Маг народа 1: Академия красных магов

Глава 17 Магзаконность

Получив столь ценное наставление от Ковалевского, я наконец покинул аудиторию и вышел в коридор. Генка с Розой ждали неподалеку у окна, затеяв очередной жаркий спор. Сложно сказать даже на какую тему — казалось, темой у них могло послужить все, включая солнце за окном, которое одному светило бледно, а другой слишком ярко. Я охотно присоединился, и, препираясь уже втроем, мы зашагали на следующий урок, которым по расписанию была магзаконность.

Отведенный для занятий класс находился не близко — в самом конце этажа, зато по пути внезапно обнаружилась еще одна доска почета. Однако на этот раз на ней висели не студенческие фотокарточки, а портреты маститых магов прошлых веков. Тут были и какие-то Голицыны, и какие-то Зорины и еще несколько уже знакомых фамилий. Вот только время от времени промеж портретов мелькали пустые рамки — видимо, семья того, кто занимал это место раньше, не ужилась с новой властью, а кем заменить столь доблестную личность, пока не нашли.

Наконец, вдоволь изучив героев прошлых времен, мы добрались до нужного кабинета — за глухим лестничным пролетом и целым рядом старых подсобных дверей — его словно намеренно вынесли куда подальше. На потрескавшейся двери без номера, хотя все остальные помещения были пронумерованы, висела лишь одна табличка: «Кабинет Магзаконности». Так что ошибиться не удалось бы при всем желании.

Переступив порог, мы вошли в небольшой класс с преподавательским столом, широкой доской и рядами парт, рассчитанных на два человека. В отличие от предыдущего урока, на этом присутствовали не все первокурсники, а только наша первая группа, где обнаружились и Генкин крикливый братец с хамоватой сестрой Нины. Отвернувшись от этой славной парочки, я пробежался глазами по остальным, чьи лица и имена пока что путались в памяти. Кроме этих двух, после экзаменов я запомнил только Зорина Валентина, опять устроившегося в одиночестве в самом дальнем углу — будто он всеми силами отгораживался от остальных, которые, видя такое, и сами не стремились с ним общаться.

Но куда больше внимания, чем одногруппники, вызывал сам кабинет магзаконности. Стены были густо завешаны картинами — очень странного, даже жутковатого содержания. На одной людей жгли, щедро подсыпая хворост в огромный костер, на другой четвертовали, привязывая руки и ноги к разным лошадям. Дальше сажали на кол, рубили головы, потрошили — словом, казнили всеми известными способами. Под одной из картин, на которой бедняг с мешками на головах топили в реке, висела длинная схема, где подробно расписывалось, начиная с десятого века, сколько магов истреблено в каждом столетии и за что. Всплеск приходился на годы инквизиции, большинство из которых и иллюстрировали развешенные вокруг «веселые» картинки, от которых ребятам что-то становилось невесело.

В дальнем конце класса — противоположном доске — кучка моих однокурсников и вовсе застыла, вытаращившись на верхнюю полку небольшого шкафа, где в продолговатом стеклянном коробе лежала засушенная человеческая рука. Кожу, уже похожую на пергамент, густо оплетали татуировки — вроде той, что у Генки на животе. На застывших, как камень, пальцах остались следы от крупных колец, которые хозяин руки когда-то носил.

— Явно какой-то мощный маг стихий был… — пробормотал друг, очевидно впечатлившись увиденным.

Розу, рассматривавшую конечность вместе с остальными, вообще, казалось, вот-вот стошнит.

— И зачем это здесь? — спросил я, кивая на хранящегося по частям мага.

— Как доказательство того, что его уничтожили, — еле слышно отозвалась подруга. — Руки просто так не отрезают…

Рядом с коробом стояли стеклянные коробочки поменьше, внутри каждой из которых на мягкой подушечке покоилась пуля, а внизу была прикручена табличка — с фамилией, инициалами и неизменной припиской «расстрелян как враг народа», а дальше шел год. В основном с восемнадцатого по двадцать первый нашего века.

