Тайна поместья Уиверн

Глава IX, В КОТОРОЙ СКВАЙР РОНЯЕТ СВОЮ ТРОСТЬ С ЗОЛОТЫМ НАБАЛДАШНИКОМ

Закатное солнце окрасило все тревожным светом. Приглушенное карканье ворон над верхушками могучих деревьев вносило свою минорную ноту в атмосферу. Чарльз Фэрфилд шагал взад-вперед по широкой террасе, уставленной цветочными горшками; терраса эта с резными перилами тянулась вдоль задней стены старого дома. Лошадь была оседлана, чемодан и прочие мелочи собраны и отправлены несколько часов назад.

«Нужно ли попрощаться с отцом?» — размышлял Чарльз; на разговор с ним он так и не решился.

Самое первое, что ему пришло в голову, — спуститься по ступеням террасы, сесть на лошадь и передать о своем отъезде через слугу. Но тягостные чары детства нелегко разрушить. На пятом десятке Капитан Фэрфилд никак не мог избавиться от страхов, которые преследовали его чуть ли не с младенчества. Могу понять его — дети чутки к добродетелям родителей, но такие пороки, как высокомерие, жестокость и черствость, запоминаются лучше.

Пойти на ссору с деспотом-отцом означало полный разрыв.

Или нет?

Генри Фэрфилд был настолько непредсказуем в гневе, что никто не мог предугадать, чем же все закончится. Кто знает, к каким мерам придется прибегнуть, столкнувшись с ним, да и что хорошего в открытой враждебности? Утешительной казалась одна мысль: еще несколько лет, и унижениям навсегда придет конец.

Внезапное появление старого сквайра на террасе избавило Чарльза от принятия окончательного решения.

Генри шел размеренной поступью, голову держал высоко, на щеках его играл румянец, а на губах застыла саркастическая улыбка. В руке он крепко сжимал письмо. Если он и видел сына, то обратил на него не больше внимания, чем на розовый куст в каменном горшке. Во всем этом Чарльз усмотрел признаки бури.

Он последовал за отцом, который направился к лестнице. Мелькнула мысль — совершенно справедливая, отметим, — что будет лучше, если отец узнает о его отъезде из первых уст, чем от слуги.

Перед самой лестницей сквайр остановился и сел на скамейку. Обеими руками он оперся о трость, конец которой злобно воткнул в пол. Тряся головой и бормоча, старик со злостью смотрел на смятое письмо в его руках.

Чарльз подошел к нему и коснулся своей шляпы, согласно почтительному правилу, известному каждому.

— Могу я обратиться, сэр? — спросил он.

Отец поднял на него глаза и злобно кивнул.

— Вчера, сэр, — начал Чарльз, — вы изволили выразить мнение, что с моим доходом я должен сам поддерживать себя и больше не беспокоить вас. Было глупо с моей стороны не подумать об этом самому — очень глупо, — и я больше не буду докучать вам. Я уже отправил свои вещи и сейчас уеду, сэр… Но, конечно, я не мог уехать, не попрощавшись с вами, и… — Он хотел добавить: «Спасибо за вашу доброту», но опомнился. Спасибо, как же! Нет, он не мог заставить себя сказать это. — И я уезжаю. До свидания, сэр.

— А, отворачиваешься от Уиверна, как и все остальные! Ну что ж, мир большой, ты можешь выбрать любую дорогу. Я никого не прошу торчать тут, приглядывая за мной. Нет, нет и нет! Пусть никого не будет рядом со мной, когда я умру. Пусть слуги закроют мне глаза. Проваливай!

Чарльз смутился.

— Я думал, сэр… На самом деле я был убежден, что вы все решили, как и я, сэр…

— Ты прав, я все решил. И меня ни мало не волнует, кто и куда уезжает. Ничуть не волнует! Лучше пустой дом, чем плохой жилец. — Старик встал. — Все — вон! Убирайтесь к черту, чтоб духу вашего здесь не было! Вот еще такая же, как ты… прочти.

