Тайна поместья Уиверн

Глава XXXVII ЛИЛЛИ ДОГГЕР ДАЮТ ЗАДАНИЕ

Элис недалеко ушла, когда ее охватила сильная дрожь — верный признак того, что после сильного истерического напряжения природа приводит в порядок нервы.

Воздух был мягким и спокойным, и легкая серость утра уже сменила тьму. Миссис Таили уговорила хозяйку повернуть.

— Скоро вам станет лучше, дорогая, — сказала она с необычной добротой. — Ну-ну, хуже уже не будет, вы выпьете чашечку чая и успокоитесь.

Под высокими старыми деревьями у увитой плющом стены, защищавшей двор, стояла каменная скамейка, и Милдред усадила на нее девушку.

— Вот, вот, сюда, отдохните немного… Отдохните немного. Хах! Слезы… Ну, поплачьте, если хотите, но лучше бы вам поблагодарить Бога, чем плакать, если все так, как я думаю.

Элис судорожно рыдала и безумным взглядом смотрела на ворота, схватившись за руку старухи. Через несколько минут приступ прошел, и слезы лились уже не так бурно.

— Так это вы, мадам, кричали, как я понимаю… Да? Испугались, наверное?

— Я… да… я… я потом… я скоро вам расскажу… ужасно… ужасно.

— Вам не нужно бояться, когда я рядом, и уже почти светло кругом. Кажется, я обо всем догадалась. Вы увидели женщину, правильно? Голландку, Старого Солдата, мадам… Да, это зрелище напугает кого угодно… Словно недобрый дух… Высокая, белолицая слепая дьяволица.

— Кто она? Как она вошла? Она пыталась убить меня. Ох! Миссис Таили, мне так страшно!

Тут Элис снова начала плакать и дрожать.

— Эй, пыталась убить, правда? Я рада, правда рада, — невпопад сказала Милдред. — Если так, это поможет нам избавиться от нее, мадам. Но неужели она решилась поднять на вас руку?

— Ох, да, миссис Таили… Это ужасно. Я чудом спаслась — не знаю как, только милостью Божьей…

Она еще крепче вцепилась в руку служанки.

— Ну вот! Вы сильно напуганы. Сегодняшнюю ночь вы запомните навсегда, юная леди. Те, кто молод, слишком любят этот мир, удовольствия и самих себя, чтобы беспокоиться о смерти или каре Небесной, только если Господь в Своей милости не стряхнет с них мечтания, напомнив о грехах. «Встань, спящий», — гласит Слово Божие, но оно доходит до пьяного уха посреди ночи, только когда дом в огне. Так наш пастор говорит. Он хороший человек, хотя я видала и получше в прежние дни. Ну, милая моя, все к лучшему, и, вместо того чтобы плакать, вы должны благодарить Господа за то, что Он пробудил вас от плотского сна и заставил думать о Нем, помог увидеть себя такой, какая вы есть на самом деле, а не такой, какой вас рисуют лестные слова мужа и собственное тщеславие. Простите меня, но правда есть правда, и Божья правда главнее всего, а кто скажет вам ее, е<ли ближние не открывают уст, и я не вижу, чтобы мастер Чарльз сильно беспокоился об этом.

— Чарльз — мой ангел-хранитель. Ох, миссис Таили, я бы погибла, если б не он, — он всегда мой лучший друг, такой бескорыстный и такой благородный.

— Ну, это хорошо, — кивнула Милдред холодно. — А с этой пантерой, думаю, нужно что-то делать, пока горячо. Скорее всего, все закончится тем, что она уйдет с полными карманами денег. А это грех большой, когда столько честных душ нуждается. Думаю, я возьму все в свои руки — похлопочу о том, чтобы с ней поступили как должно.

— Разве она не сумасшедшая, миссис Таили? — спросила Элис.

— Если она сумасшедшая, то ее место в сумасшедшем доме, а если нет — где найти для нее, опасной ведьмы, достаточно высокую виселицу? Как бы то ни было, она одержима, и чем скорее правосудие возьмется за нее и она окажется в гробу, тем скорее дьявол будет повержен… И тем лучше для всех.

— Если она безумна, это все объясняет. Но мне кажется, что я больше никогда не смогу войти в этот дом. Ох, миссис Таили, не оставляйте меня. О боже, что это?

Ничего особенного не было — кто-то вышел из ворот наружу и огляделся.

Это была девочка, Лилли Доггер, она стояла и осматривалась по сторонам.

— Тише, мадам, это всего лишь Лилли, моя помощница, и я очень довольна, ибо только что размышляла, как бы тихо позвать ее. Сюда, Лилли… Иди сюда, дура… Ты меня видишь?

Девочка пошла к ним. Глаза ее были широко раскрыты, лицо мрачно. Проснувшись и испугавшись звуков, которые разбудили всех в доме, она наспех оделась и, заметив в окне миссис Таили с молодой леди, решила отправиться за ними следом.

Милдред поманила ее худым пальцем, и девочка подошла ближе.

— Тебе придется отправиться в Уайкфорд, девчонка. Знаешь туда дорогу?

— Да… — пролепетала Лилли Доггер.

— Ты должна найти Марка Топэма. Знаешь дом Марка Топэма? Он с зеленой дверью, у моста.

— Да, миссис Таили…

— Скажи, что он нужен здесь, в усадьбе, по делу об убийстве. Потом иди к мистеру Родни на другой берег реки. Сквайр Родни из Райделла. Его дом ты тоже знаешь?

— Да, мадам, — сказала девочка, еще шире распахнув глаза. На ее лице читался ужас.

— Скажи мистеру Родни, что здесь случилось плохое, что чуть не произошло убийство, скажи, что ты позвала Марка Топэма, констебля, и что мы надеемся, он приедет лично, чтобы составить бумагу и отправить арестованную туда, где ей самое место. Здесь в основном женщины, и нам пришлось попросить Питера Шервуда, чтобы он присмотрел за фурией и уберег остальных, так как мы не имеем другой защиты, — поняла? Теперь, девчонка, возьми чепчик и беги, беги так быстро, как несут тебя ноги. И возвращайся скорее. Может быть, тебя подвезут, потому что Топэм и Родни не пойдут пешком. В Райделле позавтракай, а если не получится, вот тебе два пенса, купи себе большой кусок хлеба в городе. Ну, ты все поняла?

— Да, миссис Таили…

— Ты нигде не ошибешься?

— Нет, миссис Таили…

— Тогда делай, как я сказала, беги.

С трепыхающимся сердцем, не зная, какие опасности могут подстерегать ее впереди, Лилли Доггер побежала за чепчиком, хотя меньше всего ей хотелось возвращаться в дом. Она заглянула в кухонное окно, но в полумраке ничего не увидела. Девочка робко подняла щеколду и прокралась в знакомый коридор с таким чувством, будто из-за угла сейчас выскочит привидение.

Получасом ранее она сжалась в комок на своей кровати, когда пронзительные крики проникли сквозь стены в ее убогую комнатушку. «Господи, помоги!» — пробормотала она и прислушалась. Опасность ассоциировалась в ее воображении с незнакомкой, которая проникла к ней ночью, спугнув сон. Лилли выскочила из кровати, перекрестилась, в панике накинула на себя одежду, завязала шнурки, прислушалась, снова перекрестилась и вышла в кухню, хоть это было и нелегко, потому что пришлось поднапрячься и отодвинуть стол. В окно она увидела миссис Таили и, боясь оставаться в доме больше, чем взбучки от наставницы, последовала за ней.

Теперь, когда Лилли на цыпочках шла обратно с чепчиком в руке, она вдруг снова услышала яростные крики, и слова, которые достигли ее ушей, возбудили в ней любопытство. Однако она поспешила покинуть дом, дабы не нарваться на неприятности.

Завязывая ленты чепчика под подбородком Лилли Доггер снова прошла мимо молодой хозяйки и миссис Таили, которая шуганула ее:

— Беги, девчонка, беги. Шевели обрубками!

Лилли прибавила ходу, чтобы поскорее пересечь выгон Крессли.

Милдред знала, что ее помощница — девочка сообразительная и ничего не перепугает. Видя, каким опасным и сложным становится дело, старая служанка была рада, что Господь показал столь короткий и прямой путь избавления от возмутительницы спокойствия.

— Идемте, мадам, здесь вы околеете до смерти, — сказала она Элис. — Уже все тихо, а в кухне так и вовсе безопасно. Мастер Чарльз в доме, Питер тоже, угрозы нет никакой — и кого хоть немного волнует эта старая слепая кошка? Уж точно не меня. Она не причинит вреда Милдред на ее собственной кухне, пока есть кочерга, чтобы стукнуть ее по башке. Мерзкая распутница! Да я бы расправилась с шестью такими, хотя я уже стара, и швырнула бы их всех с утеса в Брол. Даже не думайте ни о чем, мадам, я запру на засов двери в коридор, а если хотите, то и на ключ, и мы позовем к нам толстуху Дульчибеллу, чтобы она посидела с вами. А вот и миссис Крейн — смотрит из окна. Эй! Миссис Крейн… Миссис Крейн, вам не угодно спуститься вниз и побыть с хозяйкой?

— Слава богу! Она в порядке? — всполошилась няня. — Спускайтесь во двор, миссис Крейн, прошу вас.

С ней все в порядке, и она будет рада вас видеть. Голова Дульчибеллы быстро исчезла из окна.

— Ну, мадам, сейчас она спустится, а когда придет — вам же хочется, чтобы рядом с вами кто-то был, — я пойду в дом и крепко запру все двери.

— Миссис Таили, только вы прежде осмотрите хорошенько кухню и все помещения при ней, чтобы там никто не прятался. Прошу, пожалуйста. Я могу положиться на вас? Вы обещаете?

— Там никого нет, я обещаю.

— Пожалуйста, осмотрите все, — умоляла Элис.

— Хорошо, мадам, хорошо, чтобы вас успокоить, я все сделаю. Не бойтесь, я не оставлю чертовке ни шанса, и скоро она будет в безопасности, да, когда примерит каменное платье. Вам надо успокоиться, потому что бояться нечего, а если вы будете трястись по пустякам, то долго не протяните, помяните мое СЛОВО;

Тут из дверей появилась старая Дульчибелла и с глубоким беспокойством на лице побежала, насколько могла быстро, к своей хозяйке, всплескивая руками.

Остановившись, она произнесла благодарственную молитву и сказала:

— Ох, дитя мое, дитя мое, слава богу, вы в порядке. Я чуть жизни не лишилась, когда зашла в вашу комнату, а там все вверх дном. В стене прорезана дверь, все разбросано… Я не поняла, где я, и кто-то истекает кровью на полу, и там же большой нож с зеленой ручкой — Господи помоги! — с согнутым и окровавленным лезвием. Я никогда так не боялась. Не зная, что еще я могу увидеть, я готова была рухнуть на пол от испуга. Мое дорогое дитя, мое сокровище, Бог любит вас, Он спас вас. Ой, да вы босая и раздетая! Идемте в дом, дорогая, пока вы не замерзли до смерти.

— Я почти ничего не помню, Дульчибелла, кроме одного… Ох! Мне так страшно.

— Идемте, идемте, дорогая, вы умрете, если останетесь здесь. И что же вы видели, дорогая? — осторожно спросила Дульчибелла.

— Женщину… Эту ужасную слепую женщину… Она вошла через стену… Там была дверь. Раньше я ее никогда не видела.

— Ну, дорогая… Ох, мисс Элис, в это сложно поверить, и я благодарю Бога, что вы в безопасности. Я слышала, как она кричала, — так громко, будто дюжина людей вопит, и произносила ужасные слова, которые из уст женщины я вообще никогда не слышала. Господи, Господи… Да поможет нам Бог!

— А где она сейчас?

— Где-то в передней части дома, не знаю, дорогая. Кричит и смеется бог знает чему.

— Миссис Таили думает, она сумасшедшая, и мистер Фэрфилд тоже так сказал. Чарльз приехал… Мой дорогой Ри. Ох, Дульчибелла, как я должна быть благодарна ему. Что бы я делала, если б не он?

Дульчибелла убедила ее войти в кухню, где Милдред успела запереть все остальные входы. Элис ужасно боялась снова оказаться в доме, но здесь же ее муж, слуги рядом и все двери заперты, разве нет?

Глава XXXVIII БЕЗРАССУДНАЯ БЕРТА

Ее муж был рядом — вот он стоял, — когда слепая женщина, голова и рука которой были в крови, говорила с притворным торжеством злой иронии:

— Наконец-то муж и жена снова вместе! И что ты можешь сказать после столь долгой разлуки?

— Мне нечего сказать. Пусть говорят мои дела. Год за годом я отдавал тебе половину своих доходов.

Она презрительно рассмеялась и воскликнула:

— Восхитительный мужчина!

— Да, жалкие крохи, но огромная жертва для меня. Я не говорю, что много сделал, но я делал больше, чем позволяют мои средства, и я не понимаю, чего ты добиваешься, подвергаясь мучениям сама и ставя в неловкое положение меня. Какого черта тебе надо? Думаешь, я позволю себя запугать?

— Хороший вопрос от Чарльза Вэрвилда из Уиверна жене! — заметила она с бледной улыбкой.

— Легко сказать — «муж и жена».

— Завязать отношения тоже очень легко, — парировала она.

Чарльз облокотился плечом на высокую каминную полку и смотрел на нее с выражением, в котором вы могли бы заметить презрение и страх, смешанные с раскаянием.

— Отношения легко завязать, и еще легче их изменить, — ответил он. — Ну же, Берта, нет смысла ссориться из-за пункта закона. Прошлое в прошлом, как говорится. Если я как-то обидел тебя, то мне жаль. Я пытался искупить свою вину, и, хотя многие оставили бы это давным-давно, я продолжаю доказывать тебе, что я не таков.

— Такая щедрость, — сказала она на родном языке, — вполне может быть добровольной, а если нет, ее назначат судьи.

— Судьи не дураки и не тираны. Этим ты ничего не добьешься. У тебя нет прав, и ты это знаешь.

— Странная страна, где у жены нет прав.

— Ну же, Берта, зачем искать ссоры? Пока ты не беспокоишь меня, ты получаешь свою долю и даже больше. Раньше ты была благоразумной.

— Благоразумная, рассудительная жена, я полагаю, готова отказаться от самой себя, если это потребуется ее супругу. Ей ничего не стоит пожертвовать такой мелочью ради его мерзких удовольствий. Должно быть, ваши английские жены — кроткие души, и им это нравится. Хотя я не встречала среди них таких овечек.

— Я не собираюсь спорить о пунктах закона, как я уже сказал. Этим должны заниматься адвокаты. Ты и правда когда-то была рассудительной, Берта… Какой смысл доводить до крайностей?

— Какой ты мягкий, — рассмеялась она. — И какой убедительный!

— Полагаю, я спокойный человек по сравнению с другими, но я не убедительный, и я это знаю. Но я бы хотел быть убедительным.

— Тех, кого ты убедил один раз, второй уже не убедишь. Твои усилия не всегда удачны. Так ведь?

— Ты хочешь ссориться обо всем. Ни по каким вопросам ты не желаешь достигнуть соглашения.

— Дела идут плохо, когда плохи муж и жена.

Чарльз зло посмотрел на нее, потом уткнулся взглядом в пол и просвистел несколько тактов мелодии.

— Зачем ты свистишь? — спросила она.

— Ну же, Берта, не глупи.

— Когда-то ты был джентльменом. Только подлец свистит в ответ на слова леди, — произнесла она и вытянула дрожащую руку, словно ища, за кого бы схватиться.

— Ну это не важно. Давай вернемся к теме. Ради всего святого, скажи, чего ты хочешь, и покончим с этим.

— Ты должен признать меня перед светом как свою жену, — ответила она с решительным спокойствием и вызывающе фыркнула через раздутые ноздри.

— Да ладно, Берта, и что хорошего из этого получится?

— Для тебя мало чего, полагаю.

— А для тебя вообще ничего.

Она саркастически рассмеялась:

— Ты сам знаешь, что это ложь.

— Берта, Берта, мы можем ненавидеть друг друга, если хочешь. Но, может быть, попробуем в чем-то прийти к согласию? А пока давай поговорим четко и ясно.

— Ты пытался убить меня, негодяй.

— Чепуха, — сказал он, побледнев. — Как ты можешь так говорить… Как ты можешь? Сама подумай, как я мог не вмешаться? Ты должна быть благодарна мне за это.

— Ты пытался меня убить! — воскликнула она.

— Ты знаешь, что это неправда. Я выхватил нож из твоей руки и тем самым спас две жизни. И ты сама повредила себе голову.

— Ты негодяй, чертов негодяй, жаль, что я тебя не убила.

— Тем хуже для тебя, Берта.

— Я хотела бы, чтобы ты, мертвый и холодный, лежал в своей постели, а я бы ощупала твое лицо рукой, чтобы в этом убедиться.

— Ты снова злишься. Я думал, на какое-то время с возбуждением и истерикой покончено и мы можем поговорить… и, возможно, договориться о чем-то… В любом случае глупо тратить несколько минут наедине на жестокость.

— Жестокость! Подлец, кто это начал?

— Что ты хочешь сказать, Берта?

— Ты женился на этой женщине. О, я все знаю, но я — твоя живая законная жена. Тебя отправят в ссылку, ты махровый злодей.

— Зачем же так громко кричать все это? — сказал Чарльз, разозлившись. — Ты жалеешь, что не убила меня? Я тоже почти жалею об этом. Я всего лишь был слишком добр к тебе и слишком долго позволял беспокоить меня.

— Ха-ха! Ты хочешь убрать меня с дороги?

— Ты сама все делаешь для этого. Ты не можешь подождать, ты не можешь послушать, ты не можешь обрести здравый смысл хоть на секунду. Чего ты хочешь, чего ты желаешь? Ты хочешь положить себе в карман каждый мой фартинг, чтобы оставить меня ни с чем?

— Я твоя жена, и я имею свои права.

— Послушай меня, я не хочу обсуждать этот вопрос, потому что ты прекрасно знаешь, что я думаю по этому поводу.

Ты знаешь то, что думает твой брат Гарри.

— Гарри? Он думает то, что ему выгодно думать.

— Ты бы не осмелился сказать это ему в лицо, будь он здесь, ты — трус.

— Я не закончил — мне наплевать, что он думает.

— Ха-ха-ха!

— Будь это хоть пятьдесят раз правда — я про наш брак, которого никогда не было, — твое поведение давным-давно расторгло бы его.

— И ты позволил себе жениться на этой женщине?

— Я не буду обсуждать эту тему с тобой. Что я должен делать, или что я могу сделать, или что я сделал — это мое дело, и, основываясь на этом, я не буду делать ничего, исходя из домысла, что я вообще когда-то был женат на тебе.

Женщина встала, протянув к нему широко разведенные руки. Она не сказала ни слова, но ее невидящие глаза охватил нервный тремор, который так неприятно наблюдать. Она сделала несколько вздохов, длинных и глубоких, похожих на рыдания, а потом снова села, ничего не говоря, словно потеряла нить разговора. Она была ужасно бледной и злой.

Чарльз услышал где-то недалеко шаги. Он подумал, что с его безрассудной Бертой сейчас случится припадок, и, открыв дверь, настойчиво позвал Милдред.

Миссис Таили и правда оказалась поблизости.

— Принеси воды или то, что ей нужно… Кажется, ей плохо… И, молю, побыстрее.

Мрачным любопытным взглядом Милдред окинула обоих.

— Таким, как она, место в сумасшедшем доме, а не здесь, с их припадками и безумием, — пробормотала она, занимаясь Голландкой, на столике которой стояли маленькие бутылочки с этикетками «нюхательная соль», «асафетида», «валериана». — Не знаю, что ей нужно, но это не навредит, — Милдред выбрала нюхательную соль и добавила ее в воду. — Ба! Так это ж был припадок. Смотрите, как она одеревенела. Да поможет нам Бог, но ей точно нужен мозгоправ. Смотрите, как у нее скрючило ноги, пальцы сжаты в кулаки и сжаты зубы.

Служанка поднесла стаканчик с нюхательной солью к носу Голландки и постепенно ввела ее в сонное состояние; та, похоже, не понимала, где находится и что с нею случилось.

— Скажите ей, что я останусь в доме, пока не увижу, что ей лучше, а если она спросит, скажите, что я скоро приду, — попросил Чарльз.

— Ну так намного лучше, когда она затихла, — удовлетворенно произнесла Милдред. — Она больше не будет рыскать по дому, как кошка или призрак, тем более из этого не вышло добра.

— Посмотрите ее запястье: Берта порезала его ножом, и оно очень неаккуратно перевязано. Я скоро приду, передайте ей.

Озадаченный, со страшным грузом на душе, Чарльз вышел из комнаты.

«Где Элис?» — подумал он. Спустился вниз и по другой лестнице поднялся в их комнату, где нашел беспорядок мерзкой сцены, которой сам стал свидетелем и последствия которой предотвратил. При свете утра все казалось еще страшнее. Он подошел к окну и посмотрел на безмятежный лесной пейзаж, а потом снова на беспорядок, напоминавший о сцене несосто-явшегося убийства.

«Как мне сохранить рассудок? — думал он. — Есть ли в Англии другой столь несчастный человек? Почему я не могу с этим покончить?»

Между комнатой, в которой он сейчас стоял, и комнатой, в которой в данный момент находилась ведьма, наполнявшая каждый час его существования тревогой, было всего двадцать восемь футов в этом несимметричном старом доме. Будь у него хоть немного ее злобы, он бы взял кочергу, размахнулся и размозжил ей голову. И вообще, насколько он злой? Не будь он столь мягкосердечным, он бы никогда не оказался в нынешнем положении. А будь он по-настоящему злым, то нашел бы короткий путь из леса: «прорубил путь кровавым топором»[8], — и никто, кроме тех, на кого он мог положиться, не узнал бы об этом!

Прочь, жуткие тени! Эти манящие видения из бездны не были искусителями, но мучили его. Нет, он скорее зарядит пистолет, засунет дуло в рот и вышибет свои утомленные мозги.

Глава XXXIX НЕПРИЯТНОЕ ИЗВЕСТИЕ

Не знаю, насколько о человеке, который решительностью не отличается, можно сказать, что он решился на что-то, но Чарльз Фэрфилд, загнанный в угол, решился дать бой — последний бой. Он не будет выдвигать условий и предлагать компромиссы. Берта узнала его секрет. «Ох, брат Гарри, это ты предал меня? Это твое мнение обо мне цитирует Берта? Это ты воспламенил моего безумного врага неосуществимой уверенностью, что она добьется своего?»

Ну теперь уже все равно, может, оно и к лучшему. Утаивать от нее больше нечего, и скоро, возможно, все разрешится, а значит, его беспокойству придет конец.

«Господи, помоги мне у края пропасти, перед которой я стою, — взмолился Чарльз. — Эта безумная женщина в таком месте, как Лондон, непременно найдет адвокатов, с радостью готовых взяться за ее дело и начать судебный процесс — сначала, чтобы доказать брак и разорить меня, а потом… бог знает зачем еще… Огласка и жалкая неопределенность… И Элис, бедная маленькая Элис… Милосердные небеса! В чем она провинилась, чтобы заслужить такое долгое страдание и возможный крах всему?»

Он заглянул в гостиную, но там было все так, как он оставил. Элис здесь не было. Поэтому он постучал в дверь кухни:

— Кто здесь? Здесь кто-нибудь есть?

Успокоенная его голосом, Дульчибелла ответила ему. Дверь открылась, и Чарльз вошел.

Томительные секунды молчания, за исключением тихого приветствия сквозь рыдания от Элис, крепкие объятия, и он сказал, нежно глядя на нее:

— Элис, дорогая, у меня нет хороших новостей. Все пошло не так, и мы должны уехать. Пусть Дульчибелла поднимется наверх и соберет все необходимые вещи, но, Дульчибелла, — обратился он к служанке, — никому не говори, что твоя хозяйка уезжает. Мы поедем туда, Элис, где нас не смогут выследить. Пусть все решит судьба. В изгнании мы можем быть счастливее, чем были здесь, дома. Когда изгнали меня, они сделали худшее, на что способны.

Его прежние чувства к Элис, замороженные на какое-то время, вернулись. Когда она льнула к нему, ее огромные глаза, так жалобно смотрящие в его лицо, не могли не растрогать. Он собирался произнести другую речь — холоднее, суше, — но под чарами ее взгляда все изменилось.

Чарльз коснулся ее руки и оставил мимолетный поцелуй на щеке.

— Да, счастливее, Элис, счастливее в тысячу раз, дорогая. Пока что я говорю загадками. Видишь, как я жалок… Но скоро я все тебе расскажу. Тайна, противоестественная тайна, измотала мой жалкий мозг и дух, извела меня до смерти. Я все тебе расскажу, и ты скажешь, что это чудо, что я все это вынес. Не смотри так испуганно, бедное маленькое создание. Мы в безопасности, мне не грозит настоящая опасность, но я страшно измотан — но только измотан, слава богу, и на этом все закончится. — Он еще раз поцеловал ее и сказал: — Ты поедешь с Дульчибеллой. Питер отвезет вас в Хатертон, в Хатертоне вы возьмете лошадей и поедете в Крансуэлл, и я догоню вас там. Теперь я должен идти, чтобы отдать Питеру поручение, но оставлю тебе эту записку. Я написал ее ночью. Тебе понадобятся деньги — внутри немного есть, там же названия мест, где мы будем уже сегодня. Что такое, дорогая? Кажется, ты хочешь меня о чем-то спросить?

— Я… я хотела спросить… но, наверное, лучше не стоит, пока ты мне все не расскажешь… Но ты говорил о тайне, и я хотела спросить, имеет ли к ней отношение та ужасная женщина, которая проникла в мою комнату?

— Ерунда, дитя, это всего лишь жалкая безумная женщина. — Чарльз безрадостно рассмеялся. — Просто подожди немного, и ты узнаешь все, что знаю я.

— Она же, конечно, не останется здесь, если что-то задержит наш отъезд?

— Почему ты так решила? — спросил Чарльз, и это снова прозвучало загадочно.

— Миссис Таили сказала, что она отправится в сумасшедший дом.

— Ты ее больше не увидишь, — уклончиво сказал он и вышел.

Элис увидела, как ее муж прошел мимо окна кухни и вышел со двора. Теперь у нее было время подумать, каким разбитым и больным он выглядел и как это поразило ее, когда он увидела его. Уставший, измотанный до смерти, как он сам признался… Слава богу, сейчас он найдег отдых, который ему совершенно необходим.

Дульчибелла вернулась с вещами, которые посчитала нужным взять, и вскоре они с хозяйкой стали разговаривать не на такие тревожные темы, как час или меньше назад.

