Маг народа 1: Академия красных магов

Глава 30 День отбора

По утрам по коридорам общаги обычно разносится звонок, будя студентов для завтрака и начала занятий. Но я просыпался задолго до него, словно все еще жил по сибирскому времени. Открыв глаза, первым делом распахнул ладонь, и насыщенная синева вольготно растеклась по коже, оплетая пальцы и окрашивая воздух — такая же реальная, как и сизая дымка за окном.

Итак, я видел чистую энергию — чего никто больше не видел. Это открывало массу преимуществ, часть из которых я уже исследовал вчера. Я мог оценивать силу противников просто по густоте их сияния, мог видеть, куда летят их непрямые удары, чтобы вовремя увернуться, а также мог видеть плотность их покрова и находить там, где он чуть тоньше, их уязвимые места. Последнее мы вчера вечером вовсю исследовали с Генкой, когда пошли в выигранный нами спортзал, где я отрабатывал на нем непрямые удары, а он уворачивался, поражаясь тому, как метко и сильно я бью. После чего я указал на слабые места в его покрове — колени и ребра, — и к концу тренировки мы смогли укрепить его защиту.

— Очуметь! — изумлялся друг. — Я столько лет этим занимаюсь, а ты всего пару дней! Дальше-то чего будет?..

В общем, отличная вышла тренировка. Даже неугомонная Спарта, к чьему визиту мы внутренне были готовы, неожиданно не помешала нам заниматься. О том, что мы дернули за усы якобы самый сильный и опасный орден академии, напоминала лишь записка, прикрепленная к двери: «Не вступите завтра в Спарту, заниматься здесь не сможете!» — над чем мы с Генкой дружно поржали.

— Вон, уже записочки от поклонников пошли. Что дальше?

— Букет люлей захотят подарить! — хохотнул друг.

Вот только мы и сами теперь могли угостить таким букетом. И прямые, и непрямые удары на чистой энергии у меня уже отлично получались. Осталось научиться делать покров, и я буду готов к любой встрече — хоть с целой Спартой. Именно для этого, проснувшись сегодня утром и прикинув, что времени до завтрака еще много, я открыл «Стратегии магического боя» Рогозина и, полистав страницы, нашел нужный раздел. Автор приемов «таран-баран» и «моська на слона» как всегда был предельно информативен, вот только полезную информацию как всегда приходилось откапывать из кучи насмешек и подколов над менее опытным читателем.

«Мало кто признается, но покров тесно связан с пятками. Потому что когда сердце уходит в пятки, вот тогда обычно и появляется покров, чтобы это самое сердце прикрыть… Поэтому если у тебя, начинающий воин, проблема с постановкой покрова, то ты либо бесстрашный, бессмертный и вообще не существуешь, либо ты хитрый жук, который выбирает для драки заведомо слабых противников. Совет на этот случай: связывайся с теми, кто сильнее тебя. Да, это страшно. Но это-то тебе и нужно! Без реальной опасности ты так и не поймешь, что такое покров. Когда же тебя прижмет по-настоящему, вот тогда-то он у тебя и получится…»

Однако что-то вчера на его практике, когда меня по-настоящему хотели поджарить, никакой покров не появился. Или это я сам не по-настоящему хотел его поставить? Все-таки некоторым воякам лучше воевать, а не книги писать.

Решив, что теории на утро уже достаточно, я отложил учебник — прямо поверх толстенной книжицы с ятями от Ковалевского, чье время еще не пришло (или уже ушло?). За окном шел мелкий дождь, капли стучали по подоконнику. Обнимая подушку, Генка мирно сопел на кровати напротив. Этим утром я решил дать ему отдохнуть — ему и так вчера на тренировке неслабо досталось от меня. Не став тормошить бедолагу, я поднялся, натянул спортивную форму и отправился на улицу размяться, а заодно и прочистить мозги.

В воздухе пахло свежестью, на кустах и деревьях ярко блестела листва. Намокшие желтые песчаные дорожки казались темными. Я вышел из-под козырька крыльца, и мелкие прохладные капли застучали по голове и плечам, приятно бодря. Подобные прогулки всегда неплохо освежали голову.

