Люби меня

45

Он ведь мое небо…

© Соня Богданова

Едва за Сашей захлопывается дверь, Людмила Владимировна меняется в лице. В крупных потемневших глазах, в поджатых, необычайно твердых для женщины губах, в каждой грубоватой черточке ее, прошу прощения, разъяренной физиономии читается одна сплошная ненависть.

Она прет на меня как танк. А я застываю, будто парализованная.

Даже если бы Людмила Владимировна реально сбила меня с ног и прокатилась вдоль моего тела металлическими гусеницами, я бы не смогла выказать сопротивления.

Благо, на расстоянии примерно полметра она притормаживает. Схватив меня за локоть, сжимает с такой силой, словно намерена поднять и вышвырнуть на улицу через окно. Впивается в мое пылающее лицо въедливым и выжигающим, подобно кислоте, взглядом.

По комплекции мать моего парня многим больше меня. Ростом точно не ниже Сашки. Ведь на нее он как раз и похож. Только вот ни эта схожесть, ни ее силовое преимущество не приводят меня сейчас в восторг.

Я, безусловно, в ужасе.

Еще до того как Людмила Владимировна начинает говорить. А уж потом…

– Богданова София Анатольевна, – высекает сухим жестким тоном. – Я долго терпела. Сказать по правде, ждала, что эти токсичные отношения, в которых ты, пустоголовая нищебродка, травишь моего сына своей социальной безответственностью и половой распущенностью, со временем разваляться сами по себе, – каждое слово, будто безжалостные удары хлыста, наносимые с отличительной хладнокровностью и поражающей жестокостью. Я не могла бы отразить их, даже если бы Людмила Владимировна, предоставив мне такую возможность, вдруг замолчала. Да и она продолжает: – Ты оказалась хитрее, чем я изначально думала. Почувствовав беспрецедентную выгоду, вцепилась в моего сына изо всех своих жалких силенок. Чего ты, безнравственная дрянь, добиваешься? Что тебе надо? Мало денег из него накачала? Так я готова добавить. Сколько тебе, блядская ты вертихвостка, нужно, чтобы оставить моего сына в покое и перестать наконец-то сосать из него материальные и духовные ресурсы? Сколько?! Я хочу, чтобы ты исчезла из этого города. Я готова дать тебе много денег. Очень много. Пять, десять, двадцать тысяч долларов… Тридцать! Говори, сколько тебе нужно, чтобы исчезнуть из Одессы навсегда.

– Как вы смеете? – выпаливаю я, едва ко мне возвращается дар речи. Из-за шока в голове, к сожалению, полный хаос. Я не могу подумать, что было бы правильно. Говорю исключительно на эмоциях, которые бомбят внутри с такой яростью, что ребра трещат. – При чем здесь деньги?! Я люблю вашего сына! Никакие тысячи, никакие оскорбления и никакие угрозы не заставят меня бросить его и уехать!

– Что именно ты в нем любишь я, к своему огромному сожалению, и видела, и слышала, – хмыкает Людмила Владимировна, заставляя меня снова задыхаться от стыда и унижения. – Как только община такую шлюху вырастила – удивительно, – заключает, впрочем, совершенно спокойно. Никакого изумления не выказывает. – Неудивительно то, что твоя фальшивая чистота ослепила моего сына. Мужчины перед вот этим сочетанием невинности и порока крайне слабы. Ты прекрасно играешь, куколка. Но лично я этот паталогический разврат больше терпеть не намерена. Найди себе другой член. С деньгами это будет еще легче. Не пропадаешь. Будешь умницей, я тебе даже помогу на новом месте устроиться. ВУЗ, жилье, нужные связи – все. В любом городе страны. Чувствуешь вес?

Меня эти ядовитые копья уже попросту насквозь пронизывают.

– Да что вы такое говорите?! – выкрикиваю, забывая о том, что Сашиной маме нельзя нервничать. Не могу об этом думать тогда, когда она разодрала мне всю грудь. – Вы обо мне ничего не знаете. Вы не знаете меня!

Вспышка моей боли не вызывает у Людмилы Владимировны ни единой эмоции.

– Бестолковая девчонка. Для Саши ты просто подстилка. Со мной же тебе ни ума, ни сил не хватит тягаться, – бьет словами так же уверенно. – Я знаю о тебе все. Абсолютно. От рождения до сегодняшнего дня. А вот ты, блаженная ты идиотка, не имеешь представления, с кем связалась. Не пойдешь навстречу, я тебя размажу. Ты у меня, если не уедешь из города, либо в дурку, либо за решетку загремишь. Сейчас я настроена очень и очень серьезно. Лучше тебе понять это и воспользоваться моим первым предложением. Прекрати разрушать нашу семью.