Чарльзу Фэрфилду пришлось нанести визит фермеру Чаббсу, чтобы попросить его одолжить лошадь на время. Ферма находилась недалеко — чуть выше по лощине в сторону церкви Карвелла, но пока его не было, в усадьбе кое-что изменилось.

Когда Чарльз, спускаясь пешком по крутой и узкой дороге, достиг площадки, с которой просматривалась ограда усадьбы, он увидел у ворот Питера Шервуда в его потертом фланелевом пиджаке. Питер чесал голову и смотрел, как будто бы с интересом, на какой-то удаляющийся объект. Немного позади него стояла Милдред Таили, сделав рукой козырек над глазами, хотя в мрачном лесу не было нужды закрываться от яркого света. А позади нее маячила Лилли Доггер, помощница.

Питер первым развернулся и медленно пошел к дому. Он сказал что-то миссис Таили, когда поравнялся с ней, и, переговариваясь и оглядываясь, как иногда делают люди, высматривая сбежавшую скотину, слуги дошли до большого ясеня у ворот, чей колоннообразный ствол зарос густым плющом, там они остановились, снова оглянулись и возобновили разговор. Маленькая девочка, похоже, подслушивала, отступив в тень.

Если бы Чарльз Фэрфилд был в обычном настроении, его любопытство было бы задето столь необычной активностью слуг. Но сейчас ему было все равно, и он, засунув руки в карманы, возобновил спуск.

Миссис Таили, заметив его, ткнула Питера в ребра и что-то прошептала, неотрывно глядя на приближающуюся фигуру хозяина.

Чарльз подошел, поднял взгляд и увидел, что Питер стоит с видом, будто хочет что-то сказать. Миссис Таили отошла, возможно, немного опасаясь того, как отреагирует мистер Фэрфилд.

— Я договорился, Питер, Чаббс даст лошадь, — начал Чарльз. — Пойдем-ка на конюшню, я должен кое-что сказать тебе.

Питер коснулся шляпы, все еще смотря ему в лицо.

— Ты хочешь что-то мне сказать, Питер? — спросил Чарльз с внезапным предчувствием какого-то нового зла.

— Ничего, сэр, но приезжал сквайр Родни из Рай-делла.

— Он здесь? — спросил Чарльз, внезапно побледнев.

— Нет, он уехал, сэр.

— Уехал? Ну-ну, ничего особенного.

— Только вот что, сэр, он привез с собой двух мужчин…

— Что ты хочешь сказать? То есть… каких мужчин?

— Ну, вероятно, констеблей, потому что они произвели арест.

— Что-что они сделали?

— Мистер Родни составил документ, потом позвал меня и допросил. Но мне было нечего сказать, сэр. Он спросил, где вы, и я сказал, как вы приказали, что вы ушли. Потом он выслушал хозяйку и заставил ее дать клятву, что все так и было. И то же с остальными: с миссис Таили, с Лилли Доггер и слепой женщиной. Ее взяли за убийство или не знаю за что. Мистер Родни сказал, что не может отпустить ее на поруки, поэтому они ее забрали и, кажется, повезли в тюрьму Уайкфорда.

— Конечно, это правильно, я полагаю, так ведь? — Казалось, Чарльз сейчас рухнет на землю, таким свинцовым стал оттенок его кожи и таким бессмысленным взгляд. — Но… но… кто послал за мистером Родни? Не я. Черт возьми, кто послал за ним? Не я. И… кто здесь хозяин? Кто, черт подери, послал за этим назойливым негодяем?

Чарльз сорвался на крик и в ярости тряс Питера за воротник.

Вырвавшись, Питер ответил, держась за лацканы:

— Я не знаю. Это не я, и я не думаю, что это сделал кто-то другой. Отсюда надо бежать через выгон, и очень быстро. Я не верю, что кого-то посылали из усадьбы, я в этом уверен… никого, ни души, да, я в этом уверен.

— Что все это значит, Питер? — кричал сквайр, топая ногами и потрясая кулаком в воздухе. — Почему ты отпустил ее?.. Почему позволил забрать ее, черт тебя дери? Я сброшу тебя со скалы, я размажу тебя!

— Ну, сэр, — сказал Питер, побледнев и делая еще несколько шагов назад; возражая, он поднял открытую ладонь. — Зачем же винить меня? Что я мог сделать против закона? Как я мог предугадать, что вы сами по этому поводу думаете? Отсюда за ним никого не посылали, никого, но новости путешествуют по воздуху, и кто бы мог это остановить? Ни я, ни вы, — твердо произнес Питер. — Он сам приехал и схватил ее.

— Боже! Все кончено… Я думал, ты не позволишь, чтобы меня унизили, я считал тебя мужчиной, Питер. Где моя лошадь?.. Клянусь, я догоню их. Я сделаю так, что он запомнит этот день. Только подумайте, этот чертов Родни приходит в мой дом с приставами, чтобы свести старые счеты и оскорбить меня!

Все так же потрясая кулаком в воздухе, Чарльз Фэрфилд побежал на конный двор. Питер Шервуд осторожно последовал за ним.

Глава XL РАЗГОВОР

Подозревая, как хозяин воспримет новость об аресте, Милдред Таили, набрав в рот воды, потихоньку отступила к двери в кухню, пока происходило объяснение. Потом, чтобы выяснить, чем все закончится, она то и дело выглядывала из-за двери, притворяясь, будто занята швабрами и ведрами. Вскоре пришел Питер, угрюмый и разгоряченный.

— Он идет сюда? — спросила Милдред.

— Нет, — ответил Нигер.

— Тогда где он?

— Где-то между усадьбой и Уайкфордом, я думаю. Скачет через выгон.

— В Уайкфорд? — уточнила Милдред.

— Когда они встретятся — хозяин и сквайр Родни, — их ждет тяжелый разговор, точно говорю. Я бы и сам поехал с ним, если б была лошадь, потому что трое против одного — неравные шансы.

— Не надо было мне этого говорить! — воскликнула Милдред, воткнув швабру в землю и опираясь на нее.

— Чего говорить?

— Все правда так серьезно?

— Горячая кровь, миссис Таили. Ты ведь знаешь Фэрфилдов. Они не мешкают. Поднимается ярость — поднимаются руки.

— И за кого он будет сражаться, уж не за слепую сумасшедшую?

— Я хочу кружку пива, — сказал Питер, сворачивая разговор.

— Да, конечно, — кивнула Милдред — да, сейчас. Но какого черта мастеру Чарльзу ругаться со сквайром Родни, ради чего проливать кровь? Ерунда!

— Ну тут ничего не поделаешь. Я бы помог хозяину, если б мог. Сквайр Родни тоже не промах — он будет биться до конца, а два крепких парня с ним быстро справятся с мастером Чарльзом.

— Думаешь, он может пострадать?

— Говорят, что бойцовые псы возвращаются домой хромыми. Не знаю. У мастера Чарльза сил на двоих, под ним сильная лошадь. А теперь дай мне пива.

— Все обойдется, Питер, ты так не думаешь? Все ведь обойдется?

— Если он их догонит, будет драка, вот что я думаю. Эх, неудачная мысль пришла ему в голову.

— Кому?

— Какого дьявола сквайр Родни приехал сюда?

— Кто знает… — пожала плечами Милдред, нащупывая в кармане ключ от пивного подвала. — Пойду принесу тебе выпить, Питер.

Она ушла и через минуту вернулась с пивом.

— А я думаю, — сказала она, ставя перед ним кружку, — что кто-то сделал доброе дело, показав зверю ее место. Она просто сумасшедшая, разум потеряла от злобы, и к тому же припадочная. Мы-то здесь знаем, чего она стоит и как ужасно поступила ночью с бедной молодой леди, которая уже никогда не будет прежней беззаботной пичужкой. С хозяином она тоже поступила дурно, хотя он и сердится из-за того, что Родни не спросил его позволения схватить убийцу в усадьбе.

— Может быть, тут кроется что-то еще, — задумчиво сказал Питер, сдувая пену с пива.

— Сам подумай! Приехать сюда без разрешения — а может, и с разрешения, — расположиться в усадьбе, как цыгане располагаются на выгоне Крессли. Можно подумать, она тут хозяйка! Поступает, как ей хочется. Что тут может еще крыться?

— Да откуда ж мне знать? Может, она считает, что вправе быть принятой здесь.

— Она жила здесь раньше, много лет назад, долго жила, и я говорю тебе, Питер, это не лучшее было время. Я так думаю, все устали от нее. Как говорится, званый — гость, а незваный — пес. Она была, кажется, актрисой, давным-давно… Ленивая потаскушка, ни пенни не заработала честно, не сделала ничего полезного за всю свою жизнь. У нее ничего не выйдет, — зло рассмеялась Милдред, — она не станет богаче, клянусь. Видать, оказалась в затруднительном положении — такие, как она, ничего не знают о бережливости. Если бы ты слышал ее, Питер, ты бы понял, кто она такая… Всегда жаждет… Она бы не оставила никому ни шиллинга, если б могла.

— Да уж, женщинам, священникам и курам всегда всего мало, — покивал Питер. — Я ничего о ней не знаю, как и о том, кого она здесь искала, но сейчас, я так думаю, она там, где и положено ей быть. Говорят же, что кровожадные люди губят сами себя. Я тебе еще раз скажу Милдред, я ничего о ней не знаю и ничего не скажу, и тот, кто судит, когда бежит, может нагнать покаяние.

— Тут вина очевидна. Убийство и попытка убийства — почти одно и то же, и, когда мастер Чарльз немного успокоится, он еще поблагодарит сквайра Родни за избавление усадьбы от этой слепой змеи. Он чуть жену не потерял. Так же верно, что ты держишь кружку в руках, все было бы кончено в мгновение ока, если б не он.

— Кто потерял жену и шесть пенсов, тот потерял только шесть пенсов, как говорится, — засмеялся Питер.

— Так скажет только настоящий зверь! — покраснев от ярости, Милдред Таили хлопнула рукой по столу.

— Ну это просто пословица, к тому же очень старая, — сказал Питер, вытирая рот рукавом и поднимаясь. — Но хозяйка — красивая леди, добрая и кроткая, что всем понятно, и я бы пострадал ради нее.

— Иначе какой из тебя мужчина, Питер, и я в тебе не сомневаюсь. Я, дура, не знала, что творится у нее в голове, у этой хитрой ведьмы, когда оставила ее в кровати, да еще и двери в коридоре заперла. Господи, смилуйся над нами! Только подумать, как это чудовище действовало — продуманно и хитро, а выглядела как невинная овечка.

— Я еще одну поговорку вспомнил: у робкой кошки мышь резвится, — сказал Питер с улыбкой.

— Ну, по правде сказать, эта ведьма не выглядела паинькой, когда приехала. Я думала, она вцепится мне в глотку когтями: такую мегеру я сроду не видела.

— А как молодая леди? — спросил Питер, нахлобучивая засаленную шляпу на голову.

— Ха, дорогой, я рада, что ты спросил! — воскликнула старуха. — Теперь ей точно будет легче, когда эту дьяволицу увезли. Ах, боже мой, все вверх дном с тех пор, как мастер Чарльз вернулся, потому что она не знает, бедняжка, что ей делать, пока он не поговорит с ней. Но теперь все изменилось.

Милдред ушла, чтобы послушать, что скажет молодая леди.

Глава XLI СВЕТ — СУМЕРКИ — ТЬМА

Миссис Таили нашла Элис в гостиной в дружеском присутствии старой Дульчибеллы. Последствия ужасных впечатлений не всегда сразу проявляются. Ведь как бывает. Сначала природа дает силы, чтобы справиться с опасностью. Волнение сопротивления поддерживает организм, когда происходит что-то ужасное, и не сразу оно отступает, и только спустя время пережитый ужас снова заявляет о себе.

Ночная сцена была страшным испытанием для Элис: расставить по порядку все события, пересказать с усилием и подробностями, поведать о них мировому судье, который записал их, поклясться в правдивости своих слов, и, что самое страшное, — узнать личность призрака, который покушался на ее жизнь.

Теперь все пугало юную леди — тень от двигающейся ветки на стене, голоса говорящих людей и даже добрые и знакомые лица искажались в свете того, что она пережила.

В таком нервном состоянии нашла ее Милдред.

— Я пришла, мадам, чтобы узнать, что вы прикажете сделать, — сказала она, стоя у двери с обычным для нее мрачным выражением.

— Я не понимаю… сделать по поводу чего? — спросила Элис.

— Питер сказал, мадам, что вы попросили его быть готовым увезти вас отсюда, но, так как хозяин не вернулся и обстоятельства немного изменились, я подумала, что вы, возможно, не поедете.

— Ох, ох! Спасибо, миссис Таили, я забыла, я так испугалась. Ох, миссис Таили, я хочу поплакать — мне бы стало намного лучше, я в этом уверена, если б я смогла заплакать… У меня в горле такое странное ощущение, и в голове спуталось… Кажется, что прошло уже много дней. Если бы я могла подумать о чем-то, что заставит меня заплакать…

Милдред искоса посмотрела на нее; взгляд казался бессердечным, но, я думаю, на самом деле она жалела ее.

— Этой слепой женщины, этого зверя, тут больше нет. Я этому рада, и, я думаю, вам станет лучше, мадам. Я сама страшно боялась ее с прошлого вечера, а мастер Чарльз уехал, но скоро вернется.

— Он вернется сегодня? — спросила Элис в оцепенении.

— Конечно же, сегодня, мадам, думаю, через час или даже раньше, и, по-моему, будет нехорошо, мадам, если вы уедете из усадьбы, не увидевшись с ним, потому что, вполне вероятно, он изменит планы.

— Я и сама так думала, да, я лучше подожду его здесь, у него было столько дел, что и правда все может измениться. Я рада, миссис Таили, что мы с вами совпали в мыслях, потому что теперь я уверена, что надо дождаться его возвращения… Да, я должна подождать… И спасибо вам, миссис Таили, за советы, потому что я сама не своя.

— Я просто говорю, что думаю, мадам, и, как говорится, совет не приказ. Мне никогда не нравились люди, которые вмешиваются в чужие дела, и я не люблю обжигать пальцы о чашку других людей, поэтому, если позволите, мадам, говорить — я говорю, но решать только вам. Я бы не хотела, чтобы мастер Чарльз косился на меня или отлучил от дел за то, что я была добра к вам. Не то чтобы я должна быть к кому-то доброй, потому что с тех пор, как я научилась мыть тарелки, мадам, я всегда работала за плату. Я сама зарабатываю на жизнь. Поэтому, пожалуйста, не говорите мастеру Чарльзу, что я что-то советовала вам в этом деле.

— Конечно, миссис Таили, как пожелаете.

— Вам принести поесть, мадам? — спросила Милдред вновь в сухой и официальной манере.

— Ничего не нужно, миссис Таили, спасибо.

— Вы впадете в уныние, мадам, если не будете есть… Вы должны поесть.

— Спасибо, спасибо, возможно, позже.

Миссис Таили, как многие достойные люди, замечу, считала принятие пищи чисто механическим процессом и удивлялась, почему при определенных обстоятельствах некоторые испытывают с этим трудности. Наделенная железными нервами, она не понимала, что сильный шок может не только на короткое время лишить аппетита, но и сил запихнуть в себя что-то на многие дни.

Элис не могла оставаться одна ни на миг, непрерывно преследуемая смутным, но сильным страхом возвращения женщины, которой почти удалось убить ее; нервы бедняжки неописуемо были расшатаны. Могу понять ее, даже сильный мужчина после того, как на него было совершено покушение, причем коварно и неожиданно, не сразу совладает с собой. А самая сильная паника начинается спустя много часов.

По мере того как день клонился к закату, Элис становилась все более нервной, и все сильнее обозначался ее ужас перед возвращением Голландки. Да еще этот беспорядочно построенный старый дом, в котором было не меньше четырех входных дверей, только усиливал ее тревогу. Она все чаще думала о своей доброй старой родственнице леди Уиндейл и о ее предложении пожить в уютном доме в Оултоне.

Но Элис прогоняла эти мысли. Хотя она страдала, пока она не увидит супруга и не узнает о его планах, о поездке в Оултон даже мечтать грешно.

Тени вечера легли на крышу и мрачные деревья вокруг усадьбы. Вместе со сгущавшейся темнотой все больше рос ее ужас, подогреваемый отсутствием мужа.

Элис оставалась в гостиной, прислушиваясь, сердце ее бешено билось. Каждый звук, который в другое время был бы не слышен, сейчас наполнял ее либо надеждой, либо страхом.

Дульчибелла тоже была напутана — намного сильнее, чем могла себе объяснить. И даже на Милдред Таили, как мы знаем, стойкую женщину, повлиял этот заразительный страх. С ревностным вниманием она заперла все двери и проверила засовы на окнах. И до нее долетели флюиды ужаса, который Элис Фэрфилд ощущала, вспоминая злую особу, из чьих рук она едва вырвалась.

Время от времени, когда к ней обращались, Милдред говорила несколько успокоительных слов относительно необъяснимо растянувшегося отсутствия мастера Чарльза. Но паника молодой леди по этому поводу начала вселять в нее неприятные предчувствия. Ей стало так беспокойно, что она отправила Питера верхом в Уайкфорд, когда после заката не было никаких известий. Поручение оказалось бессмысленным. В Уайкфорде, наведя справки, Питер узнал, что Чарльз Фэрфилд был там — в доме сквайра Родни. Еще он узнал, что хозяин бросился в погоню не туда. В Уайкфорде есть исправительный дом и тюрьма для длительного пребывания. Но место краткого пребывания задержанных расположено в Хатертоне. Мастер Чарльз легко бы это вспомнил, если б ярость позволила ему думать. Однако Питер не пытался преследовать его дальше на основании своих догадок и вернулся в усадьбу Карвелл несолоно хлебавши.

Глава XLII В ХАТЕРТОНЕ

Разгневанный Чарльз Фэрфилд гнал лошадь до самого Уайкфорда. Его кровь кипела. Он рассчитывал легко догнать мирового судью, и, если бы догнал, кто знает, что было бы дальше.

Остановившись в Уайкфорде и выяснив, какой путь предстоит проделать, если он надеется догнать Родни, мистер Фэрфилд двинулся в Хатертон в совершенно ином настроении.

Он хотел взять на поруки эту женщину. Вопрос, можно ли взять на поруки преступницу, задумавшую убийство, не приходил в его неосведомленную голову. Даже если она злодейка, черт, он не позволит ей лгать в суде. Конечно, держать в доме особу, пусть и заперев ее на замок, способную упрекнуть его во множестве страданий и большой для нее обиде, воображавшую, будто у нее есть права, — это было бы слишком. Но его измученное сердце не могло отрицать, что у нее все же были права, основанные на беззаконии и позоре, но при этом неопровержимые для натуры, не потерянной для добра, то есть для него самого. У зла есть свои обязательства, не меньшие, чем у добродетели.

Отказавшись от первого яростного порыва — освободить Берту силой, Чарльз спокойно ехал по дороге, которая вела в Хатертон, разбитой и довольно тяжелой из-за бесконечных подъемов.

Да, было бы приятно поколотить этого негодяя Родни, заставить съехать его экипаж в канаву и освободить даму в беде. Но Чарльз начал осознавать последствия и теперь склонялся к более сдержанному поведению.

Разве не в Хатертоне живет Перегрин Хинкс, адвокат его брата Гарри; и он систематически выручал Гарри, чей путь не всегда был гладким, но с короткими поворотами и остановками.

Он направится прямиком к этому мастеру острот и вывертов на бумаге и расскажет ему, чего хочет. А хочет он, наверное, самую глупую вещь на свете: отказаться от всего добра, что принесла ему судьба, и вновь впустить в свою жизнь проблемы.

Скандал! Но какое дело непокорной душе Фэрфилда до скандала? Порывистый, безрассудный, любящий, щедрый — все здравые соображения мистера Фэрфилда превозмогло раскаяние.

Два часа спустя он был в офисе мистера Перегрина Хинкса, который выслушал его с хитрой неподвижностью лица. О персоне, которая сейчас находилась под присмотром тюремщиков, он знал столько же, сколько Гарри Фэрфилд. Но Чарльз считал, что мистер Хинкс находится в полном неведении, и подошел к теме соответствующим образом.

— Мы отправимся в тюрьму и выясним, за что ее арестовали, но потребуются двое. Кто вместе с вами даст обязательство суду? — спросил Хинкс.

— Я уверен, что Гарри не откажется, — заявил Чарльз.

Но адвокат был уверен, что Гарри этого не сделает. Сей вопрос следует оставить без обсуждения. Мистер Хинкс не собирался высказывать собственные мысли по поводу скандала, который разразится после его вмешательства в защиту заключенной, обвиняемой в покушении на убийство. Он сухо сообщил, что информация, полученная из тюрьмы, убедила его: освобождение на поруки в данном случае не может быть одобрено.

Когда Чарльз услышал это, его ярость вернулась. Он постоял у камина, молча рассматривая подсвечник на каминной полке, потом подошел к окну. Лицо его было злым и осунувшимся, он держал руки в карманах, пока смотрел на улицу.

— Хорошо. Что ж, тем хуже для Родни, — сказал он внезапно. — Я вам говорил, что мой единственный мотив — осадить этого парня. Родни решил провести арест в моем доме — какая наглость! — не спросив меня, и я в ответ решил, если получится, освободить заключенную. Он хочет, чтобы ей намылили шею под веревку, но я найду способ спаси ее.

— Вам лучше выпить стакан хереса, сэр, с печеньем. Вы устали.

— Я ничего не буду, спасибо, пока… пока… Что я хотел сказать? Уже поздно, у меня много дел дома — очень много, мистер Хинкс, — и голова раскалывается. Я и правда устал, но я не хочу вина, спасибо, голова очень болит. Если бы я мог выкинуть из нее пару-другую мыслей и немного отдохнуть, я был бы в порядке. Я переутомился, я приеду к вам завтра, и мы поговорим… Не хочу, чтобы несчастную женщину заперли в тюрьму из-за того, что этот глупый крючкотвор Родни решил, будто она безумна. Он хочет повесить ее просто потому, что она была в Карвелле. По его мнению, если она безумна, ее лучше убрать с дороги, но вариантов много, и я не позволю этому вульгарному снобу меня запугать. Черт возьми, если бы я поймал его сегодня, наверное, я бы сломал ему шею.

— Рад, что вы его все-таки не встретили, сэр, ссора всегда приводит к неприятностям, но вмешиваться в законную процедуру — очень серьезное дело!

— Ну, понимаете… Да, наверное, вы правы, и еще кое-что. Несчастная персона действительно безумна — понимаете? — ая понимаю, что будет очень сложно освободить ее, голодную, оттуда, куда они поместили ее, вы так не думаете? Я не хочу туда идти, и если вы сумеете передать ей это… Это все, что я могу сейчас сделать, но… но это случилось в моем доме… Хотя меня не в чем винить, я в некотором отношении ответствен за это, и я думаю, что могу сделать по крайней мере это. — Он протянул адвокату банкноту, неотрывно смотря на резюме, которое лежало на столе.

Мистер Хинкс, уважаемый адвокат, с некоторой робостью взял ее.

— Я скажу, что вы передаете ее… Кстати, как ее зовут? — спросил он.

— Берта Вельдекауст, но не упоминайте меня, просто скажите, что это передали ей, и все. Я так разозлился, потому что, как вы можете предположить, у меня были определенные причины, чтобы затаиться, и я жил в усадьбе — Карвелл, ну вы знаете, — и думал, что затаюсь на несколько недель или больше. Эта несчастная одержимая приехала туда, пока я был в отъезде, и во время одного из припадков напала на члена моей семьи. Таким образом, мое маленькое убежище было раскрыто, ибо о таком скандале непременно узнают, поэтому я ужасно зол и не знаю, куда податься.

Чарльз замолчал, тихо и безрадостно улыбнувшись, а адвокат посмотрел на банкноту, которую держал за уголки, как штурман в забавном рассказе Мадфорда мог держать письмо, которое Вандер Деккен, капитан «Летучего Голландца», хотел отправить своей давно потерянной жене в Амстердам.

Однако ему было не ясно, есть ли у него веская причина отказать в этой малости брату его вздорного и сутяжливого клиента, Гарри Фэрфилда, который, хотя сам воздерживался от издержек, всецело перекладывал их на других и был ценным кормильцем офиса мистера Хинкса.

Таким образом, согласившись на это небольшое поручение, адвокат проводил своего гостя вниз. Он уже зажег свечу и при ее свете подумал, что никогда не видел, чтобы человек вне постели выглядел таким больным, как Чарльз, и рука, которую тот пожал мистеру Хинксу на лестнице, была сухой и горячей.

— До Карвелла долгий путь, сэр, — засомневался адвокат.

— Лошадь поела овса, спасибо. — Чарльз кивнул в сторону «Плюмажа перьев», где оставил свою лошадь. — Я быстро управлюсь.

Не оборачиваясь, в свете восходящей луны Чарльз Фэрфилд медленно пошел к маленькому постоялому двору.

Глава XLIII ВСТРЕЧА

Чарльз медленно ехал домой. Луна взошла до того, как он добрался до выгона Крессли; в серебристом свете оно было похоже на море, редкие серые камни, выглядывающие из вереска, напоминали далекие паруса.

Чарльз был в лихорадке; изнурен и телом, и разумом — буквально! Некоторые больше других приспособлены жить в отчаянии, и Чарльз входил в их число. Но все имеет предел. Даже и не скажешь, что лучше: эта печальная сила или слабость, которая сбивает с ног от первого напряжения. Меланхоличный человек скажет: счастье, все это не продлится долго, счастье, что человек имеет короткий век, зная, что век этот полон страданий.

Несколько дней Чарльз мало ел и мало отдыхал, а короткий сон, в котором клубились кошмары, скорее утомлял, чем освежал его.

Когда подступает лихорадка, чувство такое, будто электрические огни пробегают по облаку, как в канун грозы, дразня и остерегая. Каждый переутомленный человек отлично знает, какие трюки разыгрывает его мозг в лихорадочном состоянии, смешивая все в хаос.

Чарльз приложил руку к груди, пытаясь нащупать в кармане письмо, строчки которого, как казалось, отпечатались на его сетчатке.

«Куда оно подевалось? — спросил он сам себя. — Письмо, которое дал мне Хинкс?»

Он обыскал все карманы, но тщетно. Хотел повернуть и обыскать дорогу, но потом задумался:

«А кому было адресовано это письмо? — Он не мог найти ответа. — Кому? Кому?»

Никому… Письмо было игрой воображения. Внезапно осознав это, Чарльз испугался.

