Предатель. Право на ошибку (СИ)

ГЛАВА 17

Федя возвышается над Ромой как медведь — на голову выше, килограммов на тридцать тяжелее, озверевший от водки и похоти. Первым же ударом он отправляет мужа в сугроб — тот отлетает как тряпичная кукла, но тут же поднимается, бросается снова. Удар, еще удар — кровь брызжет на белый снег, расцвечивая его багровыми пятнами.

Персик срывается с места, скалясь и заливаясь лаем. Золотистая молния вцепляется Феде в штанину, рвет, треплет, не дает добраться до хозяина. Марьяна визжит где-то на заднем плане — пронзительно, истерично.

— Сука! — Федя пытается отпихнуть собаку, но Персик только сильнее стискивает челюсти. — Я тебя урою, тварь!

— Федя, поехали отсюда! — Марьяна повисает у него на руке, путается под ногами в своей роскошной шубе. — Ну их нафиг! Поехали в джакузи!

Но он, не обращая на нее внимания, с размаху снова бьет Рому — тот падает в снег как подкошенный и больше не поднимается. Федя сплевывает, матерится, но позволяет Марьяне утащить себя к снегоходу.

Я бросаюсь к Роме — сердце колотится так, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Муж лежит в снегу — бледный, с разбитой губой, из носа течет кровь.

— Рома! Ты как? — падаю на колени рядом с ним, пытаюсь приподнять его голову.

— Отвали! Без тебя разберусь! — он грубо отталкивает мои руки, морщась от боли. — Довольна? Добилась своего? Всё из-за тебя!

— Из-за меня?! — у меня перехватывает дыхание от такой несправедливости. — Ты притащил сюда любовницу, ты соврал про командировку, а виновата я?!

— Если бы ты не устроила истерику со шваброй...

— То что? — поднимаюсь на ноги. — Закончил бы свое свидание с Миланой? Отлично потрахался бы в нашей бане?

Персик трется о мои ноги, поскуливает — чувствует напряжение. Молодец пес, настоящий защитник. Глажу его по голове:

— Пойдем домой, малыш. Здесь нам делать нечего.

— Куда ты? — в голосе Ромы появляются жалобные нотки. — А помочь?

— Сам разберешься. Без меня, — бросаю через плечо. — Ты же у нас самостоятельный — и любовниц водить, и с соседями драться.

Его ругательства тонут в вое метели. Где-то вдалеке слышится рев снегохода — Федя с Марьяной наконец убрались. Снег падает все гуще, заметая следы драки, кровь на снегу, следы сапог. Природа словно пытается стереть все случившееся, начать с чистого листа.

Но некоторые пятна не отстирываются. Некоторые раны не заживают просто так.

Пусть посидит в снегу, остынет. И подумает. Над враньем про командировку. Над Миланой в бане. Над всем этим балаганом, который он устроил в канун Нового года.

А у меня есть дети, которые ждут чудо. Есть Персик, который заслужил вкусную косточку за свою верность. Есть работа, своя жизнь, свои планы.

Может, это знак? Может, пора что-то менять?

В этот момент метель чуть стихает, но снега намело столько, что я проваливаюсь по колено. Захожу в дом, стряхиваю снег с одежды — он тает, оставляя темные пятна на полу. Персик трется о мои ноги, заглядывает в глаза — верный друг, единственный, кто сегодня не предал. Достаю из сумки его любимое лакомство:

— Держи, заслужил.

Поднимаюсь наверх проверить детей, крадусь на цыпочках, стараясь ступать осторожно без лишних звуков.

Приоткрываю дверь — Артемка свернулся калачиком, как делал в младенчестве, когда болел. Алина отвернулась к стене, но я вижу, как ровно поднимается и опускается одеяло. Спят мои ангелочки... Хоть что-то хорошее в этом кошмарном вечере.

Возвращаюсь вниз, сажусь перед камином — языки пламени пляшут, отбрасывая тени на стены. Обхватываю колени руками, пытаюсь согреться, но озноб идет изнутри. Адреналин все еще бурлит в крови, перед глазами снова и снова прокручивается эта омерзительная сцена — Федины руки на моей груди, кровь на снегу, Рома, отталкивающий мою помощь...

Персик укладывается у моих ног, теплый, пушистый. Слезы наворачиваются сами собой — не могу больше сдерживаться.

Проходит пять минут, десять... Прислушиваюсь к каждому шороху — вот сейчас хлопнет дверь, войдет Рома, начнет оправдываться. Или ждет, что я сама прибегу? Начну умолять о прощении? Ну уж нет! Хватит с меня его манипуляций!

Скрип половицы заставляет вздрогнуть, обернуться. Но это всего лишь остывающий дом потрескивает. Тишина давит на уши, становится почти осязаемой. Что-то не так... Почему его до сих пор нет?

Вдруг Персик вскакивает как ужаленный, бросается к двери, начинает скулить и царапать ее лапами. На душе разрастается тревога, всё сильней и сильней.

Подхожу к окну, вглядываюсь в темноту — и холодею. Рома лежит в снегу, почти полностью заметенный поземкой. И не шевелится.

Господи, да он же в одной рубашке!

Метель снова набирает силу, снежинки кружатся в свете фонаря как безумные.

Хватаю куртку, выскакиваю на улицу:

— Рома! Рома, ты идиот?! Вставай!

Начинаю раскапывать его, руки едва слушаются. Дергаю за плечо, переворачиваю — он безвольно заваливается на спину. Холодный... такой холодный. Глаза закрыты, на ресницах — заледеневшие снежинки, губы приобрели синеватый оттенок.

— Вставай, говорю! Хватит прикидываться!

Хлопаю его по щекам, трясу за плечи — никакой реакции. Руки дрожат так, что я едва могу нащупать пульс на заледеневшем запястье.

Нет... Нет-нет-нет! Не чувствую! Ничего не чувствую!

— Рома... Рома, ты меня слышишь! — мой голос срывается на хрип.

Пальцы, дрожащие и непослушные от страха, шарят по его запястью, пытаясь нащупать пульс. Снег забивается под рукава, тает на коже, но я не чувствую холода — только леденящий ужас, сковывающий все внутренности.

Где же он? Где этот чертов пульс?!

Передвигаю пальцы чуть ниже, чуть выше — может, не там ищу? Может, просто не могу нащупать? Его кожа такая холодная... Господи, какая же холодная! Синеватые губы, заиндевевшие ресницы, бледное, почти прозрачное лицо...

Не чувствую.

Я ничего не чувствую.

Пульс не бьется.

И в этот момент время останавливается. Застывает, как эти снежинки в свете фонаря. Как мое дыхание, перехваченное спазмом ужаса.