Тайна поместья Уиверн

Глава XXIX ПОРУЧЕНИЕ ПИТЕРУ

Вместо того чтобы идти на кухню, миссис Таили спустилась вниз и повернула в узкий и темный коридор.

Тени на дубовых панелях играли в чехарду, когда старуха кралась вперед. Оглянувшись, она остановилась у закрытой двери и тихо постучала костяшками пальцев. На третий или четвертый удар недовольный голос Питера Шервуда спросил:

— Что такое?

— Тише! Тише! — шепнула служанка в щель приоткрытой двери. — Это я, Милдред, всего лишь я.

— Ну, женщина, ты вывела меня из себя. Я думал, это… Прям не знаю, что это… Я спал.

— Ничего страшного, если ты пободрствуешь часок, — буркнула служанка, входя в каморку без лишних церемоний.

Питер не стеснялся миссис Таили, миссис Таили не стеснялась Питера. Она поставила свечу на каменный пол. Питер сидел в рубашке на краю кровати, положив руки на колени.

— Одевайся, Питер, и поживее. Хозяин может быть на выгоне Крессли через полчаса или раньше, ты должен поехать и встретить его… Эй, ты проснулся?

— Пытаюсь. Продолжай.

— Скажи ему: женщина, которая живет в Хокстоне…

— Хокстон! И?

— …с которой у мастера Гарри были проблемы, приехала сюда злая как собака. Она в дальней спальне наверху. Ты все запомнил?

— Да, — сказал Питер и повторил услышанное.

— Ну, хозяин лучше знает, что ему делать: ехать сюда или нет. Но если он решит ехать, пусть входит через дверь кухни, запомни, и сам иди через нее. Там не будет задвижки, дверь будет открыта, а я буду сидеть у огня. Сам не хлопай дверью и не топай как медведь, помни, ее уши услышат сверчка через три стены.

Милдред взяла свечу и прислушалась у двери, потом снова повернулась к Питеру.

— Я еще раз повторю, Питер, поспеши. — Она затрясла его плечо. — И ступай тихо-тихо, запомни.

Питер, почесав голову, кивнул.

— Запомни: через кухню — не ошибись. Повтори-ка мне все.

Он повторил довольно бойко.

— Вот, зажги свою свечу от моей, и если ты подведешь хозяина, то я тебя мужчиной считать не буду.

Дав поручение, миссис Таили тихо вышла из закутка с наклонным потолком. Размышляя о неблагодарном мире и ужасных проблемах, которые свалились на ее голову и старые кости, она подошла к подножию лестницы и подумала, а не выйти ли ей самой на выгон Крессли, чтобы встретить хозяина и напугать его, объявив о том, что с нее хватит, она уходит на покой, как иногда делают выдающиеся чиновники, чтобы доказать свою значимость и утвердиться в прошлом и будущем.

Разговор с Питером не занял много времени. Милдред поднялась и постучала в дверь гостьи; войдя, она обнаружила, что та заканчивает трапезу.

Обида, я полагаю, усмиряет аппетит больше других эмоций. Но только не в этом случае. Высокая особа ничуть не горевала из-за неверности Чарльза, ибо принимала распутство за правило жизни. Но ее одолевала ревность, которая не связана с любовью, но отражает сожаление о захваченной собственности. В этой ревности нет ничего, кроме оскорбленного превосходства и презрения к самому себе. В ней нет места возвышенности отчаяния или воодушевления печали, а только злоба, ярость и месть негодующего эгоизма.

Дама насыщалась ужином, как зверь, истекающий кровью после удара. Она и была зверем, обладая звериной способностью долго вынашивать месть; и за ее притворным равнодушием крылось поистине звериное коварство.

— Ох! Вот ты и вернулась, — воскликнула она с игривым упреком. — Жестокая Милдред! Ты оставила меня, бедняжку, одну, с призраками… Ну, садись… Ты сидишь? Расскажи мне все, все новости… Ты принесла бренди? — Ее рука задвигалась над подносом.

— Нет, мадам, у меня бренди нет, но тут пахнет спиртным, — сказала Милдред, которой нравилось говорить колкости.

— И должно пахнуть, — безмятежно произнесла гостья и подняла большую черную бутылку — та лежала у нее на коленях, завернутая, как младенец, в серую шаль. — Но бренди мне понадобится, когда я снова отправлюсь в путь… Достань немного, будь умницей, а если нет бренди, можно рома или джина, они должны быть в доме. Ты отлично знаешь, что там, где Гарри Вэрвилд, должно быть и спиртное, уж я-то его знаю.