— Ими пробили черепа вражеских магов… — прошептал на удивление осведомленный Генка.

Правда, самих черепов тут не было — то ли подобные ценности хранились в других местах, то ли попросту коробочек не хватило. В любом случае нагляднее примеров магической законности и не придумаешь — судя по лицам, все мои одногруппники уже были впечатлены.

Ну а сразу над шкафом с экспонатами висел огромный портрет в позолоченный раме, который на первый взгляд казался здесь неуместным — такими скорее украшают гостиные в богатых домах. Позируя на фоне горящего камина, крупный мужчина в охотничьем наряде гордо держал ружье, а на стенах за его спиной виднелись чучела оленей, лисиц, волков — и внезапно среди них несколько человеческих голов, смотрящих на зрителя остекленевшими глазами. Внизу картины было размашисто выведено «Лорд Хитклиф Раст» и в скобочках годы жизни, сообщавшие, что этот любитель охоты, к счастью, уже помер. Причем в конце восемнадцатого века.

— А это что за тип?

— А это жуткий мужик, — ответил Генка, отворачиваясь к окну, зеленый парк за которым сейчас казался особенно прекрасным. — Им детей пугают…

— Убийца магов, — тихо добавила Роза, отводя от картины глаза. — Больше двух сотен лично истребил…

— Сам из магической семьи, — подхватил друг, — но без магии. В этом, наверное, и причина. Организацию тайную основал, ездил с ней по всей Европе и магов по-одному отлавливал. В основном неродовитых, но всякое бывало… Даже книжку секретную вроде как написал, как человеку убить мага. Будто маг не человек!.. В общем, поймали его потом и казнили. Но, как видишь, дело живет… Говорят, организация эта существует по сей день то ли в Англии, то ли в Америке…

— А экземпляр этой книжки, говорят, в КМБ есть… — пробормотала подруга.

За разговором мы заняли места — я и притихший Генка за средней партой в ряду у окна, а чуть поникшая Роза за нами, будто прячась за нашими спинами от преподавательского стола. Да и остальные одногруппники пришибленно осматривались по сторонам, включая даже вечно нарывающегося Голицына. Тишина в этом классе воцарилась еще до звонка. Неудивительно: кабинет магзаконности больше напоминал музей победы над магами, со смаком демонстрируя, как и чем их — то есть нас — можно истребить.

— А кто вести-то будет? — вдоволь насмотревшись, спросил я.

— Тихон Раевский, — осторожно произнес друг, словно имя могло ужалить.

— Тот самый Раевский? — со странным придыханием уточнила Роза.

— Да он единственный остался, — схожим тоном отозвался Генка. — Из семьи героя наполеоновских войн, — пояснил он уже мне. — Вот только вся его семья в революцию выступила за царя, а он был на стороне большевиков. Говорят, — друг понизил голос, — он лично поймал и расстрелял брата во время гражданской…

— А я слышал отца, — вдруг вмешался паренек, севший в соседнем ряду. — И не расстрелял, а зарезал.

— Да что там, всю семью! — вклинилась его соседка.

— Это просто слухи, — отмахнулась Роза уже привычным тоном самой умной девочки.

— Обычно в таких случаях меняют фамилию, — многозначительно добавил Генка, — но этот носит свою с гордостью…

Стоило звонку прозвенеть, как все торопливо расселись по местам, скучившись в середине и конце класса. Первые ряды парт остались пустыми — в принципе неудивительно, что в таком живописном кабинете никто не рвался поближе к преподавателю. Тишина в классе повисла образцовая, позволяя услышать все, что происходило снаружи. Меньше чем через минуту в коридоре раздались шаги — размеренные и неспешные, приближающиеся с каждым мгновением. Дверь со скрипом распахнулась, и все студенты замерли так, будто ожидали монстра.

