друг против друга.

– Да… – хриплю я, вглядываясь в ее мокрое лицо с каким-то неясным мне самому отчаянием. – Да, я сошел с ума.