— Но мастера Гарри здесь нет, как вам известно, мадам, — ответила Милдред сухо.

— А я не буду тратить свой напиток, если точно знаю, что крепкое тут есть. Кто может мне запретить? — мрачно произнесла гостья.

— Фу, мадам, что за детские разговоры. В моем распоряжении нет ни капли. Мастер Гарри держит что-то под замком, но не я, и зачем мне врать вам по этому поводу?

— О да, ты никогда не врешь, старая Милдред, я забыла… Но эта молодая женщина, миссис Гарри Вэрвилд, клянусь чем угодно, она любит изредка сделать глоточек, да? И прячет путылку в шкафу или, если стыдится, между кроватью и матрасом, мошенница! Ты же должна знать, где она ее прячет? А если она любит это дело, то спит крепко, а ты иди и, пока она храпит, позаимствуй бутылку.

— Она не такая, она ничего не пьет, тем более в спальне. Она идеальная леди, — сказала миссис Таили, не в настроении льстить собеседнице.

— Ох-хо! Вот она, Милдред Таили во всей красе! Милая старая кошечка, я так удивлена. Но я-то, я-то! Гладила ее по тощим ребрам, смеялась над ее глупыми играми, вместо того чтобы выбросить за шею в окно за то, что царапается и кусается… Но я так добра… Ты лжешь, Милдред?

— Я много врала за всю жизнь, мадам, но не больше, чем другие, у кого не хватает приличия признаться в этом.

— Ты читаешь Библию, Милдред? — спросила женщина, отправив себе кусочек курицы в рот.

— Да, мадам, по чуть-чуть. Никогда не поздно раскаяться, мадам.

— Раскаяние и приличие… Тебя приятно послушать, миссис Таили, — с набитым ртом произнесла женщина. — И ты давно не видела моего мужа?

— Он редко сюда заглядывает.

— И никогда не остается на неделю или месяц?

— На неделю или месяц! — повторила миссис Таили, взглянув на гостью, а потом презрительно рассмеялась: — Вы думаете о старых временах, мадам.

— Думаю, думаю. Я не думаю, что вообще о них когда-то думала, — гостья ответила на смех Милдред заливистым смехом. — Ты говоришь о старых временах, когда у него здесь была жена, да? Старые времена! Насколько они стары? Ммм, восемнадцать лет назад… Ты едва узнала меня, когда я приехала сюда?

— Вы сильно изменились. Хотелось бы мне знать, кто бы не изменился за восемнадцать лет, я тоже изменилась с тех пор.

— Неудивительно, — сказала гостья спокойно. — Он когда-нибудь рассказывал тебе, как мы поссорились?

— Нет, — ответила Милдред.

— Он очень скрытен…

— Намного скрытнее мастера Гарри, — согласилась Милдред.

— Ну мы-то с тобой, Милдред, никогда не можем что-то утаивать. Хлеб-соль ешь, а правду режь. Знаешь, мне наплевать и на тебя, и него, и на архиепископа Кентерберийского, но ты — ты вся раскаяние и приличие. Как я выгляжу — уставшей?

— Уставшей, да. Вам нужно было еще час назад лечь спать, вы белая, как тарелка, мадам.

— Белые тарелки? Давным-давно у нас был белый сервиз.

— Да, сервиз тот же, мадам. Во времена моей матери он был на много предметов, а сейчас неполный: кажется, осталось не больше трех тарелок и треснутая масленка. За эту масленку не дадут и трех полпенсов на аукционе, а все эта маленькая неумеха, моя помощница, которая ничего не может сделать правильно, это она смахнула масленку с полки.

— Так я сегодня плохо выгляжу? — спросила женщина.

— Было бы лучше, если б был небольшой румянец на щеках, мадам, — вздохнула Милдред.

— Теперь у меня никогда не бывает румянца — всегда бледная, бледная, бледная. Но от меня не пахнет?

— Ну, нет.

— Ха! Я знала, что нет, и я скорее предпочту быть немного бледной. Мне не нравятся ваши крупные краснолицые женщины. В прошлом мае было семь лет, как я потеряла зрение. Некоторые люди гонимы, одно проклятие за другим — какая несправедливость! У меня нет и половины того, что есть у других, кто наслаждается здоровьем, богатством, положением. — Она помахала рукой перед лицом. — Сейчас все немного с ног на голову, но скоро все изменится.