Однако вошел всего лишь мужчина — без когтей, клыков или хвоста. Самый обычный на вид мужчина — правда, в черной форме сотрудника КМБ, которого я, оказывается, уже видел сегодня утром среди других преподавателей, когда директор произносил речь. Закрыв дверь, всеми ожидаемый монстр повернулся к классу, давая получше себя разглядеть. Лет сорока на вид, высокий, бледный, с военной выправкой, острым подбородком и холодным взглядом, невольно вызывающим мысль, что слухи вполне могут быть правдой.

— Тихон Сергеевич Раевский, — произнес он спокойным, ровным голосом, остановившись перед пустой первой партой в центральном ряду. — Запишите.

После секундной заминки перья дружно нырнули в чернильницы и заскрипели по бумаге.

— Что такое маг? — спросил он, оглядывая класс.

— Маг — это человек, — неожиданно отозвалась Роза, явно задетая этим «что».

Остальные покосились на нее так, будто ждали, что ее голова вот-вот окажется в одном из коробов на полочке. Не иначе как пожалев, что поумничала, подруга торопливо спряталась за наши с Генкой спины.

— Маг — это, конечно же, человек, — невозмутимо согласился Раевский, — но еще и оружие. А что должно делать хорошее оружие? Хорошее оружие должно хорошо служить…

Маг — это оружие… Одно и тоже повторялось уже второй урок подряд — видать, чтобы мы лучше запомнили. Но если Ковалевский настаивал, что это оружие должно включать голову и думать, то его коллега по магзаконности очевидно намекал на что-то другое.

— Маг свободен в своих решениях, — продолжал преподаватель, — но не до конца. Именно это мы будем изучать на магзаконности. И начнем с того, — его длинные бледные пальцы выразительно стукнули по пустой первой парте, — что я вас пересажу.

— А если нам нравятся наши места? — нахально подал голос Голицын, чей язык, видать, сильно давил на мозг.

Раевский взглянул на него — равнодушно и вместе с тем оценивающе, как маньяк мог бы смотреть на жертву, и болтливый дурачок заметно растерялся.

— Оценка по этой дисциплине, — ровным голосом произнес Тихон Сергеевич, имя ему, к слову, очень подходило, — пойдет не только в академию, а еще и напрямую в КМБ. Хотите ли вы, чтобы там у вас были плохие отметки, решайте сами…

В его тоне не было явной угрозы, но один крикливый балабол прям на глазах — без всякой магии — превратился в послушного скромного мальчика, который прикрыл ротик и опустил глазки.

— Вообще эту парту, — представитель КМБ показал на пустую первую парту у окна, стоявшую прямо перед преподавательским столом, — я планировал отдать другим людям, но, товарищ Голицын, идите-ка вы сюда…

Нехотя поднявшись, тот послушно потащился на указанное место, а я задумался, подозревая, что это парта была как раз для меня, и надеясь, что меня посадят не с ним. Следом, лишь мельком взглянув на список студентов, Раевский вызвал Зорина на первую парту в центральном ряду, около которой сейчас стоял сам. Дальше несколько минут длилась пересадка, принцип которой легко просматривался. Рядом с наследниками трудовых династий преподаватель неизменно сажал кого-то неродовитого, словно показывая на примере, что такое классовое равенство в стране победившего социализма.

По его указанию Генка без особой охоты прошагал на вторую парту в ряду у двери и сел вместе с Евой Островской, а Роза оказалась на третьей в ряду у окна вместе с миленькой блондинкой, которую Ковалевский не пустил за опоздание — Беллой Розановой-Риполи, уже само имя которой намекало на белую кость. Меня же рассадили в числе последних — на первую парту центрального ряда вместе с Зориным, который молча посмотрел на меня, коротко кивнул и сосредоточился на своей тетради.

— Запомните ваши места, — Раевский уселся за свой стол, — на них вы будете возвращаться каждое занятие здесь.

Вполне довольный собой, хотя по его спокойному похожему на маску лицу и не скажешь, он продолжил урок.