«Мне нужно хорошенько отдохнуть — поспать… Галлюцинации. Так сходят с ума. Какого черта это пришло мне в голову?»

Теперь перед ним были высокие деревья, лес стал гуще, но вскоре среди их ветвей заблестели крутые коньки крыш и каминные трубы усадьбы.

В голове Чарльза, непонятно почему, появилась фантазия, что он встретился и поговорил с отцом в Кэтстоуне, когда пересекал пустошь. «Я передам его сообщение… Да, я передам твое сообщение», — говорил отец, и Чарльз подумал: «С чего это он уехал без шляпы?» — и кровь отхлынула от его щек. Потом он подумал: «Что привело его сюда?» А потом: «Что за сообщение?»

Снова провал… Мозг издевался над ним. Страшно, когда мозг, этот могущественный слуга человека, начинает мятеж и, вместо того чтобы работать на хозяина, развлекается самым странным образом.

— Боже! О чем я думаю? — Чарльз в ознобе огляделся через плечо.

Его уставшая лошадь щипнула травы под деревом.

— Ты тоже устала, — сказал он, пуская лошадь быстрее по дороге домой. — Бедняга… Надеюсь, утром я буду в порядке, если получится поспать. Что-то не так… Что-то не так… Но сон все вылечит… Утром все будет хорошо.

Чарльз посмотрел на окно их с Элис спальни. Когда он уезжал куда-нибудь, одна ставня всегда была открыта, и было видно слабое мерцание свечи, но сегодня в комнате не было света, и с устрашающей неполнотой воспоминания сцена прошлой ночи снова вернулась к нему.

— Да, боже! Так и было, — сказал он, останавливая лошадь. — Элис… Я забыл… Я видел Элис после этого?.. Они сказали мне… что?

Чарльз спешился и почувствовал, что может упасть в обморок. Он положил руку на щеколду, но ему не доставало мужества поднять ее. Напрасными были его попытки вспомнить все. Ужасная сцена, раскрашенная яркими красками, стояла перед его глазами, но чем она закончилась?.. Он не помнит… Он окончательно сошел с ума?

— Господи, помоги, — повторял Чарльз снова и снова. — Случилось что-то плохое? Я никак не могу вспомнить. Случилось что-то очень плохое?

— Откройте дверь, это он, я уверена, я слышала лошадь, — вдруг воскликнул ясный голос Элис в доме.

— Да, я, это я, — закричал Чарльз в странном восторге.

Через секунду дверь открылась, и он прижал жену к сердцу.

— Дорогая, дорогая, я так рад. Ты в порядке? — Чарльз почти рыдал.

— Ох, Ри, муж мой, он в безопасности, он вернулся! Слава богу, ты вернулся к своей несчастной женушке… Ох, мы больше никогда не расстанемся. Идем, идем, мой дорогой.

Милдред заперла дверь, и Питер повел лошадь в стойло. Когда Элис обняла мужа, слезы, которые так долго не приходили к ней, наконец нахлынули вместе с облегчением, и она долго и судорожно рыдала.

— Ох, Ри, мне было так страшно, но ты в порядке, так ведь?

— Вполне. Ох да, конечно, дорогая, я в порядке.

— Но, Ри, ты выглядишь таким усталым. Ты не болен, скажи?

— Не болен, просто устал. Ничего особенного, твой муж сильно устал и нуждается в отдыхе.

— Вам нужно выпить немного вина, вы выглядите больным, — вмешалась миссис Таили.

— Спасибо, Милдред, это должно помочь. — Чарльз выпил стакан хереса, протянутый ему служанкой.

— Еще? — спросила Милдред, наклоняя графин над стаканом.

— Нет, спасибо, не нужно, я… Вкус какой-то странный… Или мне все-таки нехорошо…

Чарльз почувствовал, что вроде бы его разум начинает проясняться и странные иллюзии, грозившие порабощением, отступают.

Уж лучше смерть, чем безумие! Его любовь к жене, не низложенная, но на время отступившая, вернулась. Такие диалоги, какие вели они, малоинтересны кому-то, кроме самой этой пары. Несмотря на страх и боль, на волнение и проблемы, в их словах была истинная любовь. Слова эти, хотя и вызвавшие в нем внутренние упреки, а в ней тайные страхи и заботы, были бесценны. Возможно, впереди их будет не так уж и много.

Глава XLIV ДОКТОР ИЗ УАЙКФОРДА

Прошло еще несколько дней. Чарльз Фэрфилд, хозяин усадьбы, лежал в кровати, и ежедневно его навещал доктор Уиллетт из Уайкфорда. Случай был очень серьезным — лихорадка не спадала, — а ведь в первые дни болезни, от которых иногда многое зависит, Чарльз пережил сильнейший стресс.

Люди ходили на цыпочках и говорили шепотом, а больной стонал и бормотал, не осознавая, что происходит. Ужасные часы и дни! Возможно, прав был доктор, который сказал леди Уиндейл, приехавшей повидать Элис и с изумлением узнавшей о положении вещей, что силы его пациента были исчерпаны душевными потрясениями, и никаких прогнозов он не давал.

Сегодня был шестой день испытания.

Элис смотрела на доктора — в ее глазах можно было различить страх, — когда он проводил осмотр, стоя у кровати и время от времени задавая вопросы Дульчибелле, Элис или сестре-сиделке, приехавшей к больному из Уайкфорда.

— И? — прошептала юная леди, когда, бледная как смерть, осталась с доктором в гостиной. — Что вы скажете, доктор?

— Доложить почти нечего, изменений очень мало. Мы должны набраться терпения на день или два, и вам не нужно объяснять, дорогая моя, что хороший уход — половина дела, а в лучших руках он не мог оказаться. Я только боюсь, что вы слишком много берете на себя. На миссис Маркс, сиделку, вы можете полностью положиться: она очень опытная, я еще ни разу не видел, чтобы она совершила ошибку, а на этой работе она уже более десяти лет.

— Да-да, я уверена, что все именно так. Миссис Маркс мне очень нравится. Вы не думаете, доктор, что ему стало чуточку лучше? — не сдавалась Элис.

— Ну, знаете, пока он не сдает позиций — это все, что мы можем сказать. Мистеру Фэрфилду не стало хуже по прошествии времени, значит, ему лучше, я так полагаю.

Элис смотрела в ясные голубые глаза старика, доброжелательно смотревшие на нее из-под кустистых седых бровей.

— Ох, слава богу… Так вы думаете, что ему лучше?

— В каком-то смысле да, — ответил доктор осторожно. — Но, конечно, мы должны иметь терпение, и скоро мы узнаем больше, намного больше… Я искренне надеюсь, что все будет хорошо, но мозг мистера Фэрфилда был сильно перегружен, и имеется тенденция к тому, что мы, врачи, называем комой, — у него слишком высокое давление. Я бы предпочел, чтобы он говорил больше всякой чепухи и меньше спал, как вы это называете, но это не сон — это нечто совершенно другое. Я пытался вызвать у него слюноотделение, но он совершенно неподатлив. Сегодня мы попробуем делить таблетки на четыре части и немного сократим интервалы между приемами, иногда это творит чудеса, посмотрим, но многое все-таки зависит от того, получится ли у нас вызвать у него слюноотделение. Если мы преуспеем в этом, думаю, все остальное пройдет удовлетворительно, — в данный момент это одна из главных трудностей. Если вы пошлете вашу маленькую посыльную — чем скорее, тем лучше, — она принесет таблетки, и сразу дайте ему одну… Какой красивый цветок, — заметил доктор, коснувшись лепестка одинокого цветка в горшке на маленьком столике у окна. — Это не герань, а пеларгония, да? Я не знал, что она тут есть… А вы продолжайте в том же духе.

— Так вы думаете, что ему лучше… немного? — настаивала Элис.

— Ну, я рассказал все, что думаю, и мы должны надеяться… надеяться, что все пройдет удовлетворительно… и я продолжу. Я вообще не понимаю, почему такой результат должен нас разочаровывать. Не унывайте, моя дорогая, взбодритесь. Мы исполним наши обязанности, а все остальное — в руках Господа.

— Я полагаю, доктор Уиллетт, мы увидим вас завтра в обычный час?

— Конечно, конечно. Но я не думаю, что до четверга предвидятся какие-либо изменения.

У Элис оборвалось сердце от упоминания дня, который вполне мог стать Судным днем.

Она слабо улыбнулась и последовала за доктором по коридору, замирая от страха, — казалось, она не дышит, сердце ее не бьется, и она не идет, а плывет, словно привидение.

Доктор вышел во двор к лошади, повернул к Элис умное лицо, кивнул и сказал:

— До свидания, миссис Фэрфилд, ждите меня завтра, как обычно, и помните — не грустите. Смотрите на вещи с оптимизмом — другое бессмысленно.

Элис постаралась ответить на его улыбку, но ее сердце переполняла печаль. Она была испугана. Проводив доктора, юная леди поспешила в гостиную и заплакала от невыразимой боли.

Мистер Уиллетт, она видела, жалел ее и хотел подбодрить, но как страшен был его сдержанный язык. Она думала, что с другими в доме он говорит по-другому, и так оно и было. Его мнение противилось шансам Чарльза Фэрфилда встать на ноги. «Какая жалость, он так молод, — думал доктор о каждом молодом человеке, который был младше его на десять лет и которому суждено было умереть. — Высокий, красивый молодой человек, мог бы стать сквайром Уиверна через несколько лет, и к тому же добродушный. Какая жалость, и бедная женушка, которая, скорее всего, в скором времени станет матерью… Да поможет ей Бог».

Глава XLV РЕЧЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Назначенный день пришел и прошел, и Чарльз Фэрфилд не умер. Лихорадка ослабла, но никогда еще искра жизни не горела слабее в теле больного. Видя, что жизнь еле теплится, что полшага отделяет его пациента от смерти, доктор предпринял некоторые меры.

— Лихорадка ослабевает, как вы видите, но силы не прибывают, — печально произнес он. — Было бы очень приятно, признаться, вытащить его такими снастями. Знаете, я как-то поймал лосося весом в десять фунтов с помощью удочки, легкой, как камыш. Но я отвлекся, однако… Не думайте, что я хочу расстроить вас, дорогая, но за ним необходимо следить, как кошка следит за мышкой. Итак, на столике у его кровати будут стоять три бутылочки, все отфильтрованные и готовые к немедленному использованию. Кроме кларета там будет по бутылочке портвейна и бренди. Он снова примется за свое — будет терять сознание, но вы не должны позволить ему этого. Потому что, миссис Фэрфилд, хоть его и нелегко вывести из обморока, но обморок — это смерть, если он продлится долго. Только не надо пугаться!

— Ох нет, доктор Уиллетт…

— Ну-ну, не бледнейте, так тоже не пойдет: я хочу, чтобы вы четко понимали важность ваших действий. Постоянно подносите к его губам кларет, и, как только вы увидите, что ваш муж слабеет, укрепите его портвейном, и никаких полумер. Лучше заставить его выпить три раза в день, чем рискнуть и пропустить хоть один раз. Если же портвейн не поможет, давайте ему бренди, и не жалейте, не бойтесь. Нужно поддерживать его жизнь любым способом, любым. Итак, помните: кларет, портвейн, бренди. — Он выставил три пальца, называя напитки. — Лучше пусть огонь бушует час, чем потухнет на секунду. Потухнет на секунду — потухнет навсегда.

— Спасибо, доктор Уиллетт, я все поняла. Вы же будете у нас завтра в обычное время?

— Конечно, миссис Фэрфилд. Но вам пора немного позаботиться о себе: вы должны… или потом пожалеете. Вы слишком долго находитесь на ногах, ни днем ни ночью не знаете покоя, вам необходимо отдохнуть, если вы не хотите уйти из этого мира, что будет совсем нехорошо. Мы не сможем без вас, дорогая, просто не сможем.

Некоторое время состояние Чарльза Фэрфилда оставалось неизменным. В конце десятого или одиннадцатого дня он подал знак Элис, которая была в комнате и смотрела на больного нежными глазами. Она встала и подошла ближе.

— Да, дорогой. — Элис наклонила голову, чтобы ему было легче говорить.

Чарльз прошептал:

— Хорошо?

— Ты чувствуешь себя хорошо? Слава богу, — ответила она, и ее большие глаза наполнились слезами.

— Не я… ты, — прошептал он с раздражительным нетерпением. — Хорошо?

— Вполне, дорогой.

Запавшие глаза обратились к ее лицу. Вздохнув, он прошептал:

— Я рад.

Элис наклонилась и поцеловала его в щетинистую щеку.

— Я так долго спал, — прошептал он. — Ты расскажешь мне, что случилось перед моей болезнью… Здесь что-то случилось?

Тихим голосом Элис рассказала ему все.

Когда она замолчала, он подождал, будто ожидая большего, а потом прошептал:

— Я так и думал… да. — И тяжело вздохнул.

— Ты устал, дорогой, — сказала Элис. — Ты должен выпить немного вина.

— Я его ненавижу, — прошептал он, — если я и устал, то от него.

— Но, дорогой, доктор говорит, ты должен… и… Ты не выпьешь ради меня?

Легчайшая из улыбок осветила бледное лицо больного.

— Конечно, — прошептал он.

Когда Элис поднесла стакан с кларетом к губам Чарльза, он немного отпил и апатично отвернулся.

— Достаточно. Принеси мой сундучок, — попросил он.

Элис принесла.

— Ключ, кажется, в моем портмоне. Открой его, дорогая.

Она нашла ключ и открыла инкрустированный ящик.

— Внизу два или три письма в большом конверте.

Сохрани их, не расставайся с ними, — прошептал он. Элис взяла длинный конверт с несколькими вложенными бумагами, и легкий кивок Чарльза обозначил, что это то, что нужно.

— Сохрани эти письма. Можешь унести.

Когда она вернулась, Чарльз, глядя на нее, немного приподнял брови и шевельнул головой. Она поняла его знак и снова наклонилась над ним.

— Ее не должны судить, она безумна… Элли, запомни.

— Дорогой, все, что пожелаешь.

— Хорошо, Элли, это все.

Они помолчали.

— Ты выпил мало кларета, дорогой Ри. Выпьешь еще ради своей бедной маленькой Элли? — прошептала она тревожно.

— Я хорошо себя чувствую, дорогая, и лучше я посплю.

Он положил щеку на подушку и закрыл глаза. Элис взглянула на него еще раз, на цыпочках подошла к стулу, глубоко вздохнула, села и принялась за работу.

В комнате было тихо, за исключением едва слышного дыхания больного. Прошло полчаса, и Элис на цыпочках подошла к кровати. Чарльз не спал и тихо спросил:

— Это твоя мать?

— Кто, дорогой?

— Говорила только что…

— Никто не говорил, дорогой.

— Я ее видел, но мне показалось, что я слышу, как кто-то — может, и не она — говорит.

— Нет, дорогой Ри, никто не говорил, — испугалась Элис.

— Сны, да, — пробормотал он и снова затих.

Печальными и зловещими казались его речи. Но такие вещи обычны для болезни, ничего удивительного.

Вскоре Элис снова подошла к нему и села рядом.

— Я смотрел вниз, Элли, — прошептал Чарльз.

— Да, дорогой. Что-то на полу? — спросила она.

— Нет, на ноги посмотрел: они очень длинные, вытянутые.

— Ногам тепло, дорогой?

— Да, — он вздохнул и закрыл глаза.

Элис продолжала сидеть рядом с ним.

— Когда Уилли, мой брат, умер, мне было всего пятнадцать.

Пауза.

— Уилли был самым красивым, — пробормотал он. — Уилли был старше — девятнадцать, очень высокий. Красавчик Уилли, он любил меня. В тот день я много плакал. Каждый день я плакал один в саду или у реки. Теперь он на кладбище Уиверна. Интересно, увижу ли я его еще раз? Во время похорон шел дождь… Говорят, это хорошо. Гроб был длинным, Фэрфилды, ты знаешь…

— Дорогой Ри, ты слишком много говоришь, ты устанешь. Выпей еще немного кларета, чтобы порадовать бедную маленькую Элли.

На этот раз он выпил больше, закрыл глаза и задремал.

Глава XLVI ГАРРИ ВЫПИВАЕТ СТАКАН, ГАРРИ ПРОЛИВАЕТ СТАКАН

Примерно через час Дульчибелла Крейн подошла к двери и постучала. Чарльз немного поспал и теперь бодрствовал.

— Мистер Гарри приехал. Он внизу, спрашивает, может ли он увидеть хозяина, — прошептала няня.

— Я сейчас спущусь. Скажи ему, что я с удовольствием поговорю с ним, — кивнула Элис. — Гарри здесь, дорогой, — сказала она нежно, подходя к мужу. — Но, конечно, о свидании и речи нет.

— Я должен, — прошептал Чарльз категорично.

— Дорогой, как ты себя чувствуешь? Я уверена, что тебе не нужно этого делать. Если бы доктор был здесь, он бы не позволил. Не думай об этом, дорогой Ри, Гарри приедет через несколько дней, когда ты будешь сильнее.

— Напротив, мне это поможет, — прошептал Чарльз. — Не серди меня, Элли. Иди позови… Погоди, Дульчибелла может позвать его. Я увижусь с ним наедине… Выйди, Элли…

Она бы возразила, но что-то в его раздраженном взгляде сказало ей не противоречить мужу.

— Иди вниз, Дульчибелла, и приведи мастера Гарри к хозяину. И, Дульчибелла, будь умницей, скажи ему, как слаб Чарльз, — наставляла Элис, провожая няню до лестницы. — И попроси не задерживаться надолго.

Через несколько минут послышался топот сапог Гарри Фэрфилда. Он распахнул дверь и вошел в комнату.

— Привет, Чарли! Фу ты, здесь так темно, хоть глаз выколи… Слышал, ты скоро встанешь на ноги… Клянусь, я вообще тебя не вижу… Не пройдет и трех недель, и будешь здоровее здорового, но ты не должен переутомляться. Я говорю не слишком громко, а? Ты не против, если я на пару дюймов приоткрою ставни?

— Нет, не против, — тихо ответил Чарльз. — Только чуть-чуть.

— Вот, так лучше. Теперь я хоть что-то вижу. Тебе тяжко пришлось, Чарли. Это не тиф, ничего инфекционного, но ты был на волосок, брат. Я бы приехал приглядеть за тобой, но был сильно занят.

— Незачем, Гарри, я не смог бы поговорить с тобой, но сейчас мне лучше.

— Лучше, лучше, но все еще слаб, — Гарри понизил голос. — Не сомневаюсь, ты скоро выкарабкаешься. О, гляжу, ты не падаешь духом. — Кивнув на графины, он подмигнул. — Это вернет тебя к жизни. Кларет, надеюсь, лучше того дрянного… Портвейн, да… — Он наполнил стакан брата, понюхал и выпил. — Так и есть, приличный портвейн. Пью за твое здоровье, Чарли, — добавил он, наполняя стакан повторно.

— Я рад, что ты приехал, Гарри, я чувствую себя лучше, — Чарльз подвинул тонкую руку по постели к брату.

— Ты поправляешься, братец, — сказал Гарри, всматриваясь в Чарльза, так как уже начал привыкать к неверному свету. — Элис, я слышал, тоже в порядке. Ну что, Старый Солдат тебя навестила и учинила переполох, да?

— Это ужасно, Гарри. Ох, Господи, помоги! — простонал Чарльз.

— Она некрасива во всех отношениях — уродлива снаружи и еще хуже внутри, как мешок угольщика, — с гримасой отвращения произнес Гарри.

— Она опрометчива и упряма, и здесь был кошмар. Я не знаю, что делать…

— Лучшее, что можно сделать, это не вмешиваться. Она в Хатертоне, как я слышал?

— Да, — пробормотал Чарльз, глубоко вздохнув. — Я несчастный человек, Гарри.

— Это легко исправить. Не предъявляй иск, вот и все. Уезжай из страны, как только поправишься, и они отпустят ее. Возможно, этот урок не навредит Бетти.

— Я рад, что могу поговорить с тобой, — пробормотал Чарльз, еще раз вздохнув. — Я не могу выбросить эту историю из головы. Ты поможешь мне, Гарри?

— Чем смогу… но это немного.

— Гарри, еще кое-что меня беспокоит… — Чарльз замолчал, выбившись из сил.

— Не бери в голову, лучше выпей стаканчик. — Гарри наполнил стакан, из которого пил портвейн.

— Ненавижу крепкое сладкое вино, — ответил Чарльз. — Нет-нет, возможно, позже.

— Как знаешь, — уступил Гарри. — А я вот выпью. — Он немедленно сделал это. — Я услышал новости и приехал бы раньше, но я подаю иск по поводу той серой кобылки, помнишь? Пришлось поехать на другой конец Уиверна с адвокатом. Фермер Ланди — тот еще мошенник. Не так-то просто, скажу тебе, остаться при своем с этими обманщиками.

— Сейчас из меня плохой собеседник, Гарри. В следующий раз мне будет лучше, надеюсь… Но, возможно, Гарри, я ненадолго задержусь в этом мире, и… клянусь тебе… клянусь в присутствии Бога, которому меня судить: я никогда не был женат на Берте. Это ложь. Я знал, что однажды она доставит мне проблем, но то, что она говорит, — ложь. Моя жена — Элис. У меня никогда не было другой жены, кроме Элис, Богом клянусь! Разве ты не знаешь, что это ложь, Гарри?

— Не беспокойся об этом сейчас, — сказал Гарри мрачно, глядя через щель между ставнями на деревья.

— Гарри, я знаю, что ты меня любишь… Ты не допустишь, чтобы в эту ложь поверили, — сказал Чарльз голосом внезапно более сильным, чем говорил раньше.

— Я не допущу, чтобы в ложь поверили? — угрюмо переспросил Гарри. Какое-то время он смотрел на брата, приоткрыв рот.

— Ты же знаешь, Гарри, — умолял Чарльз, — скоро родится ребенок: зачем причинять ему вред? Ох, Гарри, разве ты не любишь своего несчастного единственного брата?

Казалось, Гарри хотел сказать что-то дерзкое, но вместо этого он рассмеялся:

— Боже мой, Чарли, можно подумать, ты берешь меня в официальные свидетели. Когда я тебе врал? Какая чушь! Меня всегда обвиняют в откровенности и прямолинейности, но зачем бы я сюда приехал? Конечно, я не скажу, что люблю кого-то так же сильно, как Чарльза Фэрфилда. Ты мой брат, и я отношусь к тебе соответствующе, но, как я уже говорил, рубаха к телу близка, а кожа еще ближе. Эй, зато честно!

— Честно, Гарри… Я… я больше не могу говорить… Я немного отдохну, и мы снова встретимся.

Гарри снова смотрел в щель между ставнями и зевал. Он думал об отъезде. Его раздумья прервал звук, будто кто-то пытается рассмеяться. Гарри посмотрел на брата, который и издал этот звук. Тонкий подбородок был направлен в сторону маленького столика у кровати, как и худая рука в рукаве рубашки. Глаза были открыты, но лицо изменилось. Гарри достаточно часто видел смерть, чтобы сразу узнать ее. Вздрогнув, он подскочил и схватил брата за плечо:

— Чарли, брат… Чарли! Посмотри на меня… Господи!

Он схватил бутылку бренди и влил в раскрытые губы. Коричневая жидкость полилась из уголков рта по подбородку и щекам: горло не глотало, глаза бесстрастно смотрели в неизмеримую даль. Чарльз Фэрфилд был среди Фэрфилдов других времен: надежда и страх, проблемы и мечты — все закончилось.

Глава XLVII ПОХОРОНЫ В УИВЕРНЕ

Когда человек умирает, он оставляет не только тело. Теперь он отлучен от огня, кружки пива и долгих разговоров. Нет ни друзей, ни возлюбленных — с собой их не возьмешь.

Красавец Чарльз Фэрфилд был должным образом одет и положен в гроб. Приготовлена была табличка, извещавшая о его имени и годах жизни. Если бы его можно было вернуть из безмятежного сна, громкий нескончаемый плач бедной маленькой Элли пробудил бы его, но ее герой, ее Ри, продолжал спать. Неземной свет играл на его восковом лице, пока не опустилась крышка гроба. На плечах мужчин гроб был спущен вниз, почтительно положен в катафалк, и печальная процессия двинулась к старому кладбищу Уиверна.

В десять часов утра Чарльз Фэрфилд был предан земле. Был ли там Генри Фэрфилд, чтобы встретить сына и последовать за его гробом к древней церквушке, а затем к его месту на кладбище?

Нет.

— Поделом ему, — сказал сквайр, когда услышал новости. — Он не будет лежать в нашем склепе. Пусть его положат к пастору Мэйбеллу, туда, под деревья, там ему самое место.

Таким образом, Чарльз Фэрфилд был погребен рядом с кротким викарием и его красивой и доброй женой, чье покинутое дитя стало теперь вдовой.

Гарри присутствовал на похоронах, весь в черном. Среди всех непокрытых голов его была самой заметной. Высокий рост и идеальные пропорции, угадывавшиеся под черным плащом, выдавали в нем породу Фэрфилдов. Лицо его было задумчивым, взгляд опущен в землю и лишь иногда поднимался, чтобы рассеянно взглянуть на тех, кто посматривал на потенциального наследника.

Когда могила была закопана и цветы положены, Гарри отправился в поместье Уиверн. Старик, держа шляпу в руке, был на крыльце. Тусклый солнечный свет слабо мерцал на его выцветшем лице, холодный северный воздух шевелил седые волосы. Казалось, он был мрачным воплощением зимы, напоминанием о ее неизбежном приходе.

Генри кивнул своему последнему оставшемуся сыну, остальные уже ушли.

— Ну, все кончено… Где похоронен?

— Там, где вы хотели, сэр, рядом с могилой викария Мэйбелла, под деревьями.

Сквайр удовлетворенно хмыкнул.

— Соседи, наверное, были?

— Да, сэр, все… кажется.

— Неудивительно, они любили Чарли… да. Он похоронен один… Ну, он заслужил это. Доббсы были, из Крейбона? Он был добр к Доббсам. Однажды, как дурак, дал этому парню двадцать фунтов, когда Доббса прижало из-за потери скота. Так Доббс был там?

— Да, я видел Доббса, сэр, он плакал.

— Ну и дурак этот Доббс… ну и дурак, — сказал сквайр и ненадолго замолчал. — Так он плакал?

— Да, сэр.

— Он большой дурак, этот Доббс, дурак.

— Плачущие всегда похожи на дураков, у них такие чудные лица, — заметил Гарри. — Кое-кто из Уайкфор-да тоже был… Родни был на похоронах.

— Родни? Он его ненавидел. Родни — пес. Что привело Родни на похороны моего сына?