Меня начинает трясти. Не только от обиды. Ко всем моим сумасшедшим эмоциям примешивается настоящее чувство страха. Понимаю, что Людмила Владимировна банально запугивает, но звучит она при этом настолько убедительно, что невольно веришь каждому, мать ее, слову.

– Никаким предложением я пользоваться не буду! И с вами… больше не желаю разговаривать, – резко выдергиваю из ее грубых лап руку. Она, естественно, не отпускает сразу, но и я не сдаюсь. Плевать на то, что Сашина мама в прямом смысле расцарапывает мне кожу. Вырываюсь и отхожу в сторону. – Когда-нибудь вы поймете, что были неправы. Надеюсь, это осознание причинит вам хотя бы малую часть той боли, что вы сейчас абсолютно незаслуженно доставили мне. Прошу прощения за то, что вы сегодня увидели, и за то, что я сама по себе вам так неудобна. Но лично я вас никогда не прощу. Все, что вы сказали, просто бесчеловечно.

Разворачиваюсь и ухожу в ванную.

Лишь прислонившись к запертой на замок двери, позволяю себе заплакать. Тихо, практически беззвучно. Но очень-очень горько.

Я хоть и воспитывалась чересчур строгой матерью, с подобной жестокостью в своей жизни не сталкивалась. Ни одна пощечина, ни одно злое слово, ни одно маниакальное наказание не сравнится. Людмила Владимировна разорвала меня на кусочки.

Не знаю, что с этим делать.

Не знаю… Не знаю… Не знаю…

Он ведь мое небо… Господи, да весь мой мир!

Должна признать, как-то так случилось, что Сашины чувства стали важнее моих собственных. Я не могу пожаловаться ему на мать. Ее ведь он тоже любит. Он беспокоится о ее здоровье. Не хочу, чтобы злился и ругался с ней из-за меня. Если вдруг новый приступ случится, ни я, ни он себе этого не простим.

Может, у нее непорядок с головой?! Мало ли, какие сосуды там во время микроинсульта лопались… С виду здоровая, а сама – двинутая?

Боже, что я такое думаю? Как не стыдно!

Просто не осталось стыда. Слишком больно эта женщина мне сделала.

Из-за двери начинают доноситься голоса. Один – родной, второй – ненавистный… Я беру себя в руки. Умываюсь яростно. Решительно смотрюсь в зеркало. Стискиваю кулаки. Приказываю телу остановить дрожь.

Обещаю себе, что не поддамся на манипуляции Людмилы Владимировны. Не позволю себе расстраиваться. Больше ни минуты. Пусть эта стерва думает, что ее травмированному мозгу угодно. Мне всегда было плевать на мнение посторонних людей. Что ж, она не станет исключением. В конце концов, общаться с ней Саша меня не заставляет. Теперь понимаю, что держать меня подальше от семьи – разумное решение со стороны Георгиева. Он пришел к нему, как только наши отношения стали настоящими. Потому что нет больше цели – насолить родителям. Теперь он меня оберегает. И я с благодарностью позволю ему делать это дальше.

– Сань, – окликаю нежно и якобы беззаботно.

Кто бы только знал, чего мне эта легкость стоит!

– Куда-то собралась? – оценивает Сашка мой внешний вид.

Я улыбаюсь и, минуя застывшую рядом с ним мать, обнимаю его. Кажется, она слегка офигела. Прищурилась-то как… Гадюка! И ей ухмылочку дарю. Все равно ведь отношение ко мне не изменит.

– Саш, мне тут Лиза звонила, – опираюсь на правду, но по факту просто рвусь сбежать. Ненадолго, конечно. Успокоиться нужно. – В общем, Лиза хочет заехать домой за какими-то вещами. Помогу ей собрать. Да и поболтаем. Соскучилась по ней. Расспрошу, не обижают ли ее в доме Чарушина… – лазерные прицелы на будущую свекровь. – Ну и… Все такое.

– Настолько серьезно? – выплевывает эта мегера нейтральным тоном. – Твоя сестра уже живет у Чарушиных? – спрашивает и вдруг, покачивая головой, смеется. – Господи… Вот это девки!

– Мам, – тотчас одергивает Сашка.

– Да я же так… Удивилась, – притискивает к груди ладонь. – Все понятно, конечно. Татьяна в принципе бесхарактерная, а Артему не до сына сейчас. Вернулись из онкодиспансера, как с того света… И нате вам – неждачник.

