Предатель. Право на ошибку (СИ)

ГЛАВА 10

Он стоит на крыльце — высокий, широкоплечий на фоне падающего снега. Выдыхает дым, и сизые струйки вьются в морозном воздухе, растворяясь в белой круговерти.

Мерзавец... Даже курит красиво, с какой-то особой, присущей только ему грацией. Каждое движение выверено, наполнено силой — так было всегда, еще с той первой встречи на дискотеке, когда он царственной походкой пересёк зал и протянул мне руку.

Делаю глоток горячего чаю с мятой, пытаясь хоть немного расслабиться, и воспоминания нещадно врываются в душу.

Двадцать лет прошло, а я помню каждую деталь того вечера, словно это было вчера.

Мое простенькое синее платье, потёртые туфли — я тогда только начинала работать, экономила на всем. А он... в безупречном костюме, пахнущий какими-то невероятными духами, с этой своей лукавой полуулыбкой.

Пригласил на медленный танец, и его ладони обжигали мою талию сквозь тонкую ткань платья. От его запаха кружилась голова, а в глазах плескалось столько нежности, что я забывала, в какой нахожусь реальности.

— Ты само совершенство, — шепнул он мне тогда на ушко.

А я рассмеялась:

— В этом старом платье?

Он взял мое лицо в ладони. Нежно. Бабочки затрепетали в животе, захлопали крылышками.

— Платье не имеет значения. Ты светишься изнутри — вот что делает тебя особенной.

Рома почти не изменился с тех пор — всё такой же подтянутый, с идеальной стрижкой и легкой щетиной, от которой его лицо кажется ещё более мужественным.

В узких кругах его называют "наш серебряный лис" — за характерную седину на висках и деловую хватку. В свои сорок два он выглядит лучше своих коллег или знакомых, моложе Ромы лет на десять-двадцать.

Во многом это результат регулярных тренировок и здорового образа жизни.

Только в уголках глаз появились морщинки, когда улыбается... Когда улыбался. Раньше. Мне.

Помню, как мы гуляли по ночной Москве в первый год знакомства. Я поскользнулась на обледенелом тротуаре, и он подхватил меня, закружил:

— Я всегда буду рядом, чтобы поймать тебя.

Мы хохотали как безумные, и прохожие оглядывались на нас — странную пару, танцующую посреди заснеженной улицы.

Теперь я смотрю на него через стекло и не узнаю. Будто кто-то стёр все краски с его лица, оставив только холодную маску.

Где тот Рома, который мог проснуться в три часа ночи и поехать на другой конец города за моими любимыми пирожными, потому что мне вдруг захотелось сладкого? Который прослезился, когда впервые взял на руки нашу новорожденную Алину?

Говорят, мужчины и женщины по-разному воспринимают измену. Для них — это просто эпизод, приключение, способ "встряхнуться". А для нас... Для нас это конец всего.

Женщина любит всем сердцем, всей душой. Мы не умеем делить любовь на главную и второстепенную, на серьезную и "просто так". Когда любишь, отдаешь всю себя — без остатка, без оглядки.

Вспоминаю, как бабушка говорила:

"Мужчина — как птица. Ему нужна свобода, простор. А женщина — как дерево: пустила корни, расцвела и стоит мёртво, храня семейный очаг".

Может, в этом дело? Может, я слишком крепко держала его, слишком глубоко пустила корни в нашу совместную жизнь?

Но как иначе? Как можно любить вполсилы, в полсердца? Как можно делить жизнь на "здесь я муж" и "здесь я свободен"? Женское сердце не знает таких градаций. Мы или любим — до последней капли крови, или... или умираем изнутри.

Смотрю, как он стряхивает пепел в сугроб, и вспоминаю, как бросал курить ради меня.

"Не хочу, чтобы ты целовала пепельницу," — сказал тогда.

Три месяца держался, психовал, срывался, но терпел. А потом я забеременела Алиной, и он снова начал — теперь уже от волнения. Ходил под окнами роддома, выкуривая пачку за пачкой. Медсестры смеялись:

— Ваш муж там уже тропинку в асфальте протоптал.

Господи, каким же он был тогда... Нежным, заботливым, моим. Когда принес Алину из роддома, всё причитал:

— Осторожно, она же такая хрупкая!

А сам так уверенно держал это крошечное существо, будто всю жизнь только и делал, что нянчил младенцев. Помню его глаза в тот момент — полные счастья и какого-то благоговейного страха.

А теперь я вижу в этих же глазах только пустоту и равнодушие.

Что произошло с нами? Может быть, это случилось не в один момент, а постепенно — как трещина в земле, которая становится всё шире и шире, пока однажды не превращается в пропасть?

Мужчины не замечают этих трещин. Для них всё просто: есть дом, есть семья, есть работа — значит, всё в порядке.

Он тушит сигарету о перила крыльца — точно так же, как делал все эти годы. Тот же жест, то же движение плеч... Но что-то неуловимо изменилось. Будто кто-то стер с его облика все те черты, которые делали его моим Ромой, оставив только красивую оболочку.

И от этого еще больнее — видеть такое родное лицо и понимать, что за ним прячется кто-то совершенно чужой.