Пробежавшись по пустому тихому парку, где кроме меня сегодня не было ни души, я незаметно свернул к пруду, который видел в самый первый день. Большой и длинный, по форме он напоминал восьмерку, украшенную железным мостиком посередине. Здесь тоже царила тишина. Сизая дымка вольготно стелилась над водой, чуть захватывая витые перила. Однако за мостиком — там, где была скамейка — туман неожиданно становился гуще и плотнее, окутывая этот кусочек пространства как непроницаемое облако, словно надежно пряча ото всех. Приблизившись, я с любопытством шагнул прямо в него — и дождь мгновенно перестал колотить, будто меня накрыло зонтиком. А все, что до этого было скрыто, стало теперь отлично видно.

На скамейке с закрытыми глазами сидела Нина, выставив перед собой распахнутые ладони, с которых плавно клубился туман — словно слетая с кончиков ее пальцев, рождаясь с узора на ладонях. Я сделал шаг к ней, и она мгновенно распахнула глаза.

— Доброе утро, — улыбнулся я.

— Доброе утро, — отозвалась синеглазая красавица, внимательно и как-то даже удивленно рассматривая меня. — А как ты меня нашел?

Ее голос будто немного тонул в плотно окутывавшем нас облаке. Я подошел ближе и сел на скамейку рядом.

— А что, это так сложно?

— Раньше никто не находил, — синие глаза продолжали пытливо смотреть на меня.

— Туман плотнее.

— Туман плотнее… — задумчиво повторила Нина. — Не думала, что хоть кто-то может это заметить.

Пелена ее тумана, как тонкая стена, отгораживала мир от нас, а нас — от мира. Она приглушала даже звуки — капель дождя, бьющих по пруду и земле, здесь не было слышно. Новые клубы плавно слетали с девичьих ладоней и будто повисали в воздухе, делая дымку еще плотнее и пряча нас еще надежнее.

— Как ты это делаешь? — заинтересовался я.

— Это же стихия, — отозвалась хозяйка этого тумана. — Совсем несложно. Просто представляю, как он проходит через меня и отдаю его природе…

Слушая, я попытался поймать кусочек витающего вокруг облака. Туман, совершенно неосязаемый, мгновенно выскользнул из моих пальцев и вновь повис между нами. Из моей ладони он не рождался — у меня была только знакомая синева. У нее же клубился — плавно и безмятежно, словно в такт ее дыханию.

— А от чего зависит стихия? — спросил я, вспоминая резкие, рваные молнии ее сестры. — По наследству передается?

— Чаще всего, но не всегда. Никто точно не знает. Она словно сама выбирает тебя. Одним достается огонь, другим воздух или вода, а я будто заблудилась в тумане…

Она легко тряхнула руками, и дымка, рождавшаяся, казалось, из узоров на ее коже, перестала клубиться наружу. Нина положила руки на скамейку ладонями вниз, словно давая им передохнуть.

— Твоя стихия тоже рано или поздно себя проявит, — задумчиво добавила она. — Скорее всего, ты уже ее чувствуешь, просто еще сам этого не понял… Так что дай себе время.

— И на что мне его тратить? — усмехнулся я. — Трудовой магический кодекс наизусть зубрить? Думал, хоть мой куратор чего полезного даст. Но нет. Ковалевский даже не пустил меня к книгам по менталистике.

— Предсказуемо, — кивнула Нина. — Григорий Николаевич — близкий друг моего дяди. Другого, не Марка, — с улыбкой добавила она. — Я с ним с детства знакома. Но даже меня он не пустил в эту секцию сразу. Заставил два месяца доказывать ему, что мне туда уже можно.

— И почему все так сложно? Это всего лишь книги…

— То, что есть в этих книгах, — серьезно заметила собеседница, — может сломать другого человека. Пошатнуть, а то и вовсе забрать его волю, разум, желание жить… Это — огромная ответственность. И сильный соблазн в плохих руках… А еще это — большая опасность для нас самих, если пытаться осваивать подобные знания самостоятельно.

— Так я ж не против, если меня кто-нибудь поучит.

