Предатель. Право на ошибку (СИ)

ГЛАВА 20

— Света, мне нужно сказать…

Его лицо в отблесках огня кажется маской — застывшей, неживой. А может, так оно и есть? Может, настоящий Рома, мой Рома умер где-то по дороге между "я тебя люблю" и "Милана"?

— Я хотел сказать... — продолжает надломлено, будто каждое слово дается с болью. — Всего лишь хотел сказать, что Милана ничего не значит для меня, но ты же не позволила договорить! А ты, как обычно, не так поняла, перебила!!! Я хотел сказать — Милана… а дальше… — это была ошибка. Ты так сильно мне нужна, Света... Я не могу без тебя. Ты спасла мне жизнь, не бросила там, хотя я такой слабак… ВОТ ЧТО ИМЕННО Я ХОТЕЛ ДО ТЕБЯ ДОНЕСТИ!

Он запинается, и я замечаю, как напряглись его руки, сжимающие плед.

А потом он отчаянно попросил…

— Ты не могла бы принести обезболивающее и чистую одежду? — морщится, затем прикладывает пальцы к вискам и начинает растирать. — Хотя я бы очень хотел продолжить... Ты такая горячая, я так соскучился по тебе, малышка...

— Врешь, — поднимаюсь на ноги. — Каждое твое слово — театр одного актера.

— Я говорю правду! — в его глазах вспыхивает отчаяние. — Я не спал с Миланой, я... Я ни с кем не спал. Не изменял за все эти двадцать лет.

Он делает глубокий, прерывистый вдох:

— Знаешь, я заслужил. Да, я заслужил быть избитым со всех сторон — тобой, этим неадекватом Федей, и вышвырнутым в тонкой рубашке на мороз. Хотя бы потому, что не поговорил с тобой нормально. Только сейчас я это понял... В чем моя ошибка. Просто с годами мы разучились обращать внимание на мелочи. Живём как по накатанной! Работа, дом, карьера, бизнес… Вечная спешка и гонка за деньгами, репутацией, бытом. Всё настолько приелось, мы погрязли в этом, тонем с головой, понимаешь?

Я выдыхаю, пытаясь переосмыслить каждое его слово. Голова раскалывается, усталость навалилась адская. Хочется просто взять и забыться в глубоком бессознательном сне, просто, чтобы там ни о чём не думать, хотя бы на время.

— Значит, для этого нужно было получить по башке? — переспрашиваю с сарказмом.

Рома молчит — думает. Подбирает нужные слова. Как же ему тяжело вести беседы об отношениях!

— Да. Вероятно, да. Я… я не сумел тебя достойно защитить, и мне хотелось просто сдохнуть от позора! Мне стыдно, мне было мерзко от самого себя, что я не смог дать сдачи Федору. Я слабак… Признаю! Довольна? Слабак по всем фронтам!

Голос надорвался, потом охрип, Рома избегал теперь смотреть мне в глаза, будто ему действительно было стыдно и это задевало его слишком сильно, как мужчину, нещадно било по его мужской самооценке. На секунду, где-то там, в недрах подсознания, мне стало его жаль.

И теперь я кое-что важное поняла. Ему действительно было тяжело… вытащить это из себя, признать своё поражение.

Почему это поняла?

Да потому что его глаза… Они начали слезиться. Поэтому Рома перестал смотреть мне в лицо и говорил сбивчиво.

Это были слёзы?

Хммм… А я и не знала. Не знала, что есть такие вещи, которые ему тяжело передо мной раскрыть…

Мне казалось, у Ромы никогда не было серьёзных проблем, ему всё легко давалось. Кроме отношений с родителями. С отцом. Об этом он вообще никогда не рассказывал. Почему-то не любил говорить о своих родителях, о детстве. Хмурился и сразу менял тему разговора.

Не знаю, зачем я это вспомнила, просто вдруг всплыло в уме.

И вот сейчас я поняла — никогда не видела его таким — растерянным, потерянным, без привычной маски самоуверенности.

Он пытается подняться, но тут же хватается за голову.

Что-то внутри неосознанно надломилось. Я даже сбавила пыл. Что-то всё-таки заставило насторожиться.

Он тяжело вздыхает, кутаясь в одеяло. Его снова начинает колотить мелкая дрожь.

— Я хотел сказать, что ты — самое ценное, что у меня есть. С тобой у меня столько теплых воспоминаний... Когда мне очень плохо, я всегда вспоминаю нашу свадьбу. То, как мы поднимались вместе, преодолевали трудности, какой сложный путь прошли...

Набирает в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть:

— Света, я облажался. Сильно налажал. Но были причины, о которых я почему-то не смог тебе сказать. Я не знаю, почему я этого не сделал. Наверно, я просто не умею говорить... о чувствах. У меня хреново выходит. Да, я такой человек. Да, такой у меня характер. Я пытался над этим работать. А потом...