Он наставил на сына письмо, как пистолет, Чарльз взял его и прочел:

«Сэр, я не смею надеяться, что вы когда-нибудь подумаете обо мне с той добротой, на которую обстоятельства вынудили меня столь неблагодарно ответить. Я обязана вам всем. Я начала ощущать вашу доброту в детстве, и с тех пор по отношению ко мне она не ослабевала. О, сэр, я умоляю, не лишайте меня последнего доказательства вашей щедрости — вашего прощения. Я покидаю Уиверн, и, прежде чем это письмо окажется в вашей руке, я найду новый дом. Скоро, я верю, я смогу сообщить вам, моему благодетелю, где он находится. А пока пусть Бог так вознаградит вас за вашу доброту ко мне, как сама я никогда не смогу. Я покидаю место, где прошла вся моя жизнь — прошла среди непрерывной и незаслуженной доброты, — с болью, которая становится сильней от мысли о моей полной неспособности в данный момент отплатить за ваши заботы. Молю, сэр, простите меня; молю, восстановите обо мне доброе мнение, избавьте меня от ужасающего горя вашего отвращения ко мне и в милосердии попытайтесь простить вашу несчастную, но всегда благодарную

Элис Мэйбелл».

Закончив читать, Чарльз Фэрфилд поднял взгляд на отца.

— Вот видишь, девица под стать тебе! Я растил ее как собственного ребенка, был к ней лучше и добрее, чем к вам, а она, едва полностью развившись, так бессовестно отплатила мне! Черт тебя побери, ты язык проглотил? Что ты думаешь о ней?

— По письму непросто сказать, — растерянно произнес Чарльз. — Там не указаны причины ее поступка.

— Ты не Фэрфилд, нет, нет! Если бы ты им был, ты бы решил, что твой дом оскорблен. Но ты… ты хладнокровный мерзавец, а не Фэрфилд.

— Не думаю, что какие-то мои слова, сэр, помогут делу…

— Весьма вероятно, но я тебе скажу, что думаю о ней, — прогремел старик.

Он начал выражаться так истерично и оскорбительно, что сын его, покрывшись румянцем, сказал:

— Я ухожу, сэр, ибо таких речей не потерплю.

— Ты не уйдешь, пока я не отпущу тебя! — закричал сквайр, преграждая ему путь. — Хотелось бы знать, почему ты отказываешься слушать… и… и…

— Потому что она моя жена, сэр, — ответил Чарльз Фэрфилд, побелев от ярости. — Мы тайно обручились несколько недель назад.

— Что?.. Что?.. — после долгой изумленной паузы прошипел старик. — Тогда ты еще худший негодяй, чем я думал… Вот, получи…

Дрожа от ярости, он взмахнул тяжелой тростью в воздухе. Но прежде чем она опустилась, Чарльз Фэрфилд перехватил его руку.

— Нет, сэр, — сказал он с мрачной угрозой, когда отец дернул трость на себя.

Хватка сквайра была еще цепкой, и Чарльзу потребовались все силы, чтобы выхватить трость из его пальцев. Она полетела за перила террасы, и сквайр, потеряв равновесие, упал. По бледной морщинистой щеке от виска потекла кровь, и Чарльз замер.

Однако его отец быстро поднялся и с угрюмым видом стоял, держась за перила. Нетрудно было представить его чувства. Прежде всего — ярость от услышанного, но если бы только это… Сын, которого он презрительно считал слабаком, так легко справился с ним — с ним, Геркулесом, который когда-то был первым в борьбе в радиусе двадцати пяти миль. Это и стало последней каплей в чаше его унижения.

Генри Фэрфилд выпрямился и гордо вскинул голову. Глаза у него были дикими, на тонких поджатых губах, открывающих зубы, которые милостиво оставило ему время, играла злобная улыбка. Кровь перепачкала не только его лицо, но и седые волосы.

Чарльз боялся, что сейчас расплачется. Для него было бы облегчением броситься перед отцом на колени и молить о прощении. Но гордость Фэрфилдов разбила это намерение. Единственное, на что его хватило, — произнести с взволнованным и обеспокоенным видом:

— Мне ужасно жаль, но это не моя вина, сэр, и вы это знаете. Ни один Фэрфилд не смог бы снести удары, и я только перехватил трость. Черт возьми, да если б меня матушка решила наказать, я бы не смог действовать аккуратнее. В том, что вы упали, нет моей вины, и мне ужасно жаль. Вы же не вините меня? Скажите, что нет. Вы видите меня в последний раз в жизни… и… и нет нужды расставаться при таких ужасных обстоятельствах… Пожмем друг другу руки, сэр?

— Мой сын пролил мою кровь, — сказал старик. — Да проклянет тебя за это Бог. И если ты когда-нибудь появишься в Уиверне после этого, пока я еще дышу, то я пристрелю тебя как браконьера.

Генри Фэрфилд развернулся и мрачно побрел в дом.