— Не против? — Нина вдруг пытливо взглянула на меня. — И даже слушаться обещаешь?

— Да хоть сейчас готов!

Пару мгновений в полной тишине она внимательно рассматривала меня. Клубы тумана продолжали неспешно парить вокруг. Где-то за его пеленой шел мелкий дождь, но не долетал до нас. Чем дальше, тем отчетливее мне казалось, что мы вдвоем сидим среди облаков.

— Если хочешь, — заговорила Нина, — я могу принести тебе кое-что из моей личной библиотеки.

— Хочу, — сразу согласился я.

— И план занятий могу подготовить. Я уже примерно поняла, с чего бы тебе лучше начать. Ты уже можешь много, но знаешь мало, и если заполнить эти пробелы, думаю, ты довольно быстро приблизишься к моему уровню…

Слушая, я очень жалел, что со своего уровня не мог добраться до эмоций, которые она привычно прятала на своем. Хотя уж тут-то могла бы и открыть. Синие глаза казались в сизой дымке тумана особенно яркими, словно заменяя небо, которого здесь не было видно. Улыбка все еще играла на коралловых губах — одновременно загадочная, дразнящая и добрая.

— Почему? — спросил я.

— Что почему? — перестав улыбаться, озадаченно переспросила Нина.

— Почему в этой академии, где все меня ограничивают, где все мне пытаются чего-то недодать, ты так охотно помогаешь и поддерживаешь? Почему?

Она снова улыбнулась.

— А ты не думал, что мне просто понравилось с тобой общаться?

— Конечно, думал, — хмыкнул я, — это основная и главная причина. И все же, мне кажется, есть что-то еще. Почему?

Хитрая менталистка чуть лукаво прищурилась.

— Ну может, потому, что мы два менталиста и мне интересно сравнить, что можешь ты с тем, что могу я?

— И эта причина тоже звучит очень убедительно. И все же, я уверен, есть что-то еще. Почему?

Синие глаза продолжали смотреть на меня — только уже серьезно.

— Мне, — после небольшой паузы заговорила Нина, — не все нравится в академии, и я бы кое-что… да нет, многое… хотела бы тут изменить. Но я уже пробовала сама и сама этого сделать не могу. Нужен хотя бы еще один человек, который захочет здесь перемен не меньше меня. И, мне кажется… я уверена, что ты именно такой человек.

На долю мгновения, словно показывая мне, насколько правдив этот ответ, она обнажила нежно-голубой огонек надежды, дала мне на него посмотреть. А затем, когда от моего взгляда сами собой полезли и розовые огоньки, снова все скрыла.

— По-моему, — пряча улыбку, максимально серьезно заметил я, — мне надо еще один поцелуй для мотивации. Не находишь?

Моя прекрасная собеседница усмехнулась.

— А не слишком много поцелуев?

— Поцелуев много не бывает!

— Уверен?

В следующий миг туман, став внезапно осязаемым, игриво потерся о мою щеку, а потом и вовсе прижался к ней, приобретя форму девичьих губ. Чмок! — сочно разнеслось по воздуху, а кожу согрело как настоящее тепло. Тут же сизая дымка прильнула и к другой другой моей щеке. Чмок!.. А затем, уже не сдерживаясь, туман осыпал целым градом поцелуев все мое лицо. Лоб — чмок! Нос — чмок! Губы — чмок-чмок-чмок! Они почему-то этой стихии понравились особенно сильно.

— Скажи, — засмеялась рядом одна хитрющая менталистка, — как замотивируешься достаточно!..

А ее туман все продолжал и продолжал меня целовать, со всех сторон даря тепло. Пусть и воображаемое, но ощущалось оно абсолютно реально. Чмок! Чмок! Чмок!..