— Мне сказали, он сблизился с проповедующими людьми из Уайкфорда и пришел, я думаю, чтобы показать, какой он всепрощающий, милосердный человек. Прежде чем надеть шляпу, он подошел и протянул мне руку.

— И ты принял ее! Я знаю, ты пожал ее.

— Ну люди смотрели, и он застал меня врасплох, — сказал Гарри.

— Чарли бы так не сделал: он бы не пожал ему руку над твоей могилой, но ты не такой, как мы, никогда не был. Думаю, из тебя бы вышел юрист.

— Ну люди начали бы говорить, вы же знаете, сэр.

— Они бы начали говорить? — сквайр зло усмехнулся. — Мне всегда было плевать на то, что говорят люди… Пусть болтают, черт их дери. А ты ничего не сделал, закопал брата, как собаку, где-то в углу.

— Вы сами сказали не тратить ни шиллинга, сэр, — ответил Гарри.

— Ну и что? По злобе не всегда говоришь то, что думаешь. Ладно, уже ничего не поделать — все кончено. Чарли был достойнее тебя во всем, — внезапно вспыхнул сквайр. — Я бы любил его, если б он любил меня, но он не любил, поэтому вот так.

Генри Фэрфилд немного поспешно, как всегда поступал, когда хотел остаться один, сошел по ступеням неуверенной походкой, медленно пошел к лесу и скрылся в его тени.

Будущее… настоящее… прошлое… Будущее — туман, полутон, тень, облако, на которое страх и надежда проецируют свои воздушные фантомы, живущие в воображении и населенные фантазиями, — сон снов. В кратковременном владении людей только настоящее, податливое в руке, словно глина в руке гончара. Миг настоящего всегда в нашей абсолютной власти, мимолетная секунда, мчащаяся в прошлое, которое неизменно и вечно. Расплавленный металл течет, охлаждается и застывает навеки. Так и с человеческой жизнью, так и с человеческим духом. Миг фиксирует прошлое, а смерть — характер. Навеки. Сердце знает свою горечь. Гордый человек смотрит в прошлое, которое он создал. Молот Тора не может разбить это прошлое, огонь, который невозможно потушить, не сожжет то, что было. Наши бездумные действия останутся неизменными навсегда.

Старый сквайр больше не говорил о Чарли. Примерно через месяц он послал в Крейбон, чтобы попросить Доббса приехать в Уиверн. Сердце Доббса замерло, когда он услышал это. Все боялись старого сквайра, потому что в гневе он не обращал внимания ни на собственные интересы, ни на безопасность других людей.

— А, Доббс! Ты не подходишь для Крейбона, ферма слишком большая для тебя, и мне больше нечего тебе дать.

Доббс струсил при этих словах.

— Ты дурак, Доббс, дурак, и ферма тебе не по силам, — продолжил сквайр. — Странно, что ты не жаловался на ренту. Она слишком большая, выше вполовину. Я сказал Крессуэллу снизить тебе на пенни каждый день ренты, только никому не говори об этом, иначе это будет не остановить. — Он положил руку на плечо Доббса и нежно посмотрел ему в лицо.

Потом старик повернулся и ушел, и Доббс понял, что его аудиенция закончена.

Генри Фэрфилд старел. Трава и сорняки прорастали на могиле его сына Чарльза, но старик ни разу не послал в усадьбу Карвелл, чтобы спросить про Элис. Эта рана не исцелилась, как те, что лечит смерть.

В Карвелл приезжал Гарри, но Элис была больна, поэтому не смогла принять его. Приезжала леди Уиндейл, и ее она приняла; добродушная родственница взяла с Элис обещание, что та приедет и будет жить с ней, как только здоровье позволит ей покинуть усадьбу.

Элис лежала в постели, ее навещал доктор, но что проку? Лето вернется после зимней стужи, но Ри не вернется никогда. Пройдут годы — как ей пережить их? И, ох, бедное дитя на подходе! Какой печальный прием! Она посмотрит на него, и сердце ее разобьется.

— Ох, Ри, Ри, Ри, мой дорогой…

Прошло утро, закончился вечер, но ее большие глаза были мокры от слез — «дождь каждый день лил рекою»[9].

Глава XLVIII ВИЗИТ В СУМЕРКАХ

Вечером в свое обычное время, когда вспышка заката на небе выцвела до сумерек, в кухню заглянул Питер. Он подкрепился кружкой пива, куском хлеба и сыром и, утолив первый голод, с охотой пустился в разговоры с миссис Таили.

— Кто бы подумал, что с похорон прошло всего три недели? — начал Питер. — Завтра будет три недели…

— Да, завтра. Был четверг, как сейчас помню. В полдень мальчонка с мельницы Грайс приходил за деньгами для прачки. О-хо-хо… — вздохнула Милдред. — Два месяца назад, глядя на хозяина, никто не сомневался, что жить ему еще лет сорок, но, говорят, у смерти нет календаря. Странно, что мастер Гарри не бывает здесь чаще. Хозяйка может не говорить с ним и не принимать его, но звук его голоса в доме пошел бы ей на пользу — это же брат, понимаешь?

— Как говорится в старой пословице, у покойников нет родни, — ответил Питер. — Они идут своим путем, живые — своим.

— А та женщина в тюрьме… Что с ней делать, кто поговорит с адвокатом? — покачала головой Милдред.

— Она принесла неудачу в Карвелл. Жаль, что хозяин вообще когда-то посмотрел на нее, но в чем вина кошки, если хозяйка дура? Я ничего не знаю об этом деле, но в этом мире нечто за ничто — большая часть нашей платы.

Миссис Таили фыркнула от такой пророческой речи, подошла к шкафу и что-то там переставила.

— Дни становятся короче. Мои старые глаза едва видят без свечи, — сказала она, возвращаясь. — Но мне кажется, в этом доме многое нужно уладить.

Питер кивнул, соглашаясь, встал, потянулся и посмотрел в темнеющее небо.

— Вороны вернулись в лес Карвелла… Пора запирать двери на ключ и засов. Да, тут многое нужно уладить, но кто этим займется?

— Да, кто этим займется? — повторила Милдред. — Говорю тебе, Питер, многое, очень многое, больше, чем ты можешь представить, и этого достаточно, чтобы мастер Чарльз восстал из могилы… Насколько я слышала, многие восставали и по меньшим причинам.

Едва она сказала это, во дворе послышался цокот копыт. Под уздцы лошадь вела высокая фигура; все было в точности так, как это делал Чарльз Фэрфилд, когда возвращался домой. В неверном свете сумерек телосложением, походкой, манерой держаться приехавший настолько напоминал усопшего хозяина усадьбы Карвелл, что миссис Таили выдохнула:

— Господи боже мой! Кто это?

Та же мимолетная тревога отразилась и на физиономии Питера, с диким видом смотревшего в окно.

Но это был всего лишь Гарри Фэрфилд: при определенном освещении он проявлял сходство с братом, которое в иное время не так бросалось в глаза.

— Ох, да это же мастер Гарри… Беги, Питер, возьми его лошадь, — распорядилась Милдред.

Питер вышел, а Гарри Фэрфилд вошел и осмотрелся. Он не улыбнулся весело и не кивнул, не взял темную руку Милдред, как бывало раньше, не отпустил шуточку, не всегда уместную, не пропел строчку из песенки «Никто замуж не зовет…» Напротив, казалось, что он не видит никого и ничего, кроме стен, угнетенный мрачными мыслями.

— Как мисс Элли? Как твоя хозяйка? — наконец спросил он. — Не очень?

— Хворает, сэр, — ответила Милдред сухо.

— Доложи ей, что я здесь. Мне нужно кое-что сказать ей, поговорить с ней, но я постараюсь покороче. Скажи, что я бы приехал сегодня раньше, но не мог из-за заседаний в Уайкфорде и обеда с соседом в городе. И скажи, что я, возможно, не скоро смогу появиться здесь снова. Она не вставала?

— Нет, сэр, доктор не разрешает ей вставать с постели.

— Но ведь Дульчибелла Крейн здесь, не так ли?

— Да, сэр, как и Лилли Доггер. Только от девчонки мало проку в эти дни.

Гарри попытался рассмотреть время на часах.

— Передай ей все это… побыстрее, потому что время летит.

Гость оставался в кухне, пока старая Милдред ходила наверх. Довольно быстро она вернулась сказать, что Элис сидит у огня и примет его.

Гарри не был наверху с того дня, когда в последний раз взглянул на неживое лицо брата, ведь Элли не принимала его. Он поднимался по лестнице, держась за перила, а Милдред, как тень, скользила впереди. Служанка постучалась в дверь. Это была не та комната, которую они занимали и в которой умер Чарльз, но соседняя, поспешно приведенная в порядок, с тем добротным комфортом, который могли создать старомодные люди: без особых изысков, но обустроенная.

Открыв дверь, Милдред сказала:

— Мастер Гарри приехал повидать вас, мадам.

Гарри вошел. На маленьком столике у кровати горели свечи, хотя ставни были еще открыты; тусклый свет сумерек, смешиваясь со светом свечей, создавал фиолетовый ореол. Элис в халате сидела в большом кресле у огня, она была бледной и казалась очень больной. Она не заговорила, но протянула руку.

— Приехал навестить тебя, Элли. Беспокойный мир… Но ты должна поднять голову, ты знаешь это. Проблемы — это всего лишь испытания, они не могут длиться вечно, поэтому перестань тревожиться так сильно или сведешь себя в могилу. — С этим утешением он пожал ей руку.

— Я бы приняла тебя, Гарри, когда ты приезжал раньше, это было очень мило с твоей стороны, но не могла. Сейчас мне лучше, слава богу. Я все еще не могу поверить… — Ее глаза наполнились слезами.

— Ну-ну-ну, какой смысл плакать? Слезы его не вернут, ты же знаешь. Ну-ну. Я хотел кое-что сказать тебе о той женщине в тюрьме… Ты должна все узнать. Он должен был рассказать тебе об этом, чтобы ты не попала в неловкое положение.

Элис еще больше побледнела при его словах.

— Скажи им побыть там, — сказал он тише, указывая пальцем через плечо на нишу в дальнем конце комнаты, где стоял столик с рукоделием.

По приказу Элис старая Дульчибелла и Лилли Доггер удалились в «альков», как называла его Милдред.

— По поводу той женщины, — продолжил Гарри шепотом, — Берты… Той женщины, как ты помнишь, что сидит в тюрьме Хатертона. Не нужно привлекать ее к суду. Чарльз ни за что не позволил бы этого.

— Да, так он и сказал. И я этого не хочу, — кивнула Элис.

— Нет, конечно же, он этого не хотел, и мы должны убедиться, чтобы его желание исполнилось теперь, когда его нет, бедняги, — продолжил Гарри. — Ты что-то знаешь о ней? — понизил он голос.

— Ох нет, Гарри, не надо, пожалуйста, — умоляюще попросила она.

— Ну тебе не придется вставать за свидетельскую трибуну, чтобы ее повесили.

— Ох, дорогой Гарри, нет… Я и не думала об этом.

— Никому не придется, к счастью. Сегодня я виделся с Родни и говорил с ним. Обязательств никаких нет, он всего лишь собрал информацию, и я сказал, что ты не будешь предъявлять иск, как и я, конечно. Корона не начнет дела, и все быстро и тихо закончится. Это для тебя лучше всего, как я сказал ему, потому что ты слишком слаба, чтобы сражаться в суде с адвокатами и им подобными. Тебе это не на пользу, ты сама понимаешь. Я тут кое-что набросал и сказал ему, что ты это точно подпишешь… Тут про то, что ты не намереваешься предъявлять иск этой женщине и продолжать дело. — Он вложил бумагу ей в руку.

— Я уверена, что так будет правильно, этого я и хотела. Спасибо, Гарри, ты очень добр.

— Принеси чернила и перо, — громко сказал Гарри Дульчибелле.

— Они внизу, — ответила она. — Я сейчас.

Дульчибелла ушла. Гарри осмотрел шкафы и каминную полку.

— Вот ведь чернила, кажется, — сказал он; перо тоже нашлось. — Думаю, они не высохли… Попробуй, Элли.

Бумага была подписана, и Гарри решил раскрыть глаза овдовевшей невестке.

— Вечером я увижусь с Родни и покажу ему твою подпись, чтобы он не докучал тебе по этому поводу. Ты знаешь об этой женщине? — почти прошептал он. — Или нет?

Губы Элис двигались, но он не слышал слов.

— Когда-то она была красивой женщиной, ты не поверишь, Элли, дьявольски красивой, могу признаться. Сама она говорит, и это более чем вероятно, что была с Чарльзом перед тобой: «Кто первым пришел, тот первый и занял». И она говорит о законе и всем таком. Она говорит… Ну, теперь уже не важно, что… Ну, что она была его женой.

— Боже! Это ложь, — прошептала Элис белыми губами.

— Может, ложь, а может, нет, — ответил Гарри. — Теперь это не имеет значения, и мы больше об этом не услышим: мертвецы не обманывают. Спокойной ночи, Элис, да благослови тебя Бог. Позаботься о себе и не плачь так сильно. Я приеду, как только смогу, и помни, я сделаю для тебя что угодно.

Но после его ужасных слов она не слышала ни звука.

Гарри взял ее ледяную руку, посмотрел в затуманенные глаза, кивнул и позвал девочку.

— Я ухожу, дитя, позаботься о своей госпоже.

По совпадению или по ассоциации, связанной с Гарри Фэрфилдом, голова Милдред Таили полнилась мыслями о Голландке, когда в кухню вошла Дульчибелла.

— Питер, ты брал чернила, когда взвешивал сегодня овес, — сказала она, и Питер отправился на поиски.

— Когда вы вошли, миссис Крейн, я как раз говорила Питеру, что надеюсь увидеть эту чертовку на положенном ей месте. Я бы пошла в Хатертон, чтобы посмотреть, как ее вздернут.

— Боже, миссис Таили, как вы можете?

— Ну теперь, когда мастер Чарльз в земле, мне ее ни капли не жалко. Почему бы миссис Фэрфилд не заставить обидчицу заплатить за все? Она вправе… «Терпи, пока ты наковальня, бей, когда станешь молотом»[10]. Да если б я была на месте миссис Фэрфилд, я, наверное, сожгла бы эту ведьму на костре.

— Думаю, она поступит так, как хотел бы того бедный мастер Чарльз. Я ничего не знаю об этой женщине, миссис Таили, кроме того, что, как говорят, она не в ладах с головой. Не думаю, что миссис Фэрфилд пренебрежет последним желанием супруга и накажет напавшую на нее женщину, — это было бы кощунство. Как говорится, не сжигай дом, чтобы избавиться от мыши, — сказала Дульчибелла.

Тут в кухне появился Гарри Фэрфилд, прокручивая в голове невысказанные мысли. При его появлении разговор затих. Дульчибелла сделала реверанс и вышла.

Гарри обратился к Питеру, который вернулся с баночкой чернил:

— Иди и подготовь мою лошадь, я сейчас выйду.

Питер поспешно удалился.

— Ну, Милдред, — сказал Гарри, мрачно косясь на нее, — скорбь приходит незваной.

— Да, конечно, ее сердце разбито, бедняжка.

— Оно не разбито, гарантирую, — ответил он. — Говорят, скорбь по мужу, словно боль в локте, острая, но короткая.

— Все из-за этого уродливого голландского зверя. Лихо привело ее в Карвелл, — вздохнула Милдред.

Гарри закрыл глаза и покачал головой.

— Это никуда не годится, — сказал он, — когда две жены делят одного мужа, как две кошки — одну мышку.

— Мастер Чарльз не настолько глуп. Зачем ему было жениться на такой? Я в это не верю, — резко ответила миссис Таили.

— Две собаки не поделят одну кость, — продолжил Гарри сыпать пословицами. — Нет нужды давать людям пищу для сплетен, но и скрывать это тоже бесполезно, потому как любопытствующие никогда не оставят это дело в покое, никогда. Для Уиверна это будут будоражащие новости, и я боюсь, что Бетти охотно все докажет и мы будем опозорены.

— Ну, пусть говорят: собаки лают — караван идет. А я все равно не верю. Мастер Чарльз никогда бы не обрек Фэрфилдов, а тем более бедное молодое создание, на такой стыд и позор. Не поверю, пока не будет доказательств.

— Надеюсь, этого не докажут. Но что мы можем сделать? Мы с тобой знаем, что они жили здесь, и я слышал, как она называла его мужем столько раз, сколько у меня пальцев на руках и ногах, но мы же будем держать язык за зубами, так ведь? Да, Милдред? Ты не будешь болтать?

— Болтать! Мне не с кем болтать. Все это чушь, я в это не верю, это чертова выдумка от начала и до конца.

— Надеюсь, — повторил Гарри.

— Она бесстыдная лгунья, и это самая отвратительная ложь, которую я слышала!

— Не буди лихо…

В карманах его брюк лежала серебряная мелочь, и он ощупывал ее во время разговора. Иногда большим и указательным пальцами зажимал шиллинг, иногда — полкроны, мысленно решая, с какой монетой расстаться, и в конце концов протянул Милдред шиллинг, посоветовав пустить деньги на покупку чая.

Некоторые люди испытывают радость, сделав доброе дело. Выйдя во двор, Гарри Фэрфилд тоже что-то ощущал, но не радость, а скорее холод. Вспомнив косой взгляд, которым служанка посмотрела на серебряную монету, ее сдержанную благодарность, он подумал, стоит ли так легко расставаться с деньгами.

А Милдред Таили цинично пробормотала себе под нос на кухне:

— Какой подарок! Благослови его Господь, конечно, но я помню времена, когда Фэрфилды постыдились бы дать верной служанке такое вознаграждение. Ох, куда катится мир… Что за жизнь? Но мастер Гарри всегда был таким — если не скупым, то экономным, и всегда внимательно следил за своими деньгами. — Она небрежно бросила монетку в маленькую оловянную мисочку на столе.

Вернулся Питер, двери заперли, Милдред Таили выпила скромную чашечку чая и отправилась спать. Все в доме затихло.

Наверху, в своей комнате, Элис лежала совершенно разбитая. Слова Гарри не выходили у нее из головы. Возможно, невидимые стрелы убивают чаще, чем люди думают.

Глава XLIX НАСЛЕДНИК

Посреди ночи Элис стало плохо, и Питера отправили за доктором в Уайкфорд. Бедняжке становилось все хуже. Ее охватили адские боли, а без любви, поддержки и утешения супруга — страх смерти. В полном одиночестве, она была рада услышать приглушенный голос доктора Уиллетта, когда тот тяжелым шагом поднялся по лестнице и быстро переговорил с Дуль-чибеллой Крейн.

Войдя в комнату, он стал опрашивать пациентку. Его действия были точными и быстрыми, и было очевидно, что он сильно встревожен.

Элис Фэрфилд была в опасности — настолько серьезной, что доктор Уиллетт позвал бы доктора из Хатертона или любого другого, чтобы разделить ответственность, но лошадь, на которой он приехал, устала от рыси вперемешку с галопом по пути в Уайкфорд и обратно в усадьбу.

Опасность усиливалась, состояние Элис тревожило все больше, и доктор настолько боялся оставить свою пациентку, что остался на ночь в усадьбе.

Утром он послал Питера в Хатертон за доктором и попросил привезти того как можно скорее, но и он ничем не мог помочь. Элис не могла говорить, не могла думать и лежала, словно мраморная статуя, в постели. К счастью, Дульчибелла заведовала деньгами — небольшим количеством, — которые были у них на всякие нужды, поэтому доктора получили свою плату и в полдень откланялись. Доктор Уиллетт обещал приехать вечером, оставляя пациентку, как он сказал, в стабильном, но все же очень тяжелом состоянии.

Вернувшись, он снова нашел все ее слишком серьезным, чтобы оставить юную леди без присмотра. В полночь Питер был вынужден скакать в Хатертон за другим врачом.

Однако прежде чем доктор из Хатертона успел приехать, в комнате закричал тоненький голосок — появился маленький ангел, потомок клана Фэрфилдов.

Миссис Таили написала Гарри Фэрфилду в Уиверн, объявляя о событии следующим образом:

«Сэр!

Мастер Гарри, случилось неожиданное событие. Сегодня утром миссис произвела на свет мальчика, ребенок здоров, но миссис Фэрфилд в опасности.

Ваша служанка Милдред Таили».

Дульчибелла, не советуясь с Милдред — с какой стати, ведь Милдред никогда не советовалась с ней! — тоже написала письмо, более нежное и изящное, но определенно не лучше составленное. Когда письма прибыли в Уиверн, Гарри там не было.

Прошло целых четыре дня, прежде чем Гарри приехал в Карвелл. Он бросил поводья Питеру и предстал перед глазами миссис Таили.

— Ну как роженица? — спросил Гарри неловко, но широко улыбаясь. — Как мисс Элис?

— Миссис Фэрфилд очень плоха, и у доктора почти нет надежд на то, что с ней все будет хорошо. Она в руках Божьих, сэр.

— Ей станет лучше, вот увидишь. Скоро она поправится. И когда же это случилось, ты не записала дату?

— В пятницу, кажется. Мы все так встревожены, что я едва отличаю один день от другого.

— С ней кто-то есть?

— Сиделка из Хатертона.

— И больше никого? Я думал, леди Уиндейл могла бы приехать.

— Я хотела послать за ней, но доктор Уиллетт не разрешил.

— Да? И почему же?

— Не время… говорит, она будет мешать и не принесет пользы.

— Вполне возможно, — сказал Гарри. — А как мальчик, это же мальчик?

— Мальчик, да, сэр. Хороший крепкий малыш… Скорее всего, проявит себя настоящим Фэрфилдом, храбрым сквайром Уиверна.

— Ну, как бы то ни было, я не буду мешать ему. У меня, по счастью, нет детей, на мою долю и так выпало более чем достаточно… Иногда бывает лучше никогда, чем поздно, и я умру холостяком. Несмотря на прекрасные зубы, я совсем не молод, Милдред. — Гарри улыбнулся, показывая крепкие ровные зубы.

— Некоторые Фэрфилды женились и будучи старше вас, — глядя на него, мрачно произнесла Милдред.

— Ну уж нет, старушка. Я не такой. Жены, как фландрские кобылы, прекрасны лишь издалека.

— Да? — прищурилась Милдред.

— Нет, нет и нет, я не хочу быть сквайром Уиверна — это тот случай, когда саночки возишь, но не катаешься. Всегда что-то не так: один милостыню просит, второй грабит… и десять проклятий на одно благословение. Не хочу, чтобы про меня говорили, как про некоторых, что, мол, Гарри свинья и добра от него не дождешься, пока не помрет.

— Но многим нравится такая жизнь, — сказала Милдред, проницательно глядя на него.

— Когда все ясно и понятно, почему нет. Но я не люблю долги и хлопоты, я видел, как старик волновался: готов был утопиться в пруду по какому-то пустяку. По мне что-то делать — покупать или продавать, и, сама знаешь, по капельке — море, по былинке — стог.

Милдред молчала.

— Говорят — что я могу поделать? — та, кого вы называете Голландкой, может доказать свой брак с бедным Чарли. Но ты не болтай, и я тоже не буду. В браке не было детей — ни цыпленка, ни ребенка, — так что тут она бессильна. Было бы жаль, если б сын моего брата потерял то, что его по праву, и ты можешь сказать Элис, что я рад, что это мальчик. Я не причиню ей проблем, но, напротив, помогу чем смогу, истинная правда.

— Ну-ну, это странно! Никогда не слышала от вас подобных речей.

В тоне Милдред сквозило циничное недоверие.

— Послушай… мы же здесь одни? — спросил Гарри, оглядываясь.

— Можно и так сказать, — недовольно ответила служанка.

— Я кое-что скажу тебе, старая Таили, только вот говорят, что старость не в радость. Ты еще крепка? Не разболтаешь, если я расскажу тебе это?

— Нет, сэр.

— Ведь обычно как бывает, одна собака гавкнет — вся стая залает, — добавил он.

— Вы хорошо меня знаете, мастер Гарри. Я всегда держала язык за зубами, когда требовалось.

— Вот почему я хочу поговорить с тобой, — кивнул Гарри. — И никто не должен этого узнать, помни. А если об этом станет известно, я буду знать, кого винить.

— Я ничего никому не скажу, — заверила Милдред.

— Говорят, один бес другого колотит, и если юный сквайр, кому пока несколько дней от роду, наступит в грязь, я тоже туда попаду, — продолжил Гарри. — Если у него в шляпе будет дыра, то у меня она будет в ботинке. Сделка невыгодна, если оба проигрывают.

— Я ничего не понимаю, сэр. Не знаю, к чему вы ведете, но думаю, что вы не дурак и никогда им не были. И я слышала, дураком притворяться — много хитрости надо, — подпустила шпильку миссис Таили.

Гарри, казалось, немного обиделся. Но он быстро взял себя в руки и, сурово посмотрев ей в лицо, сказал:

— Да, я хитрый — надеюсь на это. Ты и сама такая, старая Милдред. Тебя дурой не назовешь, насколько я знаю.

— Ну, может, хваткая, а не хитрая. Я долго жила и многое видала, но мое сердце никогда не стремилось к нечистым деньгам. Тысяча фунтов или трухлявый пень — все одно в Судный день, как у нас говорят.

— Да, — засмеялся он. — Но до Судного дня еще далеко, а деньги значат намного больше, чем письмо лорда по какому-то поводу. Не буду отрицать, я был бы не прочь получить Уиверн, если б мне дали свободу действий. Но я хорошо все обдумал, и поместье мне не нужно, нет.

— Вы первый Фэрфилд, от которого я слышу, что Уиверн ему не подходит, — сказала Милдред.

— В кувшине пиво? — спросил Гарри, кивая на коричневый кувшин на столе.

— Да, сэр. Хотите выпить?

— Да, если не выдохлось.

— Только принесла, когда вы вошли, сэр. Сейчас дам стакан.

— Не нужно, такой брехучий пес, как я, может пить хоть из колодезного ковша.

Он схватил кувшин и осушил в несколько глотков, как делал его предок и тезка после изнурительной езды на лошади из Вустера двести лет назад.

— Ты озадачена, старушка, и не знаешь, шучу я или говорю серьезно. Так вот, хорошие или плохие, но жены должны быть у всех — ты это знаешь, и ты еще никогда не слышала о Фэрфилде, которому бы повезло с женой. Я с детства знаю тебя, Милдред, ты хоть немного сварливая, но верная, и я могу рассказать тебе то, что не рассказал бы никому — ни папаше, ни ветру в поле, — я бы сжег на себе рубаху, если б кто-то узнал это. Ты никому не расскажешь? Поклянись, если надеешься спастись в Судный день.