Он замолкает. Кажется, ему действительно тяжело даются эти слова. Но почему? Что такого он хочет донести? Очередная ложь? Или...

Внутри все замирает от противоречивых чувств. Я еще никогда не видела его таким — уязвимым, открытым, без привычной брони. В области сердца что-то сжимается — то ли от жалости, то ли от страха. Он выглядит таким жалким сейчас — в ссадинах, с трудом подбирающий слова.

Он снова делает несколько глубоких вдохов, сжимает в кулаке плед, открывает глаза и смотрит на меня. В его взгляде столько боли, что перехватывает дыхание. Разве можно так убедительно сыграть?

— Ты хочешь развод? — спрашивает сухо, безжизненно.

Я невольно делаю шаг назад, пошатнувшись.

— Если ты действительно этого хочешь... — Рома склоняет голову, делая паузу. — Наверное, ты права… нам все-таки стоит развестись.

— Что ж, я правда сделал все, что мог… До последнего не хотел рушить семью, считал — если чего-то не хватает, можно что-то придумать, найти выход, но не разрушать то, что дорого... то, что строили годами.

— Я тебя не понимаю, — качаю головой, наблюдая, как он задумчиво смотрит в камин. Языки пламени пляшут на поленьях, отбрасывают причудливые тени на его лицо — осунувшееся, с запавшими глазами и кровоподтеком на скуле. В этом мерцающем свете он кажется старше, словно за эти несколько часов прожил целую жизнь.

— Я излагаю мысли так, как умею, — морщится, массируя висок. Каждое движение дается ему с видимым усилием. — Я попытаюсь сформулировать правильно... если смогу.

— И что тебе мешает? Подумай, подумай хорошенько, Рома! Честно, если бы ты знал, как мне это надоело — твои вечные недомолвки, оборванные на полуслове фразы, эти бесконечные загадки! Ты как будто говоришь шифром, и я должна угадывать, что ты имеешь в виду!

— Может, мне просто... — запинается, комкая в пальцах край пледа, — наверно, мне тяжело... вытаскивать из себя то, что рвет душу в клочья.

Я цепенею. Его слова рассыпаются мурашками по коже, заставляют что-то сжаться внутри. Что-то в его тоне, в самой формулировке настораживает — какая-то глубинная боль, которую я раньше не замечала за его вечной маской самоуверенности.

— Мне нужно выпить, — Рома проводит дрожащими пальцами по влажным волосам, и я замечаю, как побелели костяшки. — Принеси что-то согревающее. Черт, я не могу расслабиться... Голова раскалывается.

Поднимаюсь, иду на кухню. Достаю бутылку красного вина, коньяк нахожу в баре — пыльная бутылка, хранившаяся для особого случая. Что ж, случай определенно особый. Прихватываю бокалы, в горле першит от непролитых слез.

В коридоре останавливаюсь у его сумки, достаю сухую одежду — свитер крупной вязки, который я подарила на прошлый Новый год, джинсы, бельё. Из ванной забираю антисептик и вату — нужно обработать ссадины, хотя больше всего хочется вылить весь флакон ему на голову. Пусть пощиплет.

Когда возвращаюсь, он уже осушил половину бокала. Придвинулся вплотную к камину. Выглядит немного лучше, но лицо в ссадинах, и каждое движение какое-то вялое, заторможенное. Под глазами залегли глубокие тени, или это просто игра света?

Молча протягиваю ему одежду, сажусь рядом — не слишком близко, но и не демонстративно далеко. Начинаю смачивать ватный диск антисептиком. Он морщится, когда я прикасаюсь к ссадине на виске, но не отстраняется.

— Будет щипать.

— Плевать.

Коньяк смешивается с вином, и язык постепенно развязывается. У меня уже приятно шумит в голове, когда он вдруг произносит, глядя в огонь:

— Меня никто не понимает. Совсем никто… Нет никакой поддержки рядом. Это блять... эта беготня уже достала! Не жизнь, а какой-то, мать ее, марафон!

Делает большой глоток, почти не морщась:

— Тогда и... в моей жизни появилась… Милана.

— Стара как мир ситуация! — усмехаюсь так горько, что сводит скулы. — Классическая история — мужик захотел новых ощущений, взял и изменил с первой попавшейся шалавой.

Рома морщится, опрокидывая в себя еще бокал. Мы оба уже порядочно пьяны — он смешивает коньяк с вином (совсем дурак), я цежу второй бокал, чувствуя, как немеют губы. В камине потрескивают поленья, за окном все так же воет метель, а мы сидим и методично напиваемся, будто пытаемся утопить в алкоголе все, что случилось за этот безумный вечер.

И вдруг — его рука молниеносно хватает меня за запястье, сжимает до боли. В глазах вспыхивает что-то дикое, почти безумное:

— Она не шалава! Милана... Она... — он делает глубокий вдох, словно перед прыжком в омут. — Она мой психолог!