— А теперь, — когда туман вдоволь нашалился, сказал я его хозяйке, — хочу тебе кое-что рассказать. Думаю, тебя это тоже заинтересует…

За завтраком в столовой царила небывалая суета. Еда забыто лежала по тарелкам, пока за столами велись взбудораженные разговоры. Куда ни посмотри, в руках тискались, мялись и бережно наглаживались пригласительные конверты. Сегодня ордены официально принимали в свои ряды новых членов, негласно поделив новичков на тех, кого взяли в круг избранных, и тех, кого оставили за бортом, сочтя недостаточно пригодными. Первым здесь учиться будет легко, а вторым… как придется. Поэтому все, кто еще не получили приглашений, но надеялись на них, нервничали сейчас особенно сильно.

Генка, обычно отличавшийся прекрасным аппетитом, сегодня к завтраку почти не притронулся, провожая глазами шныряющих туда-сюда гонцов Королевства, с важным видом разносящих последние конверты. Волны эмоций вокруг него чуть ли не ежеминутно меняли цвет. Он следил, ждал, надеялся, терял надежду, снова следил, снова ждал, снова надеялся — только для того, чтобы снова ее потерять. Эх, бедолага… Королевство и само не понимало, какого человека они упускали, обделяя его. И только я знал, сколько еще они могли из-за этого упустить.

Словно увеличивая и без того парившее в воздухе напряжение, еще и Спарта орала на кучу голосов: «Спарта — сильнейший орден академии! Или ты с нами, или ты против нас!» Лёня рядом поморщился.

— В этом году у Спарты народа даже больше, чем обычно. Вот Голицын и триумфует…

Потому что еще не знает, что сегодня случится кое-что, что ощутимо омрачит его триумф. А пока пусть чувствуют себя сильнейшим орденом. Пока могут.

Очередной почтальон Королевства замаячил рядом, чуть не натолкнувшись на наш стол. Генка прям напрягся, предвкушая заветный конвертик, и поник, когда и этот гонец пронесся мимо.

— Да не переживай ты так, — ободряюще похлопал я его по плечу, словно стряхивая мутно — прозрачные волны отчаяния.

— Да я это так… просто, — вздохнул друг. — Просто хотел, чтобы мы были с тобой в одном ордене…

— Обещаю тебе, — заверил я, зная то, чего еще никто не знал, — что к концу этого дня мы будем с тобой в одном ордене!

— Правда? — отчаяние отступило, и вокруг него снова загорелись волны надежды.

— А то! Слово комсомольца!

Лёня скептически покачал головой, но не стал ничего комментировать, чтобы не расстроить Генку. Заметно приободренный, тот все-таки принялся клевать свой завтрак. Нина же, которая после нашей утренней встречи уже знала несколько больше других, заговорщически подмигнула мне. Тсс! Едва заметно приложил я палец к губам. Сюрприз должен оставаться сюрпризом до нужного момента.

После завтрака наши старшие товарищи, бывшие сегодня куда спокойнее младших, ушли по своим делам. Роза с Генкой, взбудоражено обсуждая и гадая, как я добьюсь того, что мы с ним будем в одном ордене, отправились на первый урок. Я же, пообещав друзьям, что скоро к ним присоединюсь, остался в коридоре около столовой, собираясь кое-кого подождать, с кем мне очень надо было поговорить. Но я и секунды не успел провести в одиночестве, как мне тут же составили компанию.

— Меня ждешь, Матвеев? — хищно залыбился рядом главный воздыхатель менталистов в этой академии.

— Не тебя, Голицын, — честно признался я. — Иди дальше.

Однако мастер Спарты, как обычно густо закутанный в ментальный щит, не спешил покидать мою компанию.

— Записку мою видел? — кинул он таким тоном, будто я уже был в его Спарте.

— Видел.

— Проникся?

— Посмеялся, — усмехнулся я.

— Понятно… — протянул мой самонадеянный визави. — Тогда сегодня жду тебя и этого обалдуя на собрании.

— Жди, конечно, — великодушно позволил я, — кто ж тебе запрещает-то?

— Ты чего такой дерзкий-то? — прищурился Влад. — По-плохому не понимаешь, по-хорошему тоже не понимаешь, как с тобой вообще общаться?

— А ты не общайся. Я переживу, да и ты тоже.

Несколько секунд он угрожающе сверлил меня глазами, но, не добившись ничего, неожиданно мило улыбнулся — этакая светская душка.