— Я умею держать язык за зубами, в этом я хороша, — повторила Милдред.

— Ну, скажу одно: некоторые успокоились бы, зная, что я стану сквайром Уиверна. Но я лучше буду Гарри Фэрфилдом на ярмарке, чем архиепископом в аду. Лучше идти своей дорогой и есть то, что найдешь, чем оказаться в куче золота со сломанной спиной. При ином раскладе я бы не обрадовался юному джентльмену наверху, как пастырь не рад яркому Сретению. Но он для меня лучше горшочка с золотом, и я пью за здоровье маленького мужчины и желаю, чтобы у Элис было детишек как можно больше, это истинная правда.

— Ну я верю вам, мастер Гарри, — сказала Милдред. — И я рада этому, — добавила она после паузы. — Очень рада. В семье было слишком много вражды, пора установиться миру и братству, Бог свидетель, и… я рада, что вы так говорите, сэр. — Она протянула ему темную мозолистую ладонь, Гарри взял ее и рассмеялся.

— Каждый человек знает, в чем его проблема, — сказал он. — А проблема у всех одна — злобный мир, старушка, со всеми его недостатками, с опасностями там, где не ожидаешь. Но ничто не длится вечно. Перед нами длинная дорога без возврата, но репей будет цепляться за тебя не всегда.

— Да-да, мастер Гарри, как говорят старики: «Каким бы длинным ни был день, вечерня все равно наступит».

— Но как она? — снова спросил Гарри.

— Очень плохо, — ответила Милдред.

— Кто так сказал?

— Доктор. Боюсь, он не дает шансов бедняжке.

— А это хороший доктор?

— Доктор Уиллетт из Уайкфорда. Люди здесь прекрасного мнения о нем. Не знаю, но, кажется, он очень хорошо к ней относится, по-доброму, и за ребеночком присматривает.

— Что же, я рад. Я бы сам заплатил, чтобы о них позаботились. А что он говорит о мальчике?

— Все хорошо, но вы же знаете: прошло всего несколько дней и еще рано судить.

— Элис может принять меня на несколько минут?

— Ха! Как это пришло вам в голову? В комнате темно, она не говорит громче шепота и не больше пяти слов за раз, Может, трижды в день рот открывает. Вы не знаете, в каком она состоянии, — возможно, не доживет до утра.

— Я не думал, что она настолько больна, — сказал Гарри.

— Да, так и есть.

— Ей не повредит узнать, что она может получать кое-какую ренту, фунтов тридцать, из Риддлсуэйка. Я дам Питеру записку к фермеру Уайкрафту, он заплатит. Ей будут нужны деньги. Проследи, чтобы ребенок ни в чем не нуждался. В моих интересах, чтобы у этого ребенка все было хорошо. А неплохое пиво, скажу тебе. Еще немного мне не повредит. Ты можешь дать мне что-нибудь пожевать? Я страшно голоден.

Милдред принесла кусочек солонины, сыр и хлеб, и Гарри сытно поел на кухне, не отвлекаясь на разговор. Милдред, пока он ел, ходила туда-сюда, занималась соусниками и тарелками.

— А теперь дай мне перо, чернила и бумагу. Никому в этом доме не лишним будет получить немного денег… Я напишу записку.

Он так и сделал и вскоре протянул записку Милдред с видом принца, который одаривает подарком.

— Ну вот, с этими деньгами вы еще немного протянете. Кстати, а где Дульчибелла Крейн? Я бы хотел поздороваться с ней перед отъездом.

— Наверху, с хозяйкой.

— Скажи ей спуститься в кухню. И помни, Таили, ты должна часто мне писать: завтра, послезавтра — где моя шляпа? у меня на голове, ах, Господи Боже мой! — каждый день пиши, потому что, если что-то случится, если маленькая Элис сдастся, то тут должен быть кто-то, кто займется делами. Папаша мой палец о палец не ударит — выброси это из головы, — и все падет на наши с тобой плечи. Пришли ее ко мне, толстуху Дульчибеллу Крейн, потому что я ухожу, и если я не понадоблюсь, то меня долго здесь не будет.

Милдред Таили ушла наверх, и через несколько минут появилась старая Дульчибелла.

Расспросив ее о состоянии матери и ребенка, он добился обещания такого же, как от Милдред, — писать ему в Уиверн как можно чаще.

Он не стал делать ей то же странное и не совсем понятное признание, которое сделал Милдред. Не стоит, подумал он, потому что Дульчибелла пусть мягкосердечная, но недалекая, и она совершенно не подвержена суевериям. И так как в ней нет зла, сопутствующего проницательности, в ней нет также и надежности, к тому же она слишком любит болтать, поэтому его секрет может стать достоянием общественности.

— Скажи хозяйке, что я желаю ей счастья и что я хотел бы стать крестным отцом мальчику, когда бы ни были крестины. Скажи, что я готов к любой работе, для которой, по ее мнению, я подхожу. Также я написал по поводу ренты, которая причитается ей, в несколько мест. Ну, прощай и позаботься о себе. А кто кормит ребенка?

— Мы кормим его козьим молоком по указанию доктора. Хотите взглянуть на мальчика?

— Не сегодня, я уже ухожу. Кто о нем заботится?

— Все мы, но в основном я.

— Ну, это правильно, присматривай за ним хорошо, и я дам тебе немного денег, когда… ну, чугь позже… Не забывай писать. И не говори ничего Милдред, потому что она тоже должна писать и может обидеться, если узнает, что и ты пишешь, понимаешь?

— Да, мастер Гарри, конечно, никто не узнает… Думаю, он бы вам понравился, такая милая крошка…

— И, наверное, так похож на бедного покойного папочку? Но сейчас у меня нет времени, дорогая. Можешь передать ему мои наилучшие пожелания и сказать, что чем лучше он будет расти, тем сильнее я буду рад, и что ничто не вечно под луной и мальцу недолго ждать того, что по праву должно ему достаться, и что я огражу их от всех проблем. Ну, прощай, Дульчибелла Крейн, и помни, что я сказал.

Хлопнув ее по плечу сильной рукой, Гарри Фэрфилд улыбнулся в своей манере, кивнул, вышел во двор, сел на лошадь и вскоре был далеко от усадьбы Карвелл.

Глава L РАЗГОВОР С БЕРТОЙ ВЕЛЬДЕКАУСТ

Доехав до дороги, уходящей на восток, Гарри повернул и поскакал к Хатертону. Он выглядел довольно уверенным, когда пустил коня шагом у подножия низкого холма, разделяющего выгон и город. В кармане у него была короткая трубка с большой чашей, которую он набил неполностью — на курение уходил шиллинг, а Гарри был экономным, — достал ее и сунул в рот. Табак помогал его мыслительным способностям, а ему нужно было многое обдумать. Он хотел увидеть свою старую подругу Берту Вельдекауст в ее новом положении и раздумывал, как построить разговор с ней. К тому времени, как он докурил трубку, из этих размышлений, слишком смутных, чтобы свести их к логической последовательности, тем не менее возникли довольно четкие и важные выводы. Он посмотрел с вершины холма на симпатичный городок, раскинувшийся среди деревьев. В башне со шпилем размещался суд, а в крепости с высокими стенами в данный момент был заключен предмет его интереса.

Закончив со всеми формальностями, Гарри получил разрешение посетить эту персону, и — только подумайте! — ей доставило удовольствие помучить его. Он начал терять терпение, услышав, что сейчас ей читают газету и мадам выйдет позже.

Так как Гарри Фэрфилд не тот человек, который расположен жертвовать собой из чистого альтруизма, читатель с легкостью заключит, что его целью было не только повидать Старого Солдата. Если бы это было так, думаю, он бы тотчас покинул Хатертои, а может, и вовсе не приезжал. Но он терпеливо ждал и наконец был принят.

Берта Вельдекауст была известной среди соседок по несчастью как Берта Фэрфилд из Уиверна: этот титул она предпочла тому имени, под которым была передана под присмотр тюремщиков.

Когда Гарри Фэрфилд вошел в ее комнату — язык не повернется назвать ее камерой, — наряд узницы немного удивил его. Представьте: небесно-голубое атласное платье, подхваченной с одной стороны букетом искусственных цветов, и кружевная шаль; на уложенных волосах — миниатюрная диадема из римских жемчужин с лентами, свисающими по бокам. Двойное ожерелье из жемчужин покрупнее обвивало ее горло, на ногах — розовые замшевые туфельки, вышитые бисером и стеклярусом. Берта сидела на краю низенькой кровати и имела вид безвкусно разодетой принцессы в пантомиме. Полагаю, она собрала этот наряд, чтобы внушить обитателям тюрьмы и тюремщикам чувство собственной важности. Возможно, не безрезультатно.

— Добрый день, мадам. Я пришел рассказать вам некоторые новости, — произнес Гарри, как только дверь закрылась. — Но черт возьми, у меня чуть не перехватило дыхание при виде вас.

— Жаль, если такой славный мужчина задохнется, право жаль! — «Шаль», сказала она. — Я-то думала, вы уехали в Лондон. Я не просила вас приезжать и снова дышать воздухом моего дома.

— Какого дома, тут, в Хокстоне?

— Уиверна, мой дорогой мальчик, — ответила Берта со спокойным смешком.

— Ах, спасибо, да… да… Но я подышу им сам, если не возражаете.

Закончив предложение, Гарри состроил возмутительную гримасу и показал язык слепой.

— Я больше не буду скрывать свое имя, — сказала она, — я миссис Фэрфилд из Уиверна. — Она продолжала говорить «Вэрвилд».

— Возможно, так оно и есть, — безмятежно произнес Гарри.

— Я говорю, что я миссис Фэрфилд из Уиверна, — повторила Берта.

— Ба! — сказал Гарри.

— Животное! Что значит этот звук?

— Скоро поймете. Ну, не сердитесь, это съедает время.

— Больше времени, чем я трачу в этом доме? — фыркнула она.

— Не буду отрицать, мне и самому тяжело. Но как бы плохо мне ни было, в Хокстоне, мне сказали, намного хуже, — рассмеялся Гарри.

— Мой Гарри как всегда мил, — снова фыркнула Берта.

— Вы, конечно, слышали о бедном Чарли? — спросил он.

— Да, конечно. Но не от вас. Слышала, но вас тут благодарить не за что, — колко ответила женщина, и лицо ее стало злым.

— Но, дорогая леди, я не мог известить. Были трудности, за мной следили и подслушивали, и я знал, что вы недолго будете в неведении. Так вы слышали… Но, возможно, вы слышали не все: в этом браке родился сын.

— В браке! — Выругавшись, женщина разразилась смехом.

Гарри встревожился, но ее смех не был истеричным — скорее эмоциональным, дававшим выход ярости.

— Ну в любом случае ребенок есть… Мальчик, крепкий мальчик с большой лысой головой и орущим ртом, говорят, очень милый.

— Да этот сопляк будет лежать на навозной куче, и ты его не поднимешь, — прошипела Берта.

— Я не вмешиваюсь. Мне все равно плевать на Уиверн. По мне, лучше полные карманы денег, чем поместье с долгами. Пусть забирает мою долю.

— Мне следовало надеть траур, — задумчиво произнесла Берта Вельдекауст.

— Зачем? Никто вас здесь все равно не видит, — сказал Гарри.

— Будь у меня деньги, я бы купила платье.

— Очень мило с вашей стороны. Но почему вы так одеты? Почему вы одеты, как Золушка на балу у короля? — спохватился он.

— А как я должна быть одета, по-вашему? Как Золушка над ведром угля?

— Ну, я бы не стал смешить людей, когда мне самому не до смеха… Эмм… Не то чтобы это имеет какое-то значение, и я сам думаю, что это не важно, нет…

— Может быть, это имеет какое-то значение, а может, никакого, но я знаю, кто я, и не опущусь, — отрезала Берта. — Я не хочу потеряться среди этих людишек и желаю отличаться от них. Я слишком горда, чтобы ступать по грязи.

— Слишком горда, чтобы ступать по грязи… Слишком горда, чтобы ступать по земле, — пошутил Гарри и немного отодвинул стул, приготовившись уйти. — Боюсь, очень скоро вы не сможете даже кончиком туфли дотянуться до земли, если потеряете бдительность, — я имею в виду виселицу.

Женщина в небесно-голубом атласе и римских жемчугах наклонилась вперед. Черты ее лица заострились, но она не вытянула руку и не попыталась встать. Всего лишь глубоко вздохнула и вернулась в прежнее положение.

— Спасибо, добрый человек. Вы все такой же, — хмыкнула она. — Конечно, вы хотели бы этого, но нет, даже не думайте. Мне лучше знать.

— Зачем мне желать, чтобы вас повесили, Берта? Не глупите, вы мне не мешаете и никогда не помешаете. Есть этот мальчик, и по некоторым причинам я рад, что он есть. Я рад, что он там, где он сейчас, и Уиверн будет его, а не моим… никогда!

— Гарри, дорогой, вы отлично знаете, — протянула Берта мягко и со смешком, — что вы бы отравили этого мальчика, если б могли.

— Это ложь! — сказал Гарри, побагровев. — Это ложь! Вот вам и ответ.

Они помолчали. Женщина снова хихикнула и кивнула.

— Я не думаю об Уиверне. Он всегда был мне безразличен. У меня свои резоны. Я не хочу погубить этого мальчика, мою кровь, моего племянника, — поклялся Гарри яростно, ударяя рукой по столу. — Нет, Берта, мальчик получит то, что ему причитается. Я позабочусь о том, чтобы вам было удобно, но так не пойдет.

— То есть?

— Вы же не дурочка, Берта, — льстил он. — До самого Лондона нет более светлой головы, чем ваша, и хотя вы немного импульсивны, вы не такая плохая, как пытаетесь нас убедить: быть опрометчивой не всегда плохо. Мне будет жаль, если вас повесят, и я помогу вам выбраться из всего этого без всякого вреда, если вы позволите мне это.

— Продолжайте. Что вы придумали, Гарри Фэрфилд? — спросила она.

— Я расскажу, но не нужно быть жестокой к мальчику… И я знаю, и вы знаете, что вы никогда не были замужем за бедным Чарли.

— Это ложь! — вскрикнула она с горечью.

— Ну же, Берта, успокойтесь… Не нужно спешить, просто прислушайтесь к голосу разума, и я все устрою.

— Не думайте, что у меня нет советчиков, я наняла мистера Уайнелла, лучшего адвоката в Хатертоне, и я знаю, что делаю.

— Чем лучше вам, тем лучше мне, но адвокатам нравится суматоха — они редко остаются друзьями, если их не подмазать, и они предпочитают клиентов, которых не тошнит от закона. Поэтому лучше, чтобы друзья, то есть мы, объединили усилия и договорились, прежде чем дело дойдет до драки. Говорю вам, о вас есть кому позаботиться: я позабочусь о вас, если вы не будете поднимать шум.

Женщина тихо и презрительно рассмеялась:

— Ох-хох! Мастер Гарри, бедняжка! Он напуган, не так ли?

— Вы ужасно ошибаетесь, — возмутился он. — Напуган! Мы еще посмотрим, кто из нас напуган… Я знаю, что брака не было, точно знаю, и не нужно меня обманывать, вы просто окажетесь в неловком положении. Зачем совать голову в мешок?

— Это вам впору мешок на голову.

— Ну же, Берта, вы умная женщина, не говорите как… как дура. Я все знаю. Если будете продолжать, то только навредите себе. Не так-то просто обмануть Гарри Фэрфилда, не думаю, что его вообще когда-то обманывала женщина, если он сам не хотел обмануться. И уж точно бессмысленно запугивать его.

— Вы бы мне понравились, если бы это было так, — сказала она. — Потому что вы очень похожи на меня.

— Я не пытаюсь запугать вас: вы всегда были немного опрометчивы и безрассудны, но это не худший грех. Нам, Фэрфилдам, это тоже свойственно, и мы не должны быть слишком суровы к вспыльчивым людям. Ни одна девушка, которую я раньше встречал, нежная или скромная, не может сравниться с вами по красоте или приятному разговору, и у вас такое красивое платье, и, если бы вы могли видеть, вы бы нашли меня у своих ног.

— Если бы да кабы, — со вздохом удовлетворения произнесла Берта, растягивая слова. — Я забыла конец… Если бы да кабы, наверное, не понадобился бы ни медник, ни горшечник.

— Отлично сказано, Берта! Итак, никто не сравнится с вами по красоте, — продолжил Гарри.

— Даже эта крошка в усадьбе Карвелл?

— Элис? В подметки вам не годится. Если бы вы увидели ее, а потом посмотрели в зеркало, вы бы сами ответили на свой вопрос.

— Ну вот, снова: если бы я могла посмотреть в зеркало… Уже четырнадцать лет я этого не делала; если бы я увидела эту глупышку… если бы, если бы, если бы! Старая миссис Таили любила повторять про «если бы да кабы»… Старая ведьма! — вдруг выпалила она. — Вот кого нужно разорвать живьем на колесе.

— К черту ее, лучше поговорим о вас, — сказал Гарри. — Я не я, если вы не в лучшей своей форме… Такая фигура… Кстати, вы с каждым днем все хорошеете. Мне нравятся высокие женщины, а вы превосходите их всех, и платье на вас сидит просто великолепно.

— Не думай, глупыш, что мне нравятся комплименты… В одно ухо влетает, из другого вылетает, — сказала Берта с самодовольной ухмылкой.

— Комплименты? С чего бы это? Зная вас столько лет, я просто сказал то, что лежит на поверхности, и мне жаль, что у вас нет денег, чтобы одеться подобающе.

— Никогда не было, — заметила женщина.

— Я это прекрасно знаю, и, если я не вступлюсь, их будет еще меньше.

— Не думаю, что вы что-то знаете об этом…

— Ну же, Берта, не перечьте мне. Я знаю все. Брака не было никогда.

— Пока Чарли был жив, вы так не говорили — вы всегда поддерживали меня.

— Я не собираюсь никому врать, — сказал Гарри грозно.

— Не собираетесь! Вы врете всю свою жизнь, вы что угодно скажете за пенни… Все это ложь, вы подлый, несчастный лжец.

— Да ладно, Берта, не преувеличивайте! Вы разве не слышали, что Фэрфилды — горячий народ? Как говорится, не буди лихо.

— То, что я сказала, — правда, — рассмеялась она. — Вот почему она так ранит.

— А вы не слышали, что правда порождает неприязнь? — в тон рассмеялся он. — Но это неважно, я нисколько не рассердился. Вы нравитесь мне еще больше потому, что говорите то, что думаете: ненавижу сладкоречивые разговоры, которые ведут праведные. Иногда мне нравятся насмешки: если бы вы были слишком вежливы, я не мог бы говорить открыто.

— Прекрасно, что мы нашли общий язык. У вас есть что еще сказать?

— Я могу сказать ясно и четко, и вы выслушаете это? — Да.

— Ну так вот: если вы не подпишете бумагу, думаю, вас повесят.

— Нет, невозможно, — сказала она спокойно.

— Да, так и будет, — ответил Гарри.

— Нет, не может быть, — снова повторила она. — Кто подведет меня под виселицу? Чарли? Нет, и хотя он подло использовал меня, он бы никогда этого не сделал. Элис тоже этого не сделает, она сама так сказала вам. Кажется, я лучше осведомлена, чем вы предполагали. Поэтому не думайте, что я тревожусь.

— Я хотел спасти вас, но вы не позволяете.

— Спасибо, простодушный Гарри, — фыркнула Берта. — Я приду через неделю, и тогда в течение десяти дней все будет кончено.

— Я буду освобождена, и я подам иск против каждого, кто приложил руку к тому, чтобы упрятать меня сюда. Спросите моего адвоката, — парировала она со злой улыбкой.

— Придет судья Чанс, и вам лучше спросить своего адвоката, часто ли он выносит смертные приговоры.

— Хитрый зверь! Это не пройдет, — в ее голосе был сарказм.

— Повторяю, Берта, через неделю я снова приду, и тогда это будет ваш последний шанс, потому что тогда все начнется и никто это уже не остановит.

— Помоги нам Господь! — взвизгнула она притворно и закатила невидящие глаза.

— Вы еще можете сказать что-то подобное журналистам, если не озаботитесь всерьез подумать, пока не стало слишком поздно. А теперь послушайте, потому что это последние слова, которые я скажу. Вы правы: Чарли нет, и если бы он был здесь, а не в лучшем из миров, то ничего бы не изменилось, потому что он никогда бы не вмешался в это дело и не потерпел бы его, как и Элис. Но если вы не подпишете бумагу через неделю и не расскажете всю правду… я сам поддержу обвинение. До свидания, мадам, и хорошенько все обдумайте.

Гарри Фэрфилд вышел из комнаты и еще был полон мрачных эмоций, ожививших конец беседы, когда пришел на постоялый двор, где всего несколько недель назад его брат Чарльз оставил свою лошадь во время последнего визита в Хатертон.

Глава LI СТАРШИНА АРЧДЕЙЛ

Гарри Фэрфилд был капитаном в милиционной армии графства. Правильно, что дом Фэрфилдов был представлен в этих войсках. Чарльз, обладавший легким и уступчивым характером, возможно, мог бы выполнять легкие обязанности в офицерском чине, если б на него была возложена такая честь, но он в милиционную армию не записался, а Гарри сам выбрал службу. Она расширила его знакомства, облегчала продажу лошадей, когда он совершал объезды ярмарок и рынков графства, и открывала двери домов, маленьких и больших. Он кое-что понимал в играх — вист, шашки и бильярд — и был приятным собеседником. Выгода очевидна: офицерский чин превратил его в заметную фигуру.

По некоему полковому делу, как ему было сказано, старшина Арчдейл ожидал возвращения Гарри Фэрфилда в Уиверне. Гарри как раз думал о старшине, когда въехал во двор.

— Ну, Арчдейл, какие новости? — спросил он, спешившись.

Новостей было немного. Выслушав их, Гарри помолчал и сказал:

— Надеюсь, все хорошо, Арчдейл?

— Да, сэр, спасибо.

Гарри снова помолчал.

Вы пришли сюда пешком, Арчдейл?

— Да, сэр.

— Прекрасно!

Снова пауза.

— Вы должны зайти, Арчдейл. Клинтон, собери-ка обед для старшины Арчдейла! — крикнул он слуге и снова повернулся к старшине. — Пиво вам тоже не помешает. И, Арчдейл, прежде чем уйти, дайте мне знать: возможно, я пройдусь с вами, и мы поговорим по пути.

— Спасибо, сэр, — сказал старшина, — но я уже обедал, и для меня это скорее ужин.

Неловким шагом он проследовал за Клинтоном в дом.

Старшина был выше среднего роста, но грузным, из-за чего казался ниже. Его коротко подстриженные волосы начали седеть. Лицо было бледным и гладким, как мрамор. Полное, с синим от бритья подбородком, оно могло бы показаться жестоким, но не мне судить. Что до остального, его форменный сюртук старомодного покроя, кивер со всеми присущими ему медными украшениями и высокие сапоги были безупречно опрятными — более представительного мужчину такого же звания вы бы и не нашли в графстве.

Скрипя сапогами, Арчдейл шел за слугой, оставим его пока.

Сквайр встретил сына в холле.

— Ого, не видел тебя почти неделю… Тебе нужно найти другое место для безумной кобылки, которую ты купил у Джима Хадресса: сегодня утром в конюшне она сломала руку мальчишке, лягнув его. Я не буду помогать мальцу, это твое дело, но тебе лучше поторопиться, потому что промедление может стоить денег. Ты шибко умный, Гарри, как я погляжу. Дьявол еще рассчитается с тобой, обещаю. А эта лошадка не должна калечить моих людей, и, кроме того, она искусала ясли. Забери ее отсюда, или, клянусь, я продам ее за ущерб.

Генри Фэрфилд пошел дальше. Его последний сын мрачно усмехнулся в спину отцу и что-то процедил сквозь зубы, зная, что старик его не услышит.

— Кто сломал руку, Дик, или все это чертова ложь моего папаши? — спросил Гарри у слуги, который в этот момент проходил мимо.

— Ну, сэр, да. Джим Слэйд сломал руку в конюшне. Кобыла лягнула его, сэр.

— Кто?

— Та новая лошадь, которая прибыла в четверг, сэр.

— Она же настоящая овечка, никогда никого не лягала. Наверное, он небрежно с ней играл. Скорее это мой папаша лягнул парня. И что с рукой?

— Доктор в городе вправил ее и наложил лонгету, сэр.

— Запомни, Дик, меня здесь не было. Очень великодушно, конечно, со стороны доктора, не буду отрицать, но пусть не присылает мне счетов. И как чувствует себя Джим? Уверен, что прекрасно.

— Не знаю, сэр, я не видел его с тех пор.

— Ну, ручаюсь, что все хорошо. И можешь передать Джиму, если он хочет, я составлю записку в больницу, но никаких денег — ни пенни!

Отдав столь экономное распоряжение, Гарри выкинул проблему из головы, встал на ступеньках и закурил трубку, ожидая окончания трапезы Арчдейла.

Цвета и длинные тени золотого заката успели померкнуть, прежде чем появился гость — наступило время сумерек и мотыльков.

Когда слуга доложил Гарри Фэрфилду, что мистер Арчдейл готов получить указания, почти сразу же появился и сам старшина.

— Я немного пройдусь с вами, Арчдейл: хочу поговорить по другому делу, это не относится к нашей службе.

Старшина скованно шагал рядом с дымящим джентльменом, который, немного отойдя от дома, вытряс пепел и сунул трубку в карман.

— Милицейская служба — нищенская плата для такого человека, как вы, Арчдейл, — начал Гарри, — а мне скоро потребуется толковый человек, потому что, когда старый сквайр отдаст концы — думаю, ждать осталось недолго, — мне будет сложно управиться со всеми делами, ибо наследником станет младенец, и это будет чертовски долгий период, пока он подрастет, и так или иначе проблемы найдут меня, поскольку я его дядя. Я понятно выражаюсь?

— Вполне, сэр, — спокойно сказал старшина.

— Ну в Уохемптоне у нас есть кое-какая собственность. Там хорошая охота и аж два лесника, но я сомневаюсь, что они истребят всю дичь. Там есть и старый парк… Вы знаете эту часть страны?

— Да, сэр, хорошо знаю.

— Не сомневаюсь, что знаете. Но Уохемптон должен давать намного больше, чем получает мой папаша. Я не могу убедить его в этом, но я знаю, что я прав. Я сомневаюсь, что конторская книга там в порядке, и мне нужен кто-то вроде приказчика, понимаете? Вы знаете ферму Ноултон?

— Да, сэр.