— Кто знает, — холодный пытливый взгляд обвел вконец притихший класс, — когда была основана эта академия?

В ответ повисла такая тишина, словно каждый из студентов сейчас сидел в глухом стеклянном ящике вроде того, в котором в конце кабинета покоилась отрезанная рука. На миг эти холодные глаза не в меру ярко блеснули, будто кому-то очень понравилось, как он тут всех зашугал.

— Эта академия, — невозмутимо продолжил Раевский, — была основана в начале восемнадцатого года и называлась тогда Академией красных магов РСФСР. Затем после образования СССР ее переименовали в Союзную академию красных магов. И наконец в тридцатом году она стала Высшей академией магии СССР имени товарища Сталина… Товарищ Матвеев, — преподавательский взор вдруг остановился на мне, — как думаете, почему академия носит имя товарища Сталина?

— У нас много чего носит имя товарища Сталина, — уклончиво ответил я. — Даже город, из которого я приехал…

Пару мгновений этот нарочито холодный взгляд гулял по моему лицу, будто говоря «уу, смотри, какой я страшный!»

— Академия носит это имя, — не добившись ничего от меня, Раевский отвернулся и продолжил терроризировать глазами остальной куда более впечатлительный класс, — чтобы вы не забывали, кому и для чего будете служить. И чтобы не думали, что ваша магия нужна только вам, и не обольщались этим. Запишите.

Перья тут же заскрипели по бумаге.

— Кто хочет, — когда тишина восстановилась, спросил преподаватель, — послужить сейчас на благо остальным? Нужны два добровольца.

Подобных, разумеется, не обнаружилось. Тут он мог собой гордиться.

— Товарищ Голицын и товарищ Зорин, — Тихон Сергеевич выбрал сам, голосом бывалого маньяка просмаковав их родовитые имена, — идите в конец кабинета, откройте книжный шкаф и раздайте то, что лежит на нижней полке остальным, — взгляд снова выразительно пробежался по классу, словно пугая тем неведомым, что лежит на этой полке. — По одному экземпляру на человека.

Заметно поднапрягшись, крикливый балабол направился к указанному шкафу. Следом туда пошел и мой новый сосед по парте, остальные же студенты стали опасливо оборачиваться, гадая, по экземпляру чего сейчас раздадут. Засушенных пальцев или веселых картинок с пытками? В повисшей тишине деревянные створки шкафа со скрипом распахнулись, открывая всего-навсего стопки тонких книжек в мягком переплете на нижней полке. Взяв их, парни молча пошли по рядам парт, раздавая по экземпляру на человека. Зорин аккуратно положил передо мной одну книжонку, на обложке которой было напечатано «Трудовой Магический Кодекс СССР».

— Это подарок каждому из вас к началу учебного года, — сообщил Раевский. — И ваша новая настольная книга на всю оставшуюся жизнь. Чем лучше вы усвоите положения ТМК, тем длиннее она будет.

Сказано это было без малейшей угрозы — спокойным, ровным голосом, каким обычно детям вбивают в голову очевидные вещи. Например, земля круглая, а дважды два — четыре. И если не будешь соблюдать положения ТМК — умрешь. И чтобы уж наверняка, любитель запугивать детей закрепил это еще одним многозначительно холодным взглядом.

— Кто знает, когда приняли ТМК? — тем же тоном продолжил он.

Роза, сидевшая в другом ряду у окна, точно знала, так как этот вопрос был на экзамене. Наша умница уже было открыла рот, но, подумав, его закрыла.

— В двадцать четвертом году вместе с конституцией, — ответил преподаватель сам, не смущаясь, что студенты будто проглотили языки, наоборот, его это даже забавляло. — И это не случайно. Советская власть дает лучшие возможности и обычному человеку, и магу. Запишите.

Перья торопливо зачиркали по бумаге.

— А теперь, — довольно произнес он, — откройте кодекс и ознакомьтесь с основными положениями.