— Не пойдешь, значит… Думаешь, у Островского будет лучше, — спокойно, даже дружелюбно констатировал мастер Спарты. — Ладно, понял, не давлю. Только знай, нашего бастарда Островский никогда не возьмет. И никогда не даст тебе того, чего могла бы дать Спарта. Но это ты поймешь и сам. А я посмеюсь… Ну что, мир? — и все с той же светской улыбочкой протянул мне руку. — Только имей в виду, мир со мной может стоить дороже, чем война. Силенок-то хватит?

В этот миг по его протянутой ладони разлилась сочная синева, которую он-то думал, я не увижу. Вот значит, какой у тебя мир, Голицын. Самому-то на такой силенок хватит? Напитав руку ответной синевой, я сжал его ладонь так, что у него аж глаза изумленно подскочили на лоб.

— Что, не ожидал? — поинтересовался я.

— Не ожидал, — ответил визави, сжимая мою руку еще сильнее.

Я ответил тем же, сбивая светскую улыбочку с его родовитой хари. Вот сейчас и посмотрим, кто не выдержит и разожмет это рукопожатие мира первым.

— А ты хорош, Матвеев, — не сумев смять мою руку, перешел на любезности этот хлыщ, — но не настолько, чтоб тягаться со мной!..

Следом, словно испугавшись, что не сможет со мной справиться, его синева растворилась за стихией, и рука мастера Спарты заискрила огнем.

— Милый шрам, менталист, — с ухмылкой кивнул он на рубец на моем запястье. — В этой академии можешь заработать и пострашнее!

Его огонек с каждой секундой разгорался все мощнее, я в ответ усиливал свою синеву. Вот только чистая энергия не могла жечь, а пламя, становясь все ярче, все ощутимее, уже жгло и кусало мою руку — будто я вместо полена сунул ее в буржуйку. Казалось, вот-вот весь этот огонь перекинется на меня. Губы огнеплюя растянул хищный оскал, словно говорящий «что, менталист, нечем тебе ответить?»

— Сильно я тебя не покалечу, — самодовольно выдал он, — так, немного обожгу… Чтобы на всю жизнь запомнил, что бывает, если перечить Спарте…

Я хорошо помню свой первый день на заводе. Помню, потому что он едва не стал для меня последним. И словно чтобы я про него никогда не забывал, горячий чугун оставил на моем запястье след. В тот день я по неопытности слишком близко подобрался к домне — настолько заворожил меня стекающий металл и то, как он брызжет во все стороны яркими светящимися всполохами. В полутьме цеха будто вспыхивали сотни маленьких солнц — настолько близких, что до них реально было дотянуться. Вот только солнце жалит тех, кто подбирается к нему слишком близко.

Засмотревшись, я пропустил, когда один из таких всполохов, весьма увесистый, попал мне на руку, прожигая спецовку, добираясь до кожи… Помню, как зашлось сердце, когда я подумал, что расплавленный металл сожжет мне руку, что в первый же рабочий день я стану ненужным немощным калекой. На миг я даже решил, что моя жизнь закончилась раньше, чем успела начаться… К счастью, тогда все обошлось небольшим шрамом, однако сейчас Голицын своим почти игрушечным огоньком, сам того не подозревая, вдруг напомнил мне про тот реальный огонь. И я вдруг понял, что нужно делать, чтобы меня больше ничего не обжигало.

Миг — и вокруг моей руки сам собой разлился сияющий синий покров. Чистая энергия укутала ладонь ровным плотным свечением, как тугая перчатка. Огненный жар, которым меня пытался угостить мой визави, тут же спал, сменившись теплом, каким греют обычные батареи. Экспериментируя, я влил еще немного энергии в покров, и эта перчатка стала толще — как защитная рукавица, сквозь которую уже ничего не проберется. Голицынский огонь теперь просто тонул, вяз в ней, словно затухал в моем покрове и не проникал глубже. Его пламя больше не могло причинить мне вреда.

Все отчаяннее стискивая мою руку, Голицын вовсю пылал огоньком, тужась, корчась, не понимая, что происходит, почему я не морщусь, не причитаю, не умоляю его меня отпустить. Однако температура его ручного пламени не шла ни в какое сравнение с жаром расплавленного металла, с которым привык работать я.