— Ну это прекрасное место. Уютный дом и достаточно акров, чтобы с них начать. Нынешний съемщик уезжает после страды, а вы отлично подходите. Я сделаю все что угодно для племянника, но мне самому тоже нужно жить. У меня есть мозги, чтобы подзаработать, и если я займусь этим, то мне понадобятся лучшие люди в помощь, понимаете? Вы тот, кто мне нужен, Арчдейл: я ценю вашу репутацию, честность и уверенность, вы смотрите в оба и умеете держать язык за зубами. Вы получите ферму и дом — вы знаете, что я имею в виду, — без арендной платы, плюс к этому содержание трех коров на выгоне, не вытоптанном, но с самой сладкой травой, которую только можно найти в королевстве. Кроме того, вы будете получать пятьдесят фунтов в год. Площадь фермы почти сорок акров, сама она стоит еще сотню. И — если вы со всем справитесь, в чем я уверен, — я не забуду вас до конца жизни.

— Спасибо, сэр, — хладнокровно ответил старшина. — У меня есть небольшой секрет, который я бы не рассказал никому другому, Арчдейл. Но вам расскажу, — сказал Гарри, понизив голос.

— Да, сэр, — хладнокровие старшины уже начало раздражать Фэрфилда.

— Помните, я говорю не со старшиной Арчдейлом, если ферма Ноултон вам нравится…

— Ферма великолепна, сэр, без всяких сомнений, спасибо, сэр.

— …Я говорю с мистером Арчдейлом из Ноултона, моим приказчиком. Это должно решиться после сбора урожая.

— Благодарю вас, сэр.

— Помедленнее, Арчдейл, мы идем слишком быстро. Ну кое-что вы будете должны сохранить втайне ради меня.

— Вы найдете меня достойным доверия, сэр.

— Я это знаю, Арчдейл, поэтому и выбрал вас из числа других. Мне нужен достойный доверия человек, чертовски достойный, потому что обывателям все равно, о чем болтать, языки будут чесать о всякой чепухе, которая не так уж и важна, а у меня нет желания стать фигурой обсуждения для всего графства.

— Да, сэр, — сказал несгибаемый старшина.

— У вас было то же звание на фронте — старшина, не так ли?

— Да, сэр, — сказал Арчдейл и отдал честь по привычке.

— Я так и думал, и это многое о вас говорит, мистер Арчдейл. И, насколько я помню, в одной из ваших бумаг говорилось, что вы были самым молодым старшиной в полку?

— Да, сэр.

— Ну это тоже о многом говорит, ведь это очень ответственная служба. Черт, из всего того, что я видел, я бы сказал, что старшины имеют больше отношения к состоянию полка, чем все другие офицеры, вместе взятые.

— От них многое зависит, сэр.

— Вы держитесь особняком, Арчдейл, это хорошая тактика для повышения.

— У меня было мало знакомств, сэр, я пользовался доверием начальства и был немногословен, но честен и заставлял людей выполнять их обязанности.

— Вот тот, кто мне нужен! — воскликнул Гарри. — Вы будете готовы переехать на ферму Ноултон уже к середине следующего месяца?

— Да, сэр, вероятно.

— Тогда я все устрою для вас — оплату и право на выгон. Завтра я улажу это с отцом, и мы подпишем бумаги.

— Спасибо, сэр.

— Подождите, — сказал Гарри, возможно, немного смутившись. — Как я сказал, вы должны сделать для меня кое-что еще.

— Да, сэр.

Гарри почти желал, чтобы Арчдейл задавал вопросы и чинил препятствия. Эта ледяная поверхность, под которой он не видел ничего, все больше его напрягала.

— Каждый человек несколько раз в жизни совершает глупости, Арчдейл. Честные люди, бывает, попадаются…

Он поискал сочувствия или насмешки на лице старшины, но не нашел ни того ни другого — только безмятежное высокомерное спокойствие.

— Ну, я не женат, и, что хуже, — сказал Гарри Фэрфилд, с трудом изображая веселье, — мне тут сделали подарочек в виде отродья, уверяя, что это мой сын. Наверное, я просто должен передать его в руки опекуна, обеспечить и держать все в тайне. Вот что, Арчдейл. Вы должны найти достойную бедняжку, которая живет одна и не будет задавать вопросов или создавать проблем, но довольствоваться малым. Каждый квартал я буду передавать ей через вас деньги, и она никогда не услышит моего имени и не узнает, чей этот ребенок или откуда он. Я бы предпочел, чтобы она думала, что он из бедной семьи, потому как, если узнают, что он из состоятельного рода, те, кто о нем заботятся, могут стать неблагоразумны. Вот почему я выбрал вас, Арчдейл, вы рациональный человек и не будете болтать… Все решено? Мы договорились? — Да, сэр, благодарю вас, вполне, — сказал Арчдейл. — Ну, тогда я напишу вам в конце недели, и ни слова, помните, пока все не подписано и не скреплено печатью, и о ферме Ноултон, и об остальном. Яркие звезды и закат, только подумать… Ночью будет мороз: быстро потемнело и воздух очень свежий.

Он замолчал, но старшина даже с его метеорологическими размышлениями не согласился, не поддержал разговор.

— Я слышал, вчера вы играли на органе для мистера Ардена. Это правда? — вдруг сказал Гарри.

— Пустяк, три клапана, сэр: диапазон, главный и лабиальный регистр.

— Ну сам я ничего не знаю об этом предмете, только слушаю иногда старый орган Уиверна по воскресеньям. Но вы — талант. Как вы научились?

— Подмастерье, сэр, два года у органщика в Уэст-минстере, у мистера Ломаса; он умер, и меня призвали в армию, — это была довольно длинная речь для старшины.

— Ну в этом я тоже могу вам помочь. Я говорю об органе в церкви Уохемптона. Посмотрим. Я не забуду.

— Спасибо, сэр, — повторил Арчдейл. — Какие-то еще указания, сэр?

Мистер Арчдейл стоят у ворот прямо, чуть ли не на вытяжку.

— Нет, это все, Арчдейл. Я рад, что мое предложение вам подходит, и я могу сделать его еще приятнее для вас. Спокойной ночи, Арчдейл, спокойной ночи, старшина.

— Спокойной ночи, сэр.

Арчдейл повернул налево и пошел таким чеканным шагом, что можно было представить аккомпанемент из барабанов и флейт.

Гарри постоял у железных ворот, одна створка которых была открыта. Апатично пнув камешек ногой, он долго смотрел вслед грузной фигуре, растворяющейся в сумерках.

— Ночь — мать мыслей, как я слышал, — сказал Гарри и с лязгом захлопнул створку. — Но мыслью сыт не будешь. Эй! Ворота! Ворота! Джоррокс, кто-нибудь, — закричал он, — заприте ворота и проверьте все на ночь.

Отдав указания сторожу Джорроксу, он зашагал к дому.

Кто поддержит огонь в очаге Фэрфилдов? Свет жизни тускло горел в глазах старого сквайра, крошечный огонек только-только зажегся в мрачном Карвелле, а Гарри Фэрфилд… придет ли когда-нибудь его черед осветить мир Уиверна?

Глава LII СКВАЙР ЗОВЕТ К СЕБЕ

Гарри утолил голод, плотно поужинав. Он сидел один в столовой и попивал грог у камина, в котором потрескивали дрова. Расстегнув несколько пуговиц, он сонно смотрел в огонь, откинув голову назад. Тепло огня и жар алкоголя разрумянили его щеки, нос и лоб.

Весь день Гарри провел в седле. Волнения, свежий воздух, плотный ужин, несколько стаканов грога и жаркий огонь… Естественно, он уснул.

Ему снилось, что старый сквайр мертв и погребен. Во сне Гарри совершенно забыл о маленьком мальчике в Карвелле и представлял, будто он наконец-то хозяин Уиверна, весь в черном, только что вернулся с похорон и сидит в обшитой дубом комнате, во всех отношениях такой же, как всегда. Сидит и прислушивается, как ему казалось, к неровному тиканью старых часов. И тут в комнату влетает Томас Рук — лицо белое, рот раскрыт, глаза вываливаются из глазниц.

«Вставайте, мастер Гарри, — кричит старый слуга во сне, необыкновенно дрожа, — потому что, забери меня дьявол, старый хозяин вернулся: он в синей комнате, зовет вас».

— Ты лжешь! — выдохнул Гарри, просыпаясь от ужаса.

— Ну же, мастер Гарри, быстрее, когда сквайр зовет, мешкать нельзя, — поторопил его реальный Томас Рук.

— Куда идти?..

— В синюю комнату.

— Где… где я? — Гарри встал и посмотрел на Томаса. — Ох, боже мой, Том, кажется, я уснул. Ты чертовски меня напугал… Он и правда там? Хорошо.

Гарри нашел отца, как и было сказано, в синей комнате: сквайр стоял спиной к огню, высокий и худой; когда он повернулся, его глаза казались большими из-за того, что по-стариковски слезились.

— Ну и почему ты не рассказал мне новости, стервец? — начал сквайр, когда он вошел. — Черт возьми, если бы не Томас Рук, я бы ничего не узнал. Так в усадьбе Карвелл отпрыск… Ха-ха-ха! Достойный брак, как говорится. Старая история. Когда брак садится в седло, раскаяние встает на дыбы. Какого черта ты мне ничего не рассказал?

— Хотел рассказать сегодня, но уснул после ужина. Все верно, там доктора, сиделки, бульон и все такое.

— Хорошо, что Чарли больше нет — мертвая мышь не боится холода, как говорится, и она плохая девчонка… Элис Мэйбелл — плохая девчонка. Викарий был неблагодарным негодяем, и она пошла в него. Она сама по себе, и много пользы ей это принесло? У милой птички нет дома, и ее хлеб — наполовину отруби. Теперь она выучит урок. Я был слишком добр к этой девчонке. Пригрел змеюку на груди. Теперь она мне не мила. Она потеряла и Чарли, и меня. Она бы хотела вернуться в Уиверн, черт ее дери! Теп ерь-то она знает, кто ее лучший друг. Могу поклясться, она была довольна тем, как все сложилось, когда сбежала с глупым Чарли… Теперь то девка повесила нос. Пастор, наверное, каждый день приезжает в усадьбу, чтобы помолиться с ней, но грех не отмолить. Когда все их проказы срываются, они рыдают, поют псалмы, закатывают глаза и говорят: «На все воля Божья». «Здравствуй, смерть», — сказала крыса, когда капкан захлопнулся. Ну она плохая девка, оказалась дурной и вероломной, а Чарли был мягким, хотя и сумасшедшим, но его время вышло, а я был всего лишь безрассудным старым дураком, так они со мной и обошлись. Что же, время укрощает всех, и всем нам лежать в могилах… И каков мальчик? — спросил он. — Похож на Чарли?

— Ребенок спал, в комнате было темно, и я не рассмотрел, — на ходу выдумал Гарри.

— Темно или светло — один черт. Он сын Элли, и добро не появится от этого племени — никогда! Яблочко от яблони… А эта иностранная мадам, я слышал, клянется, будто она была замужем за бедным Чарли? А мне что? Мне все равно. Она в заточении, но если ее история правдива, то у мальчика нет шансов, а его матери, прости ее Господи, не стоит беспокоиться об Уиверне и желать мне смерти, чтобы путь для ее сына был свободен. Тогда бы ты занял мое место, получил бы ключ от подвала и сидел в моем кресле. Этой мадам… как ее там?., ван Трамп или как-то так… мешает ребенок, как я понимаю, и вы все будете сражаться, пинаться и кусаться в Канцлерском суде… А мне какая разница, кто выиграет, а кто проиграет? Абсолютно никакой, и если ты думаешь, что я потрачу деньги на суд, чтобы прояснить дело, которое меня не касается, то ты сошел с ума… Я не поддерживаю никого из вас и не потрачу ни шиллинга… Мне наплевать. Деритесь прямо на моей могиле, и пусть сильнейший заберет Уиверн, но эта грызня обойдется в круглую сумму. Ты продашь рубашки и штаны, ты влипнешь и не сможешь выбраться. Подготовка — половина работы…

Старик хихикал и мотал головой, рассуждая о грядущем скандале.

— Не щадите друг друга ради меня. Пусть Уиверн достанется сильнейшему. Я не буду вмешиваться, обещаю. Какое мне дело до других людей?

Потом он немного успокоился и позвал слугу.

— Сделай еще кувшин, Том, и побольше. И принеси стакан для себя. Хлеб бедняка кормит богача, так что я угощаю. Ишь ты, наследник в усадьбе Карвелл, ни больше ни меньше! Ну я достаточно — и слишком много — нес на своих плечах. А Элис… Она хитра, эта Элис. Она найдет дураков, которые ей помогут. С меня хватит — она плохая девчонка. Взгляни на клавикорды, на которых она играла, — он указал на пианино, — я заказал их из Лондона, чтобы девка бряцала мелодии, сколько захочет. Мне надо расколотить инструмент и сбросить в реку, только так она поймет, что она мне безразлична. Повернулась ко мне спиной, когда ей этого захотелось, но и я не повернусь к ней лицом, когда она пошла ко дну. Бесстыжая девчонка, нет в ней ума, а ведь говорят: краса до венца, а ум до конца. Все, хватит. Больше мне сказать нечего. Бери свечу, если хочешь спать, и отправляйся в кровать. — С мрачным видом он кивнул, отпуская сына.

Тут вошел Томас Рук с пуншем.

— Отлично, Том, это прогреет кишки и мне, и тебе.

Сколько ты уже здесь? Всегда в Уиверне, всегда с семьей. Уже шестьдесят лет, я подсчитал, Том. Я помню тебя в нашей ливрее, изабелловой и синей — старые цвета. Сейчас они не знают такого названия — изабелловый, говорят «лососевый». Раньше мы часто встречали Рождество, помнишь? Думаю, больше не будем. Моя сага почти закончена, немного до конца. Сейчас неплохое время, Том, не нам жаловаться: мы получили свое, а после сыра остается только дырка, как говорит народ. Бери стакан и садись, Том. Я лучше выпью стакан с тобой, чем дюжину с моим сыном Гарри — жалким негодяем! Разве он не подлец, Том? И он не Фэрфилд, так ведь, черт тебя дери?

— Я бы так не сказал, сэр. Он высокий, красивый мужчина, ваша порода, и мастер Гарри может выпить с вами как истинный джентльмен.

— Как животное, ты хочешь сказать. Он никогда не расскажет тебе хорошую историю, не посмеется от души, и оттого, что он пьет, у него только кожа портится. Он не вспыльчивый, не отважный с пьяных глаз, как мы, Фэрфилды, в нем нет добродушия, Том, он скуп и хитер. И когда он пьет, черт возьми, он всегда следит за собой. Прямо как его мать: она была скрягой, и сын весь в нее, жмется продать и жмется купить. Ненавижу его трезвым, Том, и ненавижу пьяным. Давай сюда стакан, старик, это лучший пунш, что ты сварил. Держи стакан прямо, не разлей, дурак! О чем это я? Старое отжило свое, Том, мир меняется, и дряхлую собаку не научишь новым трюкам. Наверное, и сейчас неплохо, но я этого не вижу, а старики путаются под ногами, так было всегда, и для нас ничего не меняется. Мы, Фэрфилды, были храбрыми парнями, но в Уиверне после меня таких уже не будет. Помню, когда я был мальчиком, на ярмарку Уиверна съезжались лорды и леди в шелках и атласе со всей округи, кто-то верхом на лошадях, кто-то в каретах, чтобы посмотреть на бои за пояс и на фехтование на посохах. Это было отличное время, Том, и Фэрфилды всегда были победителями, и… какой это был год? Да, за неделю до того дня мне исполнилось двадцать, то есть шестьдесят четыре года назад, когда я бросил Дика Даттона через плечо и сломал ему ключицу, а Даттон считался лучшим, кого сюда привозили, и Мэг Уикс — помнишь Мэг Уикс с карими глазами? — видела это… Но борьбы больше нет, и в округе не осталось ни одного человека, кто бы мог отличить боевой посох от цепа. И когда я отправлюсь на свое место на кладбище, в Уиверне больше не будет истинного Фэрфилда, ибо я не считаю таковым Гарри. Он не Фэрфилд, ни в коем случае, и никогда им не был. В Чарли это было, в красавчике Чарли. Он был во многом похож на меня, да. А капитан Джолифф умер на следующий день после того, как ему прострелили руку в Тьюксбери — всего двадцать лет назад — за то, что он плохо сказал обо мне. Старина Мортон прочитал это, как он сказал, в лондонской газете. Но Чарли больше нет, и… встань, Том, и налей нам еще по стаканчику — мы выпьем за него.

Томас Рук первым заговорил после этого:

— Горячая кровь и гордая, сэр, и немного дикая, когда мастер Чарльз был молод. Храбрый парень, сэр, и самый добродушный из всех, кого я видел. Он не должен лежать там один. Мне это не нравится, нет. Он бы с вами так не поступил, сэр, он любил вас, он любил всех, кто когда-то был добр к нему. Я помню, как он плакал по бедному мастеру Уилли. Они были очень похожи и любили друг друга. Мастер Уилли был высокий, как он, и такой же красивый.

— Ни слова о них, дурак, — гневно прервал его сквайр. — Хватит, придержи язык, Том. Черт возьми, думаешь, я настолько глуп? — Он сильно тряс слугу за руку, когда говорил это.

Глава LIII ГАРРИ ФЭРФИЛД ВОЛНУЕТСЯ

Несколько дней спустя Гарри Фэрфилд отправился из Уиверна в живописный маленький городок Уайкфорд. Проехав крутой узкий мост, он остановился у дома доктора Уиллетта. Гарри собирался кое-что ему сказать, но как хороший дипломат и как опытный торговец решил не торопиться.

Доктор в халате и тапочках подстригал живую изгородь перед домом — время дневного обхода еще не настало.

— «Дровосек, пощади это дерево», — вместо приветствия пропел Гарри. — Как поживаете, доктор Уиллетт?

— Ох, ох! Это вы? — С некоторым усилием доктор распрямил спину, а старые спины нелегко разогнуть. — Хорошо, спасибо… как и вы, судя по всему.

— Не жалуюсь.

— А как мистер Генри? — вежливо спросил доктор.

— Прочен и нерушим, как наш старый дом, и намерен стоять вечно. Я не вижу в нем перемен. В Карвел-ле все хорошо?

— Куда там… — вздохнул доктор.

— А что такое?

— Бедная молодая мать… Она очень больна. По-прежнему тревожна и слаба, а вчера, когда я навещал ее, у нее была явно выраженная лихорадка.

— Лихорадка? От чего?

— Ну, сильно расстроены нервы… — начал доктор.

— Убедитесь, что это не тиф, — перебил его Гарри. — Надеюсь, у ребенка нет жара?

— Нет, мальчик в порядке.

— На мельнице Грайс тиф, и в лощине ребенок со скарлатиной, как я слышал.

— Правда? Ха! А мне говорили, что в той стороне все нормально, — удивился доктор. — Если так, леди Уиндейл из Оултона — она кажется такой добродушной — не возьмет ли ребенка к себе на какое-то время? Оултон — хорошее место, уединенное, и расположено высоко — не то что мы. Однажды я посещал там пациента с водянкой, когда Уиндейлы еще были в Индии.

— Да, она очень добра, и она бы с радостью приняла и мать, и ребенка, но говорит, что не заберет одного ребенка — мол, нельзя растить его в отрыве от матери. Думаю, она права, мальчик должен остаться и перетерпеть все превратности. Во сколько вы будете там сегодня?

— В три, — ответил доктор.

— Отлично, я буду проезжать у мельницы примерно в это время и заеду, чтобы услышать, что вы скажете, а потом отправлюсь домой по выгону Крессли. Мне все равно, каким путем ехать. Я немного свернул, чтобы увидеться с вами и услышать новости, но мне пора ехать. До свидания, доктор. Ваши церковные часы идут верно? — спросил Гарри, глядя на старую башню и вытаскивая часы, чтобы сравнить время.

— Часы идут так, как захочет дьяк, как гласит старая пословица, но здесь мы все живем по часам, и они нас не обманывают, — сказал старый доктор Уиллетт и поднес руку к глазам, рассматривая, как и Гарри, золотые стрелки и цифры.

— Ну, тогда до свидания, мистер Уиллетт, благослови вас Бог!

Гарри ускакал, не дожидаясь, пока доктор с ним попрощается.

В усадьбе Карвелл в три часа дня стояла тишина, как и в любом доме с больным. Нарушали ее лишь осторожные шаги Дульчибеллы, ее шепот у двери, время от времени — усталый стон из темной спальни и плач младенца из комнаты неподалеку.

Миссис Таили на время приняла заботу о ребенке, а Дульчибелла хлопотала у постели Элис.

Ко всеобщему удивлению, в разгар дня в усадьбу прибыл Гарри Фэрфилд. На этот раз он приехал не на коне, а на двуколке. В тот день он проделал больше работы, чем многие мужчины, что зарабатывают на хлеб нелегким трудом.

— Накорми лошадь, Питер. Как здесь дела? — сказал он, спрыгивая на землю.

— Боюсь, что плохо, сэр.

— Стало хуже?

— Не знаю, сэр, никто не знает, пока не придет доктор. Но точно не лучше, потому что я слышал, как миссис Крейн сказала, что хозяйка не закрывала глаза всю ночь.

— Надеюсь, они не забыли о ребенке впопыхах? — спросил Гарри.

— Миссис Крейн, миссис Таили и Лилли Доггер присматривают за ним по очереди.

— Все равно так не пойдет, ты же знаешь, — покачал головой Гарри. — Смотри, хорошенько накорми лошадку, Питер, по заслугам и честь. В лощине она выложилась на полную, скажу я тебе. А доктор скоро будет.

— Да, сэр.

— Ну я останусь, чтобы послушать, что он скажет. Говорят, в долине Карвелл тиф и скарлатина.

— Не знаю, вроде там все хорошо.

— Не выпрягай лошадку, Питер. Привяжи ее у ворот к кольцу и покорми из торбы. Она спокойна, как ягненок. А потом возвращайся. Я хочу с тобой поговорить. Собираюсь купить две-три кобылки и подумал, что ты мог видеть подходящих. Миссис Таили на кухне?

— Наверное, сэр. Не знаю.

— Ну, подумай о кобылках… Если они подойдут, можно будет прокрутить дельце.

Гарри постучал в окно кухни и, увидев миссис Таили, улыбнулся ей. Войдя в кухню, он в своей манере хлопнул Милдред по плечу большой рукой.

— Здесь поселилась болезнь, как мне сказали, но болезнь лучше печали, старушка.

— Мы все опечалены, сэр. Ваш брат не так давно умер, чтобы в его доме не было печали, а его вдова… Может, болезнь и лучше печали, но здесь это не так… Эта девчонка, Лилли Доггер, она помогает мне не больше, чем петух на шпиле Карвелла. Никогда тут не было ничего подобного: я стерла свои старые ноги, я не могу долго стоять и двадцать раз на дню жалею, что не лежу в могиле.

— Фыркающая лошадь и ворчащая жена никогда не уймутся, как говорится. Не бойся, ты не умрешь, старушка, и, если бы тебя здесь не было, все бы развалилось. Но скоро все наладится, я гарантирую, — ничто не длится вечно, ты же знаешь, и мы послушаем, что сейчас скажет доктор.

— Да что нового он может сказать? Пиявки как лекарство и Бог как лекарь для души. Смерть придет, когда позволит Господь, и болезнь показывает нам, кто мы такие. Все боятся могилы, как ребенок темноты. Не знаю, насколько этот доктор полезен сейчас и насколько он был полезен мастеру Чарльзу. Хотя он не хуже других и лучше многих, берет он дорого. Вчера приезжала леди Уиндейл, она была так плоха, что не могла выйти из кареты. Но она позвала миссис Крейн и одолжила пятьдесят фунтов, чтобы все было в порядке, пока молодая леди, помоги ей Боже, не поправится и не сможет взяться за дела. Если б не леди Уиндейл, до конца недели мы бы оказались в затруднительном положении. Жалость — хорошо, но помощь лучше. Хорошо, что в этом скупом мире остались те, кто не позволят своим родичам нуждаться. А вот сквайр Генри из Уиверна… Его маленький внук в колыбели, а он ни пенса не дал. Да и вы, мастер Гарри. Странно, что вы не подумали об этом.

Гарри рассмеялся, возможно, в высшей степени нервно.

— Ну, цыпочка…

— Я вам не цыпочка, я много лет служу в Карвелле, и я говорю, что думаю. Мне бы не хотелось, чтобы вашу семью считали скупой. Если во время болезни не хватает денег, то это позор!

— Ну, ты знаешь, нужды нет, но папаша в гневе… Но он придет в себя. Что до меня, то я беден как церковная мышь. Возьми меня, покрути так и сяк — и увидишь, что я живу с лошадей, и не всегда у меня в кармане есть деньги даже на пиво… В кармане портного всегда наперсток да два медяка… Ты слишком остра на язык, Милдред, хотя говоришь правильные вещи. На дне кружки доброта, хотя бражка горька, — вспомнил он очередную пословицу.

— Кажется, это доктор, — сказала Милдред, заложив ладонь за ухо и прислушиваясь.

— Да, — сказал Гарри, — я слышу его голос.

Он вышел, чтобы встретить доктора.

Но прежде чем доктор Уиллетт поднялся наверх, Гарри поговорил с ним наедине в гостиной.

— Мы еще увидимся?

— Прежде чем я уйду? Да. Я загляну сюда.

— Хорошо, — сказал Гарри, и доктор поднялся по лестнице к больной.

Глава LIV ПОЕЗДКА В ТВАЙФОРД

Менее чем через десять минут доктор спустился.

— И? — сказал Гарри через плечо, быстро отворачиваясь от окна.

— Без изменений. Это не тот случай, в котором медицина может помочь. У нее сохранилось немного сил, и это ободряет, но, вы знаете, случай тревожный, очень тревожный.

— Надеюсь, они заботятся о ребенке. Миссис Крейн подошла бы для этого намного лучше сухой и бесчувственной Милдред Таили. Но сердце Элли разобьется, если забрать у нее Дульчибеллу, — она к ней привыкла, понимаете? И как лучше поступить? Было бы горько потерять бедную Элли, но еще горше потерять мальчика, потому что, хоть я и возьму на себя заботу о них, одно я не сделаю точно — я никогда не женюсь. Мое время ушло, и будь я проклят, если я не перебрал по молодости пол-Англии. Я бы хотел управлять состоянием Фэрфилдов, сохранить его для наследника, получив, конечно же, свою долю. Если они угробят этого мальчика, некому будет блюсти имя Уиверна, а его угробят, оставив на попечении жесткой Милдред Таили. У нее характер дьявола, и, кроме того, у нее куча других забот… Я знаю, что ребенок умрет при таких обстоятельствах, и я не знаю, что посоветовать, черт меня дери.