Страницы зашелестели на каждой парте. Вместе со всеми я распахнул переплет, слегка скрипящий, пахнущий типографической краской — подарок(от кого? от КМБ?) оказался абсолютно новым. На белоснежных свеженапечатанных листах были расписаны задачи и структура сначала наркомата магии, затем КМБ. После шли два раздела: первый с правами магов, а второй с обязанностями, которых, судя по размеру, было раз в пять больше.

— ТМК определяет, — под шелест страниц приговаривал Раевский, — что магу можно и что ему нельзя…

По правде сказать, нельзя тут было гораздо больше. Нельзя использовать магию во вред советскому народу, нельзя использовать магию во вред государству, нельзя препятствовать КМБ в выполнении их обязанностей, нельзя отказаться от заданий наркомата магии без объяснения причин, нельзя незаконно приобретать артефакты, нельзя утаивать магические разработки… От всех «нельзя» у меня под конец зарябило в глазах.

— Каждое написанное здесь слово должно прочно осесть в ваших головах, — преподаватель постучал по своему столу, словно показывая, насколько прочно. — Для вашей же безопасности. Каждый, кто решит переступить закон, — в спокойном голосе опять прорезались маньяческие нотки, — станет мишенью. КМБ без раздумий уничтожит любого врага, вне зависимости от его достижений и родословной…

Его показательно холодный взгляд на миг замер на заскучавшем над книжкой Голицыне, и тот сразу же с завидным усердием уткнулся в раскрытый кодекс.

— Если маг нарушает закон, маг будет наказан, — подытожил Раевский. — Любой маг без исключений, каким бы ценным он себя ни считал. Ценность врага равна нулю. Если есть сомнения, посмотрите на этот кабинет…

После чего многозначительно обвел рукой картины на стенах и полки с коробами — мол, смотрите, какие у меня страшные картинки, смотрите, какие страшные пули, смотрите, какая страшная отрезанная рука. По-моему, слишком много реквизита для того, у кого единственное оружие здесь — это тонкая книжонка с кучей «нельзя» и поставленный маньяческий голос. Зато я понял, откуда про этого тихого Тихона столько слухов.

В любом случае на класс он впечатление произвел. До конца урока в кабинете не раздавалось ни звука, кроме монотонного шелеста страниц. Все молча читали кодекс, не отрываясь, будто книг увлекательнее в мире не было.

— На следующем занятии, — перед самым звонком сообщил Раевский, каким-то чудом не уставший весь урок слушать лишь собственный голос, — мы поговорим о способах, которыми общество издавна избавлялось от бесполезных и вредных ему магов. Так что возьмите в библиотеке учебник по магзаконности и прочитайте главу про инквизицию. Запишите.

Казалось, вместе с трелью звонка по рядам парт пронесся дружный облегченный выдох. Стараясь не встречаться глазами с преподавателем, студенты похватали свои кодексы и вещи и рванули к двери.

— Товарищ Матвеев, задержитесь, — неожиданно сказал он, когда я поднялся с места.

Что, неужели понял, что сам распугал всех собеседников, и теперь отчаянно ищет, с кем бы поговорить?

Уходя, друзья жестами показали мне, что подождут снаружи. Вскоре в кабинете остались только преподаватель и я.

— Товарищ Матвеев, — уже не столько холодный, сколько пытливый взгляд замер на мне, — каким вы видите свое будущее?

— Счастливым, — ответил я, — и долгим…

В свете последнего урока это дополнение казалось важным. Хотя, конечно, строить беседу он умел так себе.

Его глаза неторопливо прошлись по моей груди, изучая каждый висящий там значок.

— Полагаю, так и будет, — сказал Раевский. — У вас правильные ценности. Можете идти. Только помните, что с любыми проблемами можете обращаться ко мне. Я ваш друг.

Я кивнул и ушел от этого друга с тихим спокойным голосом маньяка, которому явно очень одиноко и не с кем поговорить. Право слово, не с отрезанной рукой же разговаривать.