— Не работает твоя коптильня, Голицын, — лениво бросил я, когда он достаточно пропотел от усилий. — Ты для меня слишком прохладный. Смирись уже…

Явно уже и сам догадавшись, что его огненная демонстрация силы Спарты провалилась, ее лидер резко отпрянул и первым разжал руку.

— Единственная сила здесь — это Спарта! — зашипел он, как облитый водой уголек. — И если вы не вступите в Спарту, то вас от нее никто не защитит! Не станете одними из нас — станете нашим инвентарем!

— Как сейчас? — хохотнул я.

— Удачи с Островским, — съязвил он и шустро ретировался.

И очень вовремя, потому что в этот момент, высокомерно задрав нос, из столовой вышел еще один благородный отпрыск. С видом местечкового короля Островский зашагал по коридору — как обычно в сопровождении своего верного помощника в треугольных очках.

— Марк! — окликнул я его.

Он нехотя замер и еще более нехотя обернулся.

— Что тебе опять надо? — надменно бросил мастер Королевства. — Думал, я тебе вчера все сказал.

— Про меня все сказал, — кивнул я. — Да я не про себя, я опять про друга. Геннадий Скворцов, он так и не получил сегодня приглашение. Как это понимать? Думал, вы принимаете лучших.

— Но это уже и правда ни в какие… — завозмущался рядом его верный прислужник.

— Лучших — да! — перебивая свиту, ответил мне сам король. — Но только в твоих фантазиях бастард Голицыных может быть лучшим!..

Даже иронично, что ни этот гордец, ни огнеплюй Голицын не видели в Генке того, что в нем видел я — отличного мага с большим потенциалом, а главное — верного и надежного друга. Для них же происхождение было важнее самого человека. Поколение за поколением в их династиях им прививали идею, что они избраннее, особеннее и достойнее всех остальных. И эти классовые шоры делали их настолько близорукими, что они уже не замечали, что стоят на самом краю своего пьедестала, и не нужно много усилий, чтобы их оттуда столкнуть.

— А может, тебе просто конвертов жалко? — я вытащил свой, с пафосной золотистой каймой, на который куча людей здесь смотрели так, будто он свернут из чистого золота. — Не думал, что у тебя такой бедный орден, — и похрустел сей благородной бумажкой перед потемневшим взглядом этого королевича.

— Только такая дремучая деревенщина, как ты, — цедя слова, заговорил Островский, явно выходя из себя от того, как небрежно я обхожусь с его бумажной милостью, — может думать, что Королевство, элита из элит — это какой-то проходной двор, куда любое отребье может ввалиться с немытыми ногами!.. Хватит уже того, что я терплю тебя. А будешь таким же назойливым, я отзову и твое приглашение, — высокомерно пригрозил он. — Люди в очереди стоят, чтобы к нам просто…

— Собственно, так я и думал, — перебил я этот чванливый поток. — В таком случае можешь не утруждаться. Я сам его отзову.

И быстрым движением — под изумленные ахи тех, чье внимание привлек мой разговор с местным королем — порвал конверт с золотой каемочкой напополам. Сразу растерявшие весь благородный лоск клочки полетели на пол — прямо под его до блеска начищенные башмаки. У педанта и гордеца, привыкшего указывать другим их место, аж задергалось лицо — тем сильнее, чем громче удивлялись вокруг.

— Это что?.. Это приглашение в Королевство?.. Он серьезно?.. Вернул приглашение Королевству? — полетел по коридору ошеломленный шепоток.

Оно и понятно. Раньше, видать, такого не было. Раньше никто не говорил Королевству прямо в лицо, что это они ему не нужны. И это только начало.

— И, кстати, — носком ботинка я придвинул к нему обрывки его потерявшего всякую ценность приглашения, — это был твой единственный шанс на спокойную жизнь. Так что не пожалей. Теперь я — твоя проблема!

Давая ему, да и всем окружающим хорошенько это обдумать, я спокойно развернулся и пошел на первый урок.