— В этом доме все в смятении, и ребенку, определенно, уделяется очень мало внимания, — сказал доктор Уиллетт.

— Да еще эта чертова скарлатина в лощине…

Доктор пожал плечами и покачал головой.

— Я переговорил с папашей, — продолжил Гарри, — подумав, что он мог бы забрать ребенка в Уиверн, где ему были бы обеспечены комфорт и уход, но он приходит в ярость от этой темы, так что пытаться бесполезно. Я немного пройдусь с вами, доктор? Может, вы что-то придумаете? У меня нет денег, чтобы ими разбрасываться, но чтобы ребенок не страдал, я сделаю все возможное.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал доктор Уиллетт, глядя на него восхищенно. — Да-да, они здесь все заняты, а небольшое пренебрежение иногда имеет большое значение для ребенка.

Разговаривая, они вышли во двор, доктор сел на своего коня, и Гарри прошел с ним часть пути до выгона Крессли.

По возвращении в усадьбу Гарри позвал Дулъчи-беллу и тихо сказал ей:

— Доктор говорит, что в своем нынешнем состоянии бедняжка Элис ничего не понимает.

— Ну, знаете, сейчас она в бреду, но в скором времени ее разум прояснится.

— Доктор настаивает, что ей нельзя говорить ничего такого, что могло бы ее расстроить, и особенно о ребенке. По его словам, это место мальчику совершенно не подходит, и он отказывается нести ответственность за его жизнь, если ребенок и дальше останется здесь. Повсюду скарлатина и тиф, а вы и так сбились с ног. Доктор говорит, что за мальчиком может присмотреть женщина, живущая близ Уайкфорда.

Сегодня вечером я увезу туда Милдред с младенцем, и мы спасем его от опасности подхватить болезнь.

— Господи помоги! — сказала Дульчибелла, помолчав.

— Аминь, — добавил Гарри и пошел вниз, насвистывая и засунув руки в карманы, чтобы рассказать ту же историю Милдред Таили.

— Жаль, — сказала она мрачно, — что ребенка необходимо отослать из дома.

— Особенно когда вокруг скарлатина и тиф, — сказал Гарри.

— Ребенку необходима мать.

— Но сейчас она ни на что не способна, и к тому же она может передать ему лихорадку, чем бы та ни была вызвана.

— Ну я могу только одно сказать: очень жаль, что ребенка придется отрывать от родного дома и от родной матери, — повторила миссис Таили.

— А кто в основном заботится о нем сейчас? — прищурился Гарри.

— Лилли Доггер, — вздохнула Милдред.

— Лилли Доггер! Глупая девчонка! Вы же сами говорили, что не доверили бы ей и котенка!

Миссис Таили не могла это отрицать. Она хмыкнула и вздернула подбородок.

— В Уиверне никогда не нянчили детей дома, — наседал Гарри. — Ни меня, ни беднягу Чарли, ни Уилли — никого из нас. Старики говорят, и ты это наверняка слышала, что с кормилицей один год за семь, так и есть — мы все были высокими, крепкими парнями. Доктор настоятельно советует увезти мальчика. Ни у кого в доме нет времени присматривать за ним, и случится беда, если не последовать указаниям мистера Уиллетта. Поэтому завяжи чепчик, укутай мальца в одеяльца, и я отвезу вас в то место. Мне это немного не по пути, но я его дядя, и я сказал доктору, что если у него будут какие-то расходы, то я возьму их на себя, а тебе дам фунт на удачу. Видишь, я не такой скряга, каким ты меня считаешь.

— Спасибо, мастер Гарри, и я не буду отрицать, что Фэрфилды всегда отдавали детей кормилице.

— Мастер Чарльз, будь он жив, поступил бы так же, и Элис, если б могла говорить, согласилась бы с доводами доктора. Прости, что вынужден просить тебя поехать со мной, но ты сегодня же вернешься. Знаешь, я не могу править и приглядывать за ребенком одновременно, и люди будут коситься, когда ребенок закричит в двуколке.

— О нет, нет. Я не допущу, чтобы бедняга лежал совсем один, словно сверток из магазина. Нет и нет! — воскликнула миссис Таили.

— Дай мне кусок хлеба, сыра и кружку пива. Меня здесь всегда поили и кормили. Но можешь не торопиться — у тебя есть целый час на сборы, потому что доктор Уиллетт не найдет кормилицу раньше.

Посидев в кухне, Гарри вышел, раскурил трубку и поговорил с Питером Шервудом. Питер подумал, что молодой сквайр какой-то вялый и странный, возможно, не совсем здоров, потому что хлеб с сыром так и не съел, но зато пива выпил больше обычного.

— Положи больше молока и леденцов… Или что он там любит, чтоб молчал. Я не выношу детского крика, — сказал Гарри Лилли Доггер.

С красными глазами и носом девочка отчаянно рыдала и тихонько шептала малышу — чтобы старая Милдред не услышала и не взгрела ее — слова прощания и нежности, крепко держа его на руках. Прекрасна для нас, мужчин, и совершенно непостижима женская любовь к детям. Лилли Доггер до этого момента вела спокойную, хотя и полную забот жизнь в усадьбе Карвелл. Но вот настало прощание, и ее мир пошатнулся.

Старая Милдред в поношенном коричневом плаще и потертом чепце поднялась в двуколку и устроила ребенка на коленях. Наконец, когда все было готово, двуколка пришла в движение.

Стояла поздняя осень, время теплых дней прошло. Поездка оказалась долгой, намного дольше, чем ожидала миссис Таили. Взошла луна, когда они въехали в ту часть графства, которая была ей незнакома. Отдельные группы деревьев, возможно, напоминавшие о давно вырубленном лесе, придавали местности печальный вид.

Миссис Таили не была болтливой, да и жизнь в усадьбе Карвелл не располагала к разговорам, но она возмутилась мрачному молчанию мастера Гарри, который не сказал ни слова с тех пор, как они выехали.

Ближе к концу путешествия она заметила, что мастер Гарри часто поглядывает на часы и подстегивает кобылу; он явно тревожился.

Они были вынуждены дважды остановиться, чтобы покормить малыша. «Да, — подумала Милдред, — мастер Гарри должен смотреть вперед и править, но перекинуться со мной парой слов его бы не затруднило. А уж когда мы остановились накормить мальца, тут нет никаких оправданий. Разве он заговорил со мной? Нет. Он спрыгнул и поправил пряжку на лошади. Потом снова сел, набросил овчину на колени, откинулся на подушку и даже не спросил, как мы там с ребенком!»

Спустя какое-то время они подъехали к неглубокой лощине, где тек мелкий ручей; по обе стороны стояло несколько скромных жилищ. Едва ли это можно было назвать деревней, и у ближнего ее конца двуколка остановилась перед домом немного больше других, крыльцо которого было густо увито лозой. Напротив в тени двух гигантских ясеней прятался постоялый двор.

Гарри помог миссис Таили, державшей ребенка на руках, спуститься и молча отвел в дом. Опытный взгляд старой служанки осмотрел комнат)'. Она была простой и чистой, с ярусами дельфийских орнаментов на шкафу и голландскими часами, тикающими в углу.

В камине трещал хворост, на столе горела свеча в ярком медном подсвечнике. Также Милдред заметила лестницу, поднимающуюся на чердак, в окне которого она видела свет, еще когда сидела в двуколке.

Когда они вошли, женщина в плаще и чепце встала и сделала книксен. Гарри подтащил неуклюжее кресло к огню и предложил Милдред. Потом спросил у женщины:

— Когда должна быть карета из Уорхемптона?

— Через двадцать пять минут, сэр, — ответила та, взглянув на часы и сделав еще один книксен.

— Кормилица приедет в ней, — мрачно сообщил он Милдред. — А здесь уютное местечко, и чистое, как кость после собаки, сама видишь. — Вы не могли бы, — продолжил он, обращаясь к женщине, — сказать Арчдейлу, если он здесь, что я хочу поговорить с ним?

— Думаю, он через дорогу, сэр, с лошадью занят. Пойду позову его, сэр, — сказала женщина и вышла.

— Вот куда мой брат Чарльз хотел отдать ребенка под попечение кормилицы — в Твайфорд, здесь прекрасный воздух. Он ждал ребенка, бедняга, и много говорил со мной о нем. Не хочешь что-нибудь съесть или выпить? Тут много всего, как бы бедно ни выглядела эта обитель. А вот фунт, который я обещал тебе на удачу, когда мы уезжали из Карвелла.

Он пошарил в кармане и положил золотой кружок на ладонь служанки.

— Спасибо, мастер Гарри, — сказала Милдред, инстинктивно попытавшись встать, чтобы сделать книксен.

Но Гарри, положив руку на плечо, удержал ее:

— Сиди и отдыхай после того, как тряслась всю дорогу. А что в котомке?

— Вещи малыша, сэр.

— Хорошо. Ну, так что ты будешь?

— Я чувствую себя не пойми как, мастер Гарри, спасибо. Я лучше ничего не буду, пока не вернусь домой, и там уже выпью чашечку чая.

— Не будешь есть?

— Нет, сэр, спасибо.

— Ну, — сказал Гарри с облегчением и все же решил порадовать, а может, и задобрить служанку, — если не хочешь есть, то непременно выпьешь. И я скажу, что это будет: кружечка глинтвейна. Ну же, ты должна.

— Что ж, мастер Гарри, если будете и вы, то я не откажусь, — согласилась старуха.

Гарри сходил на постоялый двор и принес глинтвейн: кружка в одной руке, стакан — в другой.

— Чертовски хороший напиток, Милдред, и я этому рад. Я помню, ты когда-то любила это варево, и оно тебе только на пользу.

Он определенно пытался быть добрым. Поставив глинтвейн на стол, он положил руку на плечо служанки. Милдред подумала, что, должно быть, она неправильно воспринимала мастера Гарри, считая его грубым и хитрым, и что он больше Фэрфилд по природе, чем она всегда думала.

Осушив свой стакан, Гарри снова вышел и поговорил с Арчдейлом, который был теперь в гражданской одежде: круглая шляпа и пальто, застегнутое до самого подбородка; в руках у него была плетка. Как обычно, он был необычайно спокоен и краток; а когда Гарри говорил с ним снаружи, миссис Таили показалось, что она слышит шаги на чердаке над своей головой и еще какой-то звук, возбудивший ее любопытство. Она прислушалась, но все снова стихло.

Гарри вернулся в относительно хорошем расположении духа.

— Ну, миссис Таили, — сказал он, — кажется, карета немного задерживается, но, как бы то ни было, этот человек не может ждать. — Он указал через плечо на мистера Арчдейла, стоявшего у двери. — Он отвезет тебя назад, но дорогу он знает только до выгона Крессли, а дальше ты ему покажешь. Ты же хочешь поскорее назад к бедной Элис? Не волнуйся, доктор часто будет сюда заглядывать, почти каждый день, а я буду рассказывать вам, как поживает мальчик. — Потом он показал на хозяйку. — Вот эта уважаемая женщина — как ее зовут? — она не уйдет, пока не приедет карета. Ты оставишь ей ребенка, а я подожду здесь и передам кормилице, которая едет из Уайкфорда. Ну же, подойди… не ты — женщина! Ну, Милдред, отдай ей ребенка.

У женщины было милое лицо, с ангельским светом женской нежности она смотрела на спящее личико малыша.

— Господь любит тебя, — прошептала она, улыбаясь. — Какое чудесное создание!

Милдред Таили тоже посмотрела на ребенка, но ничего не сказала. Прикусила губу, и ее глаза наполнились слезами, которые пролились, когда она отдала мальчика. Затем она поспешно вышла, забралась в двуколку, и ее спутник, не проронив ни слова, быстро повез ее обратно.

Глава LV КАК ПОЖИВАЕТ РЕБЕНОК?

Доктор Уиллетт регулярно приезжал в усадьбу, и добрая леди Уиндейл, наведывавшаяся не менее часто, выслушивала его указания о бульоне, кашах, винах и других вещах, таких как подавленное состояние и лихорадка.

Еще через несколько дней он сменил лечение. Больную нельзя было заставить проглотить лекарства, и доктор Уиллетт растерялся. Обычно лихорадку сопровождает желудочное расстройство, но тут ничего такого не было. Ему казалось, что она напоминает мерцающий коварный огонь, который в любой момент может вспыхнуть и погубить пациентку.

Некоторые болезни не лечатся через тело — болеет разум, который и есть источник неподатливых недугов. Когда люди умирают от них, говорят, что они умерли от разбитого сердца. Склянки фармацевтов тут бессильны. Болезнь сердца или болезнь души коренится в том, что ни один доктор не может понять до конца. Когда бессмертный и в этой жизни непостижимый для стороннего человека дух страдает, болит все. Дух корчится от боли, и тело, сосуд, в который заключена душа, отражает, но не может унять мучения.

Доктор Уиллетт сказал в один из дней, что ребенок болеет и что, должно быть, он заболел до того, как покинул усадьбу.

На этот счет у него с Милдред Таили был жаркий спор.

Когда стороны немного остыли, оба признали, что, возможно, симптомы могли быть недостаточно выражены, чтобы привлечь внимание неосведомленного наблюдателя.

В усадьбе становилось все сумрачнее. Казалось, там поселилась смерть, и тень плюмажей катафалка будто легла на ее окна. Мужество уменьшалось, отчаяние возрастало, и для домочадцев характер миссис Таили становился все невыносимее. Дни казались очень длинными, и с тех пор, как малыш совершил путешествие в Твайфорд, их прошло уже очень много. Доктор пал духом, он молча стоял у постели больной, не зная, что предпринять. Его вопросы были короче, и он был менее разговорчивым, чем обычно, когда уходил.

Миссис Таили решила, что удар неизбежен, и втайне желала, чтобы он пришел скорее, ибо должен прийти. Отец погребен всего два месяца назад, мать преждевременно погружается в могилу, и бедный ребенок тоже умирает! Неужели эта семья проклята? Что за пагубное влияние!

Уезжая в тот день, доктор Уиллетт сказал, что вернется через мельницу Грайс. Уже было темно, время приближалось к семи вечера. Питер был на кузнице, Дульчибелла и Лилли Доггер — наверху, а Милдред — в кухне. Сегодня она сильнее, чем когда-либо, боялась за молодую хозяйку. В глазах доктора, когда он сказал ей, что заглянет на обратном пути, она увидела что-то такое, что не на шутку встревожило ее, и сейчас, сидя у очага, не могла отделаться от мрачных предчувствий.

Не выдержав, Милдред поднялась наверх, к двери больной, но в этот час изменения были маловероятны, и она снова спустилась. Ей пришла в голову идея, что хозяйка умрет этой ночью; Милдред стала нервной, она устала слушать часы смерти.

— Интересно, почему не приехал мастер Гарри, пусть только спросить, жива его невестка или мертва, и почему доктор Уиллетт не едет? Небось унюхал где-то хороший ужин и набивает живот, пока бедная леди умирает.

Миссис Таили больше не могла терпеть своих фантазий, поэтому вышла из дома и пошла по темной дороге, ведущей в долину, чтобы встретить доктора.

Ничуть не утешившись этой мрачной прогулкой, устав прислушиваться к цокоту копыт, она остановилась, глядя на далекую мельницу Грайс, а потом в отчаянии и горечи вернулась к усадьбе.

Войдя во двор, она увидела, как к ней приближается мужская фигура. Сначала ей показалось, что это доктор, но это был не он, и, в страхе воскликнув «Господи! Кто это?», она застыла на месте.

— Ты что, не узнаешь меня, старушка? — услышала она голос Гарри Фэрфилда. — У меня всего несколько минут. Утром ты отправишься со мной в Твайфорд.

— В Твайфорд?

— Да, в Твайфорд. И какого черта ты оставляешь ворота открытыми? Я зашел на кухню и поднялся по лестнице, разыскивая тебя. Думал, что тебя кокнули.

— А чего здесь бояться, сэр? Если б не было так заведено, мы бы не закрывали запор от Рождества до Рождества.

— У «Трех оленей», между усадьбой и Хатертоном, во вторник была найдена женщина с перерезанным горлом. Если ты хочешь, чтобы подобное случилось здесь, то пожалуйста. Я приеду в восемь, чтобы забрать тебя.

— Ребенок болен?

— Нет. Был болен, но выздоравливает. То есть если это тот ребенок…

— Какого черта вы имеете в виду, мастер Гарри?

— Сегодня утром я смотрел на ребенка, и черт меня дери, если это тот же самый, которого мы оставили там! — сказал Гарри.

— Как, сэр… мастер Гарри, что вы такое говорите?

— Я сомневаюсь, что это тот же ребенок, поэтому ты должна поехать и посмотреть на него. Никому не говори об этом, я тоже буду молчать: если ты расскажешь, мы никогда не узнаем правды.

— Господи боже мой! — воскликнула Милдред, побледнев и нахмурившись.

— Я не останусь. И не буду есть. Я не могу откладывать — моя кобылка уже копытами бьет. Какое-то сообщение в Уайкфорд? Я буду проезжать мимо дома Уиллетта.

— Ну-ну! — повторила Милдред, глядя на него и едва дыша. — Грех — это грех, видели его или нет, и наказание последует. Бог одной рукой ласкает, второй — карает.

— Не суйся не в свое дело, старушка. Ты немного помешалась, да? — сверкнул глазами Гарри.

— Господи, прости нас!

— Аминь, — закончил он.

Оба помолчали.

— Женщину и дурака не отличишь, — вновь заговорил Гарри. — Господь любит тебя! Для безумных слов — глухие уши, как говорится. Курам на смех.

— Я поеду завтра и взгляну на ребенка, — сказала Милдред сердито, воздев руки.

— Это все, что мне было нужно услышать. Ну же, какой от этого может быть вред? Приди в себя!

— Пастор говорил, две вещи не должны нас злить: та, на что мы не можем повлиять, и та, на что можем, — сказала Милдред.

— Поехать туда — это самое меньшее, что мы можем сделать, но и самое большее, — кивнул Гарри. — Как Элли?

— Умирает, я думаю. Она уйдет до конца дня, как мне кажется.

— Плохо, — нахмурился Гарри.

— Удача или неудача, Бог вознаграждает. Я не могу сказать о ней ничего плохого.

— Бедняжка!

— Я виню себя, но что я могу сделать? Если с ребенком что-то случилось, бедная леди! Для нее будет лучше, если она умрет.

— Многие дали бы тебе по голове за меньшее, — ответил Гарри с грозным видом. — Для вас, женщин, все забава. Вам нравится вылить ковш жира на ноги мужчины и сказать, что это баранина. Ты не можешь сказать прямо, чтобы я вел себя как мужчина и Фэрфилд, черт возьми! Ты едешь завтра?

— Я поеду с вами, мастер Гарри. Как я понимаю, это то, чего вы хотите.

— Ну да, так и есть. Если ты думаешь, что я просто так навредил бедному ребенку, то ты еще более глупая и злобная ведьма, чем я тебя считал. Жаль, что бедная Элли меня не слышит, я бы поклялся на коленях у ее смертного одра именем Господа, который меня создал, что я буду отвечать за этого мальчика, будто он мой сын, пока он не окажется в безопасности в Уиверне. Как ты не понимаешь, женщина, что я думал только о безопасности мальчика, когда просил тебя поехать по такому поручению в Твайфорд?

— Ну возможно… возможно. Восемь часов… Боюсь, к этому времени здесь уже будет труп.

— Не будь дурочкой, и я прощу тебя, Милдред, — сказал он, протягивая руку, — не обижайся на мои грубые слова — у нас, Фэрфилдов, всегда так, и многие из них не стали бы терпеть то, как ты провоцировала меня. И помни, запри все двери. Бедная, бедная Элли! Надеюсь, она еще продержится. И не забудь — ровно в восемь.

Гарри ушел.

— Все в усадьбе идет не так, — вздохнула миссис Таили. — Никогда не шло и не будет. — Помолчав и еще раз вздохнув, она сказала: — Нет, я не буду думать об этом… Не могу… Они не такие. Они могут быть непостоянными с девушкой или вспыльчивыми с мужчиной, и слишком острыми на язык, и с тяжелой рукой, но такое… Я не могу поверить… Нет, и мне жаль, что я это слышала. А ведь на чердаке тогда плакал ребенок… Мне жаль, что я про это не сказала. Не знаю почему, но мне это не понравилось. Его там прятали… Но сердце подвело меня.

Милдред вошла в дом. Теперь она не думала о леди наверху — ее мысли были полны раскаяния, хотя она не могла сказать, за что винит себя. Возможно, она преувеличила свою власть и вообразила, будто могла предотвратить отъезд ребенка.

Но, возможно, все в порядке — мужчины так глупы насчет детей. В любом случае завтра все прояснится.

Настало утро, Гарри не приехал. Заглянул доктор и, как это бывало, порадовал домочадцев сообщением, что пациентке не хуже.

С опасением в сердце Милдред спросила его, когда он видел ребенка, и внимательно всматривалась в его лицо, когда доктор честно ответил, что вчера и что ему решительно лучше.

Когда он должен увидеть его снова?

«Ничего внушающего тревогу, поэтому, возможно, завтра: точно не позже. Ничего срочного — шансы скорее в пользу выздоровления, но, конечно, риски есть, и не будем радоваться раньше времени».

Это заверение так успокоило Милдред, что, когда пробило восемь часов следующего утра, а Гарри Фэрфилд снова не появился, она почувствовала скорее облегчение, чем разочарование.

Два дня спустя доктор Уиллетт доложил о состоянии Элис более уверенно и благосклонно, чем обычно. Его рассказ о мальчике, однако, не был таким же радостным.

Позднее появился Гарри и поговорил с Милдред.

— Я подумал, понимаешь ли, что свалял дурака, поэтому спокойно поехал туда один на следующий день и убедился, что и впрямь ошибся. Ребенок сильно похудел, румянец исчез, и в основном, когда я его видел раньше, было темно, кормилица держала свечу слишком низко, и тень от его носа ложилась на все лицо. Ты никогда не видела настолько странную обезьяну, какой он казался, и там я придержал язык, но сразу приехал сюда, чтобы мы с тобой объединились и во всем убедились. Но когда я приехал на следующий день и увидел ребенка при свете дня, клянусь, он был в порядке — тот же самый ребенок, это точно. Но он ужасно похудел и сморщился лицом, и только ты не приняла бы его за другого. Доктор осматривает его через день… и я рад слышать, что бедной маленькой Элис лучше. Думаю, скоро она встанет на ноги.

После ухода Гарри приехал доктор Уиллетт с ужасными новостями о ребенке:

— Умирает, бедняжка… Сердце не в порядке, как и все органы, но вы не должны говорить об этом миссис Фэрфилд. Это может стоить ей жизни, если она начнет волноваться. Просто скажите, что все хорошо, потому что это правда — он почти на Небесах, и только избранные оказываются там. Поэтому скажите ей, когда она спросит, что его отослали под опеку заботливых людей, чтобы оградить от инфекции, которая поселилась в округе, и не тревожьте ее.

Через несколько дней новости о смерти ребенка дошли до кухни, и Лилли Доггер, которая боялась дать волю эмоциям перед миссис Таили, вскочила и выбежала. Набросив фартук на голову, девочка разразилась рыданиями под огромными старыми деревьями.

Печальную тайну предстояло раскрыть, когда придет время, и оставалось надеяться: бедная Элис будет достаточно сильной, чтобы вынести этот удар.

Снова приехал Гарри и имел непростой разговор с миссис Таили. Доктор, клялся он, не знает свое дело. Женщины в Твайфорде не заботились о ребенке. Ну ничего, он разберется с этим. Они все поплатятся за это. Теперь у Уиверна нет наследника, но будь он проклят, если женится. Ни за что! Этого не произойдет, этого никогда не будет, и больше ни один Фэрфилд не увидит, как наполняют кувшин вином или разжигают камин в доме.

Гарри поселял некоторые неясности в разговоре со старой Милдред. Но я думаю, что он говорил честно, когда клялся, что никогда не женится. На этот счет он уже все решил.

Что касается остального, его угрозы закончились так же, как начались. По правде сказать, для жалоб не было основания, потому что и кормилица, и доктор выполнили свои обязательства.

Элис понравилась. Я не буду пытаться описать долгую скорбь, которая последовала после этого. Образ усадьбы Карвелл навсегда был связан для нее с приятными, но одновременно горькими воспоминаниями.

Как только она была в силах перенести переезд к леди Уиндейл, настаивавшей на этом, Элис покинула усадьбу. Через некоторое время они вдвоем уехали в путешествие и наконец вернулись в Оултон, где жили вместе в радости и взаимной симпатии. Разница в тридцать пять лет разделила их не больше, чем одно поколение разделило Наоми и Рут[11]. Леди Уиндейл, будучи одной из тех одаренных женщин, в ком молодой дух ярко горит до самой смерти, полная сочувствия и веселья, романтичная, с приятными чудачествами и непоколебимой привязанностью к той, кто перенес столь катастрофические несчастья, была лучшей из компаньонок. Потому что, помимо всего перечисленного, в ней был шарм долгого и печального опыта, а обращение к религии никоим образом не навязывалось и не восхвалялось, но скорее оттеняло ее мысли и чувства особым возвышенным светом, в котором все печали уменьшаются, но также и прославляются.

Глава LVI СТАРЫЙ СКВАЙР ПОКИДАЕТ УИВЕРН

Старики не могут жить вечно. Когда гонец с того света зайдет в Уиверн, старый сквайр должен встать и уйти.

Он не привык сносить болезни, и теперь, когда недуг уложил его в постель, он знал, что ему недолго осталось.

В свою комнату он вызвал юриста, который вел дела поместья, священника и своего сына, Гарри Фэрфилда. Священник быстро ушел, и сквайр приказал юристу огласить завещание, которое попросил принести с собой, и теперь слушал, как тот медленно читает его.

— Тебе есть что сказать на это, сын Гарри?

— Только то, что старое завещание, отец, — ответил Гарри.

— Нет, — покачал головой сквайр.

— Восемь лет без двух месяцев, — пояснил юрист.

— Примерно за этот срок ром становится годным для питья, — резюмировал Генри Фэрфилд — Что скажешь? Теперь твое время, сын.

— А что я скажу? Домашней птицы и женщин всегда не хватает, так ведь? Восемь лет… С тех пор много чего произошло, и я не понимаю, почему поместье так сильно обременено.

— Уж не имеешь ли ты в виду триста в год для Элис! — воскликнул сквайр.

Его сын промолчал.