– Мам, – повторяет Саша жестче.

Наконец, она, взмахнув рукой, затыкается. Я же с огромным трудом молчу. За себя как за себя, а вот за сестру… Готова вцепиться этой женщине в лицо. Если бы не Саня, точно бы не сдержалась.

Слава Богу, в этот самый момент пиликает мой мобильный.

– Такси подъехало, – извещаю я.

– Зачем ты вызвала такси? – хмурится Сашка. – Я сам тебя отвезу.

– А как же я? – тут же вставляет его мать.

– А как же мама? – повторяю с натянутой улыбкой я. Очень горько на душе в этот момент становится, но я, конечно, скрываю. – Отвезешь мамулю, Сань. И заберешь меня. А туда я как-то сама.

Сашка очень недоволен таким раскладом. Не возражает только потому, что Людмила Владимировна, едва я отхожу, вцепляется ему в руку, будто бы у нее голова закружилась. Хотя, возможно, и правда ослабла. Я просто предвзято к ней отношусь.

Господи, надеюсь, я не заставила ее слишком сильно нервничать.

Не хватало только, чтобы ей реально плохо стало…

Не дай Бог!

В общем, сбегаю я беспрепятственно. Но дома меня ждет новый виток конца света. Только я захожу в квартиру, без каких-либо предпосылок заявляется моя собственная мать. А ее я, на минуточку, не видела с тех самых пор, как в феврале ушли мы с Лизой из дома.

Она в истерике. Жалуется на парня сестры. Оказывается, тот приходил к ним и едва ее не придушил. От Чарушина неожиданно, конечно. Но винить его не могу. Сто процентов, причины были вескими.

– И? Что ты от меня хочешь? – выпаливаю раздраженно. – Чем я могу помочь?

– Поговори с Лизой… Она должна меня простить!

– Никто тебе ничего не должен.

Только я втрамбовываю это матери, на пороге кухни появляется сама Лиза.

– За что простить, мам? – чеканит она необычайно резким тоном. – За то, что ты воспользовалась моим беспомощным состоянием, чтобы убить моего ребенка?

Сначала я теряюсь. Но… Слово за слово, и открывается такая кошмарная правда относительно того, что она сотворила с сестрой… С ее, сука, родной дочерью! Я снова впадаю в состояние безграничного ужаса.

Она убила своего внука… Она просто убила его?

– Боже… Боже… – выдыхаю урывками. Мой мир раскалывается и разлетается на осколки. Не справляясь с эмоциями, выплескиваю на маму весь развернувшийся внутри меня гнев: – Как ты могла?! Еще хватило наглости прийти сюда! Жалуется она… Да лучше бы Артем тебя реально придушил! Правильно бы сделал! Прибежала тут, когда деньгами запахло… Ты серьезно думаешь, что такое можно простить?! Конечно, думаешь… Потому что ты сама жестокая тварь! Вот ты кто! Убирайся!

Не успеваю закончить, как мама, скидывая маску жертвы, разражается проклятиями.

– Блядины неблагодарные! В долги нас загнали, опозорили… Еще и умничаете! Ишь, выросли! Тьфу! – плюет прямо нам под ноги. – Чтоб тебя Боженька недугом покарал! – горланит, тыча в меня пальцем. – А тебе… – сосредотачивает залитый злостью взгляд на сестре. – Чтоб никогда больше не понесла…

После этого Лиза буквально звереет. Хватает нашу мать за шкирку и тащит ее на выход.

– Убирайся! И никогда больше ни к Соне, ни ко мне не подходи, – высекает с ледяной яростью. – Сунешься, расскажу Чарушину. Свернет тебе шею, никто не узнает. Уж поверь, никакой Бог тебе не поможет.

Лиза бы никогда безосновательно не стала угрожать. Не в характере сестры это. Тут уже реально терпение закончилось. Никто не будет церемониться. Размажут ее Чарушины, как букашку, если сию секунду не исчезнет из нашей жизни. И мама это, наконец, понимает. Убегая, чуть дверь нам не вываливает. Вздыхаем и молча ее за ней закрываем.

Лиза сразу же уходит в ванную. А я обхватываю себя руками и снова пытаюсь успокоиться.

Что за день-то?!

Господи…

Меня всю колотит. Не могу унять эту дрожь. И когда вернувшаяся сестра принимается меня утешать, я, не сдержавшись, делюсь с ней стычкой, которая произошла между мной и Людмилой Владимировной.

– Представляю… – шепчет Лиза сочувственно. – Неприятно, конечно. И все же не смертельно. Думаю, Сашина мама отойдет от шока и поймет, что сама виновата в том, что застала вас.

– Ничего она не поймет, – выталкиваю и всхлипываю. – Слышала бы ты, что она мне наговорила! Похуже, чем эта недомать… Шлюхой меня назвала, нищебродкой, пустоголовой вертихвосткой, дрянью… Еще как-то… – откровенно рыдаю.

Мне просто нужно поделиться. С кем, как не с Лизой? Позволяю себе выплеснуть почти все, что беспокоит.

– Да, Сонь, подожди… – шепчет мне сестра. – Говорю же, она на эмоциях все это выдала. Пусть пройдет время. Все забудется и наладится. Ты у меня вон какая красивая. Светишься! Никто перед тобой не устоит. Даже Сашкина мама!

– Думаешь? – неуверенно улыбаюсь.

Слишком много боли сегодня вынесла. Позволяю себе сбежать в иллюзии. Укрыться там, чтобы не сойти с ума.

– Знаю, Сонь!

Обнимаю свою любимую сестренку и неожиданно смеюсь.

– Может, она увидела, какая я красивая, и позавидовала? – тарахчу, сама не понимая что. – Она такая, знаешь… На любителя! Высокая, крупная тетка. Сашка такой большой в нее, короче.

– Ну, неудивительно, – смеется следом за мной Лиза. – Прокурорша же!

И тут… Мое веселье обрывается. А все ложные надежды развеиваются.

– В смысле?

– А ты не знала? Родители Саши в прокураторе работают. Отец – главный прокурор Одессы. А мать – один из исполнительных, как я поняла со слов Артема.

– Хм… Саша мне никогда не говорил.

– Ну, может, тебе оно и не надо… Это я так… Вырвалось.

Я, конечно, слышала, как Даня называл Сашу прокурором, но… Боже, я всегда воспринимала это без особой смысловой нагрузки. Никогда не думала, что это может быть связано со статусом его семьи.

Знаю, что у них какой-то большой международный бизнес имеется. Думала, что достаток и влияние сугубо оттуда. А оно вон как оказывается, кроме всего прочего… Теперь понятно, почему Людмила Владимировна при разговоре со мной звучала так, словно зачитывала приговор.

Профдеформация, черт ее дери.

И эти ее угрозы… Дурка, решетка… Связи по другим городам страны…

Нет, это все не меняет дела.

Просто…

Почему Саша мне ничего не сказал?! Это очень странно.

Я в полной прострации от всех этих безумных новостей. Их слишком много на один день. А Лиза еще и о своей предстоящей свадьбе сообщает. Я, безусловно, счастлива за нее. Мечтала ведь о том, чтобы сестру любили. И вот она помирилась с Тёмой. Ее приняла его семья. Да не просто приняла… Что бы там не болтала Сашина мама, Чарушины рады за сына и уже полюбили Лизу. Они хотят большую шикарную свадьбу и просят, чтобы молодые жили в их доме всегда.

Блин, Чарушины настолько крутые, что Тёмыч, когда заезжает за Лизой, даже мне предлагает поехать с ними. Места, говорит, хватит всем. Я несколько в шоке. Но так рада за сестру. Ее не только Артем любит, она попала в прекрасную семью. Теперь точно будет счастлива, как того и заслуживает.

От идеи жить у Чарушиных я, конечно, отказываюсь. Заверяю, что не буду грустить. Но едва сестра с женихом уезжают, погружаюсь в тоску. Чтобы как-то отвлечься, убираюсь в опустевшей комнате Лизы. При этом с трудом сдерживаю слезы. Приходится закусывать губы.

Счастлива за нее… Конечно, счастлива.

Просто скучаю сильно.

Наверное, сегодня слишком много потрясений и эмоций перенесла. Уязвимая стала. Надо продышаться, и все само собой уляжется.

А мы ведь с Сашей сейчас тоже могли бы готовиться к свадьбе. Выбирали бы с Лизой вместе платья. Может быть, сделали бы одно торжество на двоих. Ой, как бы классно было!

Красиво, стильно и значимо.

Но…

Что-то пошло против Сашиных планов. А я даже не знаю, что. Хотя, чтобы догадаться, много ума не надо.

Александр Георгиев: Спускайся. Я внизу.

Смотрю на эту эсэмэску и как никогда сильно радуюсь. Есть что-то особенное в том, что он не спрашивает, а именно зовет. Сейчас для меня это равносильно: «Прыгай. Я поймаю».

Тонирую пудрой все предательские покраснения и подкрашиваю глаза. Не хочу, чтобы Сашка узнал, сколько я сегодня плакала.

Прихватываю кое-какие вещи и спускаюсь.

– Ты как? Нормально? – спрашивая, задерживает на мне взгляд.

Я только села. Не успела его поцеловать.

– Все супер!

Тянусь через консоль и прижимаюсь – губами, лицом, грудью.

– Мама тебе что-то говорила? – тот же внимательный взгляд.

И у меня жжет от перенапряжения нервы. До паленого мяса. До крови. До боли.

– Нет, – отмахиваюсь. – А что? Тебе говорила что-то?

В глазах снова скапливаются чертовы слезы. Но, слава Богу, удается их проморгать.

– Нет. Мне ничего не говорила, – отзывается Сашка. – Ты, если вдруг что, не стесняйся. Скажет что-то неприятное, сразу мне говори. Я ей вставлю мозги. Договорились?

– Угу… Договорились, – улыбаюсь уже искренне. Радуюсь, что он не только ее, но и меня от нее защитить готов. Хоть я и не собираюсь накалять отношения, это очень важно. – А сейчас куда? Покатаемся?

– Можно.

И мы едем, как обычно, на набережную. Ужинаем в уютном ресторанчике. А после долго гуляем у моря.

– Я не нравлюсь твоей маме, да? – осмеливаюсь все-таки в какой-то момент спросить.

– Ну да, не нравишься, – отвечает Сашка честно и несколько раздраженно. Последнее явно не мной спровоцировано. – И что? Мне похуй. Не ей решать, с кем мне быть.

– Дай Бог… – отзывается мое подсознание.

– Что?

Саня притормаживает и заставляет остановиться меня. Обнимая, проходится ладонями по спине до самых ягодиц. А потом обратно поднимается и замирает в районе лопаток.

– Если она начнет зарываться, я тебя сразу же изолирую.

– Мм-м… Это куда, интересно?

– Туда, где никто тебя не достанет.

– Я просто хочу быть с тобой, Саш… – выдыхаю, прижимаясь к нему лицом. – Всегда.

– Мы будем, – обещает он. – Будем всегда вместе, Сонь.

Скрепляем эту клятву поцелуем, как печатью. Ласкаем друг друга, пока не немеют губы. Учитывая холодный ветер, назавтра они у нас обоих потрескаются. Но это уж точно мелочи.

Доходим до конца набережной, поднимаемся по лестнице к парку и садимся на колесо обозрения. Открывающимся видом лишь вначале наслаждаемся. Потом снова отдаемся поцелуям. Я сижу на Сашке верхом и практически залезаю вместе с ним в его куртку. Греем друг друга, потому что погода уже давно не радует. Иногда под порывами промозглого ветра ощутимо дрожим. Но это не умаляет восторга, который переполняет наши влюбленные сердца.

– Я тебя до смерти, – рычит Саня, игриво покусывая мою шею.

– Я тебя до смерти! – со смехом вторю ему я.

А потом Георгиев вдруг решает, что мы здесь теряем время почем зря и объявляет, что мы едем в горы на Западную. Собираемся уже посреди ночи и выдвигаем в долгую дорогу. Восемьсот с лишним километров вдвоем. С частыми остановками на кофе и чтобы поесть.

– Это так круто, Саш… Так романтично! – захлебываюсь фееричными эмоциями я. Стоим с парующими стаканами на очередном постое у драйв-кафе на окраине города. Светает. Я ловлю ладонями снежинки. – Правда романтично?

– Правда, – усмехается мой любимый принц. Когда целует, шепчет практически в губы: – Блядь, какая ты сладкая.

– Это все шоколад… – хихикаю я.

– Нет… Черт… Я уже знаю, что не в еде дело… Это ты, Солнышко. Самая вкусная сладкая, – облизывая, целует все крепче.

– А ты самый вкусный соленый… – выдыхаю я.

– Блядь… – почти стонет он. – Я думаю…

Догадываюсь, о чем. Но все равно спрашиваю.

– О чем думаешь?

– О том, как по приезде в гостиницу всю тебя залижу…

– А я… Я тебя, Санечка…

– Блядь… Слышишь, как мое сердце свирепствует? Слышишь?

– Конечно, слышу.

– Это все ты.

– И ты… Мое ведь тоже!

– Без ума от тебя, – припечатывает, привязывая к себе еще сильнее.

– Без ума от тебя, – отражаю я не менее жарко.

Губы сливаются. Глаза закрываются. Время останавливается.

И весь мир меркнет.