— Ну я ничего ей не должен, это правда, но оставлю как есть. Я не ты, Гарри. Уж ты-то сделаешь доброе дело, когда рак на горе свистнет.

— О чем вы шептались со священником? — спросил сквайр у юриста, помолчав.

— О неком иске к его дому, который, как он думал, вы отмените в завещании.

— Я думал об этом, но нет. Отец Небесный строит церкви, и Он же сокрушает их. У нас слишком много священников и слишком много церквей — так ему и передай.

— Какого черта ты заговорил с ним об этом? — гневно спросил Гарри законника, когда они вышли из комнаты.

— Милостивый государь, — начал тот, — мы должны быть честны с клиентами, кроме того, разве вы не помните, что сказал святой отец? Он сказал, что будет здесь завтра в час, чтобы провести причастие, и он определенно заговорит о доме с вашим отцом.

Ночью сквайру стало хуже, и в голове у него помутилось.

— Скажи этому Мэйбеллу, что в аду нет никого, кроме неблагодарных… Я не буду слушать его проповеди… Да, он будет недоволен.

— Конечно, сэр, — прошептала экономка, глядя на него со своего места у очага.

— Кого он имеет в виду? — спросила сиделка.

— Бог его знает… Старые времена, наверное, — ответила миссис Дардин.

— Стакан разбился. Том, кто устроил тут переполох? — пробормотал сквайр. — Играй, играй… Женщины и вино губят мужчин, смеясь… Да, зажги свечу, мне темно… Кто он, дурак?

— Он думает о Томасе Руке? — спросила сиделка.

— Да, ему всегда нравился Том. Он не представляет Уиверн без Тома, — ответила экономка.

Вскоре сквайр сказал отчетливее и строже:

— Мертвые ничего не должны… Так это епископ…

Да, да… Помни, дьявол не всегда у одной двери… Если бы здесь был священник, он бы дал пощечину… Ты никогда этого не сделаешь.

Дальше он забормотал совсем уж неразборчиво. Наконец настало утро, и Генри Фэрфилд, столько часов находившийся при смерти, неожиданно снова стал самим собой.

Приехал священник, и, чтобы составить маленькую паству, в присутствии которой умирающий сквайр должен был пройти таинство перед долгим путешествием, пришли экономка и угрюмый Джим Хоппер с мельницы по соседству.

— Вы действительно принадлежите англиканской церкви? — тихо спросил священник умирающего.

— Да, а за кого вы меня принимаете?

— Я взял за правило спрашивать об этом, сэр. Несколько раз я находил пресвитериан и других сектантов среди прихожан моей церкви в Ноттингеме, еще до того, как приехать сюда, и я рад слышать такой четкий ответ на мой вопрос, — с изящной серьезностью ответил священник.

— Всяк кулик свое болото хвалит… продолжайте, — сказал сквайр.

После окончания обряда ему понадобился отдых. Примерно через час он позвал Тома Рука.

— Ну, Том, мы долго жили вместе здесь, в Уиверне, ты и я. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и теперь доктор считает, что мое время пришло. Я послал за тобой, чтобы пожать тебе руку, Том, и попрощаться.

Том торопливо вытер глаза, и, казалось, морщин на его лице стало больше, чем обычно.

— Ваша милость, вы всегда были добры ко мне…

— Ну же, Том, прекрати плакать. Пенни в кармане — веселая спутница, и я отписал тебе кое-что в завещании… Ты сварил мне много кувшинов пунша, Том, но больше не придется. Я не могу уйти, не попрощавшись и не пожав тебе руку.

После рукопожатия сиделка дала знак Тому уйти.

Интересно, что чувствовал мрачный старик с почти недельной седой щетиной на щеках, когда смотрел, как тихо уходит Томас Рук, не сумевший спрятать слез? Для Тома это было разрушение старого поместья. Наверное, он слишком стар, чтобы жить в новом Уиверне.

— Я никогда не забуду о прошлом и не приму то, что грядет. Да я и сам скоро последую за ним на кладбище Уиверна…

Вот так для Генри Фэрфилда прошел последний день света и первый день смерти.

Дальше были пышные и старомодные похороны, на которых присутствовали все знатные семьи графства. Собрались соседи и арендаторы, все магазины в городе закрылись.

Мрачный пир закончился, шум стих, и Гарри вступил во власть с серьезностью, ставшей его новой прерогативой.

Старшина Арчдейл преуспевал — он стал советником при «новом режиме». У него было уютное местечко в Уохемптоне, как Гарри и обещал, и из этой отдаленной миссии его частенько вызывали в Уиверн, чтобы посовещаться с молодым сквайром. Я назвал его старшиной, но он больше им не был. Некоторое время назад он ушел из армии и стал просто мистером Арчдейлом. А молодой сквайр вовсе не был молодым.

Глава LVII МАРДЖОРИ ТРЕВЕЛЬЯН

Для того чтобы пролить свет на природу некоторых обязанностей мистера Арчдейла, мы должны мысленно перенести читателя на некоторое расстояние.

В уединенной местности, примерно в двадцати милях к югу от Твайфорда, в красивом уголке, образованном лесистой низменностью, у старой проселочной дороги на Уохемптон стоял старый коттедж с чердаком и двумя маленькими оконцами, выглядывающими из-под очень крутой соломенной крыши. Высокие узкие фронтоны пересекали черные дубовые балки; они формировали клетку, в пустотах которой наши предки клали камень и гипс. Покатая крыша нависала над маленьким крыльцом; на крыльце стояла скамейка. Другая каменная скамейка была под окном со свинцовым переплетом. Балки, пересекавшие стены, и даже покосившаяся каминная труба казались усохшими и искривленными временем; оно же изогнуло и избороздило дверь и процарапало каменное сиденье и подоконники. Да что там говорить, дом с его опутанным плющом крыльцом был столь почтенным, что можно было представить, будто в нем Энн Хэтауэй, жена Шекспира, провела свое детство.

Здесь обитала миссис Марджори Тревельян, женщина лет пятидесяти, как по мне, с самым добрым лицом и самым приятным смехом в этой части графства. Несчастливая в браке, она была вполне довольная своим вдовьим статусом. Спокойная, веселая и очень трудолюбивая… У нее была маленькая ферма в три акра и корова. Иногда она пряла, иногда вязала и при любом удобном случае стирала. Во всем она показывала себя исполнительной, веселой и честной.

С ней жил маленький мальчик, сын мистера Генри, — это все, что она знала о его семье. Когда любопытные люди расспрашивали ее, она отвечала, что его отец был купцом, неудачным в делах, что он живет, возможно, в стесненных обстоятельствах или вообще мертв. Наверняка она знала только то, что получает очень скромное пособие на содержание мальчика, которое вовремя выплачивалось вперед на три месяца, и что мальчика зовут Уильям, а его фамилия — Генри, сама она зовет его Эльфом или Принцем, а он зовет ее бабушкой.

Марджори идеализировала славного мальчугана, и он любил ее с нежностью, больше, чем сыновней, щедро даруя ее пожилой женщине.

Мальчик не помнил другого дома, кроме этого, и у него не было другого друга, кроме бабушки. Сейчас ему было немногим больше одиннадцати. Его жизнь была одинокой, но веселой. Разве не было пруда всего в тридцати ярдах от их порога, в котором он отправлял в плавание флотилию кораблей, изготовленных из коры, которую давал ему старый Питер Дердон? Питер был кузеном Марджори Тревельян и жил в деревне в двух милях от них. Он заходил каждое воскресенье и приносил кору в кармане, а также немного свинца, чтобы сделать кили для кораблей. Одевался Питер в синее пальто с раздвоенными фалдами и медными пуговицами; его серые брюки были очень коротки, чулки выцвели до голубого цвета, ботинки — грубые, чиненые-перечиненые, но натертые до блеска. Он носил каштанового цвета парик с длинными и прямыми волосами, его лоб сильно уходил назад, а нос выдавался вперед, и вечная улыбка оттягивала щеки, красные и гладкие, как спелое яблоко. Лицо Питера не было умным — боюсь, даже глупым, — но очень добродушным, и я думаю, что Питер искренне интересовался подобного рода флотом, так как это было сопоставимо с силой его разума. Когда корабли с бумажными парусами скользили по пруду, мальчик наблюдал за ними с серьезной сосредоточенностью, а восторг Питера выражался непрерывными раскатами смеха.

Такими были большие события в одинокой жизни Эльфа.

У них был набор больших самшитовых чушек или кегель, я полагаю, с шарами, потрепанных и выцветших. Не представляю, как эти кегли оказались в коттедже, но выглядели они лет на сто, не меньше. Частые игры с ними на гладком участке по другую сторону пруда радовали старую Марджори и ее любимца.

В уединении жизнь Уильяма была монашеской и не сказать, чтоб свободной. Но в целом мальчик был очень счастлив.

Глядя на честную Марджори, он никогда не догадывался, что в своем питании, в отличие от его, она придерживалась обязательной экономии. Мясо не часто можно было найти в ее меню. Зато она ставила каждый день тарелку жареного мяса перед своим воспитанником и говорила ему, когда он спрашивал, почему она не ест сама, что просто не любит мясо и что ей его нельзя. Мальчик принимал это как несомненную истину, хотя втайне удивлялся и сожалел.

Чаепитие зимними вечерами было очень уютным. Пшеничные лепешки, выпеченные на сковороде, свежее яйцо каждому и чашечка чая из разноцветного фаянсового чайника, черного сбоку от огня. Дверь заперта, окно закрыто, огонь весело пляшет в камине, свеча освещает стол: разве можно быть счастливее? И разве не было «Робинзона Крузо» с почерневшим от времени переплетом, на котором был изображен бородатый герой с суровым лицом, в высокой шапке и платье из козлиной кожи, с мушкетом на одном плече и зонтиком — на другом. О его чудесной жизни рассказывалось причудливым языком времен королевы Анны. И разве не было другого сокровища — фолианта о морских плаваниях вокруг света капитана Кука, коммодора Энсона и других героев. Там были красивые оттиски, показывающие Океанию, вулканы, флотилии каноэ, там были толстогубые злодеи с кольцами в носах и птичьими хвостами, украшающими лбы, а еще священники и чиновники с маленькими белыми носовыми платочками. Само собой, в библиотеке Марджори была Библия и были молитвенники, но гораздо важнее было то, что милая женщина знала неисчерпаемое количество сказок, которые предварялись стихотворением, напоминавшем мне о детской и далеком голосе — увы, мне больше никогда не услышать его.

Начав с этого маленького куплета и призвав к вниманию с помощью восклицания «Слушайте, слушайте, слушайте!», добрая Марджори, вестница чудес, рассказывала о гномах и замках, о феях-крестных и злых волшебницах, о принцах с разбитым сердцем и преследуемых принцессах, о заколдованных дворцах и лесах, где живут страшные звери. Она говорила и говорила, пока маленький мальчик не отправлялся в не менее волнующую страну снов.

Еще одним человеком, близким мальчику, был Том Оранж.

Том Оранж заходил в коттедж иногда раз в три месяца, иногда раз в полгода, и всегда первого числа. Марджори Тревельян всегда радушно его принимала и угощала ломтиками бекона и тем, что оказывалось в ее скромной кладовой. Перед уходом он завел таинственное правило дарить ей шиллинг, что навсегда должно остаться в тайне между ними, настаивал гость.

Какой могла быть природа его занятий, мальчик не знал и не хотел знать, но Том Оранж был в его глазах идеалом и образцом всего блистательного и будоражащего.

Том был высоковат и худощав, лицо у него было вытянутое и всегда улыбающееся, кроме тех моментов, когда кривилось в гримасе, — в этом искусстве он превосходил почти любого негодяя, о котором я слышал. Одежда и шляпа Тома были потрепанными, и для такого веселого человека он был удивительно беден.

Могу понять мальчишку — навыки Тома Оранжа были бесконечны: он мог танцевать матросский танец с известным жеманством и удалью моряка; он мог вытягивать рот, пока тот не принимал форму, неизвестную физиономистам, и, ловким пальцем выворачивая веки, заставлял зрачки странно дрожать; при этом фокусник издавал звук, похожий на крик галки. Том знал множество комичных песен с припевами и пел их со скоростью, вызывавшей восхищение; некоторые из них были смягчены случайными диалогами несравненного характера и юмора, и слушатели затаивали дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Он мог проглотить столько пенни, сколько ты пожелаешь, и вытащить все под разными углами из своего тела; он мог положить несколько картофелин под шляпу и извлечь их, не касаясь шляпы. Он мог жонглировать тремя мячами и балансировать двумя стульями на подбородке. Да-да!

Короче говоря, его умения, как я и сказал, были необычны и неисчерпаемы, и единственной странностью было то, что такой удивительный гений владел всего несколькими шиллингами и потрепанной одеждой.

Том Оранж был хорош и в кеглях, и в других играх. Также он научил мальчика защищаться и нападать согласно принципам «благородного искусства самообороны». В самом деле, сложно было бы найти более обаятельного компаньона и наставника для мальчишки. Возможно, даже хорошо, что визиты Тома были так редки и краткосрочны, насколько позволит судьба. Однако неудивительно, что мальчик ждал его прихода так же, как простодушные юноши из других сельских районов могут ждать развлечения ежегодной ярмарки.

Был лишь один пункт, на который Марджори была вынуждена наложить запрет для ребенка. Это казалось пустяком, но на деле — гигантским лишением.

— Нет, дорогой, ты не должен разговаривать с другими мальчиками, играть с ними или подходить к ним. Если ты это сделаешь, новые друзья уведут тебя, и я больше никогда тебя не увижу. И что же будет делать бедная бабушка без своего золотца?

Глаза ее наполнялись слезами, мальчик плакал и вдохновенно обнимал Марджори; и маленькая боль уступала место сумасшедшей привязанности к свету привычного: сказкам, горячим лепешкам, свежим яйцам и вкусному чаю.

Однажды ночью Марджори обнаружила, что ее сокровище плачет во сне, и была уверена, что ему снится, как он покидает старый коттедж. Она разбудила его поцелуями, сама плача.

Эти два человека, несмотря на несоответствие возраста, были счастливы в обществе друг друга, и, будь воля каждого, они оставили бы все как есть: не старели бы и не молодели, но просто продолжали жить так вечно.

Глава LVIII ЗАЧАРОВАННЫЙ САД

Марджори Тревельян была женщиной образованной, и она научила маленького мальчика читать и писать, «знать таблицы и вычислять», как она именовала начальные арифметические действия. Кроме этого было очевидно, что мальчик не брошен на произвол судьбы, что за ним кто-то присматривает и чье-то дружеское, а может, просто добросовестное руководство контролирует его судьбу.

В один из визитов Том Оранж передал Марджори письмо, написанное тем же аккуратным почерком клерка, что и короткие записки, прилагавшиеся к каждому денежному переводу.

Прочитав письмо, она задумалась, а когда Том ушел, сказала воспитаннику:

— Ты будешь обучаться как настоящий джентльмен, мой дорогой. Тебя пока что не отправят в школу на три или четыре года, но мистер Уотон будет заниматься с тобой по два часа каждый вечер, после того как проведет занятия в классах. Ты знаешь его дом — он примерно в миле от нашего, как раз на полпути в школу.

— Но я же все равно буду жить дома, бабушка? — спросил мальчик тревожно.

— Боже мой, конечно, — ответила она, лучась любовью. — Всего два часа, и, знаешь, все любят мистера Уотона. Завтра я пойду к нему и все узнаю.

Так она и сделала, и установился новый порядок жизни, почти не мешавший старому.

Узкая дорога, по которой мальчик каждый день шагал к дому доктора Уотона и обратно, примерно на полпути делает внезапный поворот. Неудивительно. Дорога эта с небольшими подъемами и спусками проходит через лес, и вдоль нее были разбросаны поросшие мхом серые валуны, такие большие, что они нарушали все правила дорожного строительства. Так вот, за этим поворотом лесок заканчивался, и чуть поодаль вырастала стена, заросшая плющом и очитком, под ней глаз радовали пестрые левкои, а за стеной, за фруктовыми деревьями — сливами, вишнями и грушами, — просматривались верхние окна, покатая крыша и тонкие дымоходы старого дома. В стене были ворота с потертыми желобчатыми пилястрами, такими же древними, как дом и сад. Железную решетку украшали причудливые арабески из листьев и звезд; за решеткой была крепкая деревянная дверь.

Фруктовые деревья, конечно же, всегда интересны мальчикам, но Уильяма обуревал интерес другого рода, когда он смотрел на дом и высокие деревья позади него, — проходя мимо, он мечтал не только заглянуть в старый сад, но и увидеть его владельцев.

Иногда он слышал голоса. Не раз до него долетали чистый детский смех и сладкий женский голос, обращенный к ребенку.

Однажды вечером, когда Уилли возвращался от мистера Уотона с книгами, перевязанными ремешком, он, как обычно, замедлил шаг, когда оказался у стены сада, и, к своему бесконечному восторгу, обнаружил, что внутренняя деревянная дверь, что раньше надежно препятствовала его любопытству, открыта. Решетка была заперта, но сквозь прутья он наконец-то видел сад. Там было довольно темно, потому что деревья бросали густую тень, тут и там росли розы вперемежку с другими цветами, а к дому вела прямая дорожка, начинавшаяся от узкого мостика, который сразу у входа пересекал ров, чьи некрутые берега заросли щавелем и крапивой. Мальчик увидел ступени, поднимающиеся к двери дома, и угол одного из окон; остальное скрывала густая листва.

До заката было недалеко, мягкий свет падал по-особому, в ветвях деревьев пели птички — в романтичных глазах мальчика это место было полно тайн и очарования.

Пока Уильям смотрел на темную тропинку, ведущую к дому, вдруг из-за угла внутренней живой изгороди вышел мужчина. Он подошел к воротам, мрачно взглянул на мальчика и молча захлопнул дверь прямо перед его носом.

На этом пока все. Уильям знал, что смотреть в замочную скважину бессмысленно, так как злая судьба поместила ветку шиповника так, что она закрывала вид, и ничего, кроме шоколадного цвета досок и едва угадывающихся роз, было не разглядеть.

Много раз после этого мальчик проходил мимо ворот, но другого такого счастливого случая не подворачивалось.

Наконец однажды вечером он обнаружил, что деревянная дверь снова открыта, и можно было рассмотреть сад сквозь железные прутья решетки.

Уильям увидел очень красивую маленькую девочка с золотистыми волосами. Она стояла на цыпочках и изо всех сил пыталась дотянуться до яблока палочкой, крепко сжимая ее в тоненьких пальчиках. Заметив его, она задержала на нем большие глаза и приказала:

— Подойди, залезь на дерево и достань мне яблоко!

Сердце Уилли забилось чаще… ничего на снеге ему не хотелось больше этого.

— Но я не могу войти, — сказал он, краснея, — решетка заперта.

— Ох! Я позову маму — она впустит тебя. Ты не знаешь мою маму?

— Нет, я никогда ее не видел, — ответил мальчик.

— Подожди, сейчас я приведу ее. — И девочка ушла.

Первый трепет восторга едва прошел, когда Уилли услышал приближающиеся шаги и голоса, — девочка вернулась, ведя за руку стройную леди, одетую во все черное. Она держала в руке ключ и нежно улыбалась мальчику. У нее было доброе красивое лицо, и он тут же доверился ей.

— Он снова оставил внутреннюю дверь открытой, — сказала леди, приветливо кивнула мальчику, открыла решетку, и он вошел в сад.

— Посмотри на меня, малыш, — сказала леди в черном приятным голосом, закрыв обе двери. Ей понравилось его лицо с утонченными чертами: Уильям был красивым ребенком, но при этом невероятно застенчивым. Женщина улыбнулась еще добрее, и, приподняв его подбородок кончиками пальцев, сказала:

— Ты сын джентльмена и хорошо одет. Как твоя фамилия?

— Моего отца зовут мистер Генри, — ответил он.

— И куда ты ходишь в школу?

— Я не хожу в школу. Я беру уроки у мистера Уотона в полумиле отсюда.

— Наверное, очень весело играть со сверстниками — крикет и все остальное?

— Мне не разрешают играть с другими детьми.

— Кто тебе не разрешает?

— Мои друзья… — мальчик замешкался.

— А кто твои друзья?

— Я никогда их не видел.

— Вот как! Разве ты не живешь с папой?

— Нет, я живу с Марджори.

— То есть с мамой?

— Ох нет. Моя мама давно умерла.

— Твой папа богат? Почему ты не с ним?

— Он был богат, как говорит бабушка, но обеднел.

— И где же он сейчас?

— Я не знаю, — сказал Уилли, все больше проникаясь к ней доверием. — Бабушка говорит, мои друзья пришлют за мной через три года.

— Ты очень милый мальчик, и я уверена, очень добрый. Мы сейчас будем пить чай, ты должен остаться и выпить чаю с нами.

Уильям держал соломенную шляпу в руках и смотрел в лицо леди, чьи тонкие пальцы нежно лежали на его густых волосах. Она улыбалась, но глаза ее были влажными. Возможно, этот ребенок странным образом был ей интересен.

— Очень вежливо с твоей стороны снять шляпу перед леди, но, пожалуйста, надень ее, потому что я ничем не отличаюсь от тебя. Дульчибелла, — позвала она. — Дульчибелла, наш маленький друг будет пить чай с нами, а пока они с Эми поиграют, и не думай вставать, сиди и отдыхай. — Она махнула рукой, чтобы сдержать попытки старушки, которую, повернув голову, заметил мальчик, встать.

— Ну, дорогая, поиграйте, но так, чтобы я тебя видела, пока твоя мама не вернется, — сказала старушка, обращаясь к девочке. — И тебе не стоит тянуть это огромное перекати-поле — ты не сможешь его сдвинуть и, пытаясь, надорвешь свою красивую спинку.

С этим наставлениями дети предались игре.

Девочка оказалась властной, но Уилли было приятно, когда им так командуют; он залез на дерево, чтобы сорвать яблоки, потом нарвал левкоев, и тогда она сказала:

— Давай теперь мы поиграем в кегли. Вот ящик, расставь их на дорожке. Да, правильно. Так ты играл, кто тебя научил?

— Бабушка.

— У твоей бабушки есть кегли?

— Да, и намного больше, чем эти.

— Правда? Так бабушка богата?

— Наверное.

— Такая же богатая, как мама?

— Ее сад не такой большой.

— Начинай. Ах-ха! Ты сбил одну, и кто играет лучше тебя?

— Том Оранж. Твоя мама знает Тома Оранжа?

— Наверное, знает. Дульчибелла, мама знает Тома Оранжа?

— Нет, моя дорогая.

— Нет, не знает, — повторила девочка. — А кто он? Что? Не знать Тома Оранжа! Да как такое возможно? И он рассказал об этом чудесном человеке.

— Том Оранж должен прийти выпить чаю с мамой, я скажу ей пригласить его, — решила юная леди.

Дети продолжили игру, потом выпили чаю, и примерно через час мальчик обнаружил, что бредет домой, а в душе его нарастает беспокойство относительно того, что он завел знакомство без позволения бабушки.

У двери коттеджа его встретили добрый голос и улыбка Марджори.

— Здравствуй, золотце, где же ты был, что задержало тебя?

Они обнялись, поцеловались, Уильям рассказал ей все, что случилось, и спросил, плохо ли он поступил.

— Ничуть, дорогой. Это добрая леди и знатная, они подходящая компания для тебя. Видишь, как она угадала благородную кровь по твоему красивому личику. Ты можешь пойти к ним, как она сказала, завтра вечером и можешь ходить так часто, как она будет приглашать, ибо твоим друзьям не понравилось бы только то, что ты дружишь с мальчишками без образования и манер… Такие мальчишки проказничают, и это начало порока, а ты скоро пойдешь в великолепную школу, где учатся только лучшие.

Случайное знакомство стало крепче, и, казалось, с каждой неделей рос интерес леди в черном к прелестному маленькому мальчику, чувствительному, великодушному и умному.

Глава LIX СТАРЫЙ ДРУГ

Сейчас я опишу события одного вечера, когда мой юный друг играл на ферме Стэнлейк — так назывался дом со старым садом, с которым вы уже знакомы.

Небольшой дождь прогнал компанию из сада, и дети играли в кегли в просторном холле, когда к дому подъехал джентльмен, спешился и вложил повод в руку грума, сопровождавшего его. Джентльмен был высоким и немного сутулым, в его усах и волосах заметна была проседь. Он вошел в холл с кнутом в руке.

— Привет! Вот и ты… Как ваша светлость? — приветливо произнес он. — Кегли, боже ты мой! Браво! Две сбиты, клянусь! Скажи-ка, моя дорогая, где Элли?

— Мама в гостиной, — ответила юная леди, едва обратив на него внимание. — Теперь твоя очередь, — обратилась она к компаньону.

Гость посмотрел на мальчика и молчал, пока тот не бросил шар.

— Тоже дьявольски хорошо, — похвалил гость, — почти девять. Чуть-чуть не дотянул. И я не думаю, малышка, что он так же хорош, как ты… Так мама в гостиной? А где гостиная?

— Как будто вы не знаете! Вон там, — девочка небрежно ткнула пальцем. — Теперь моя очередь.

Пока в холле продолжалась игра, гость распахнул дверь гостиной и вошел.

— Как поживает мисс Элли?

— Ох, Гарри! Неужели?

— Собственной персоной. Ты не выглядишь довольной, но сегодня у меня для тебя только хорошие новости. На этой недели ты богаче, чем на прошлой.

— Как так, Гарри? Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь об издержках Карвелла — сто сорок фунтов в год, — так вот, с ними покончено. Та старая ведьма мертва — может, ты видела в газете… Берта Вельдекауст. Вы же друг друга недолюбливали, да?

— Ох, Гарри! Гарри! Не надо, — сказала Элис, побледнев, с видимой болью.

— Ну, не буду, не буду. Я не думал, что тебя это расстроит. Ты же знала, каким она была дьяволом… Она умерла в Хокстоне. Я прочитал расследование в «Таймс». Берта постоянно пила. Думаю, она была немного сумасшедшей и постоянно ссорилась со всеми. Про ее смерть многое говорят. Пишут, что схватили какого-то мужчину за ее убийство и подлог. Но пока не ясно, как все произошло. Кто-то утверждает, что она сошла с ума от выпивки и выбросилась из окна; кто-то говорит, что этот мужчина пришел и ограбил ее… В любом случае была борьба — Берта была очень сильной, ты знаешь, — и, возможно, это он выбросил ее. Ужасно, конечно, потому что она упала на пики ограждения и повисла на них — целых три штуки проткнули ей бок. Она была безумной хитрой лисицей!

— Ох, Гарри! Прошу, не надо! — воскликнула Элис. Казалось, она сейчас лишится чувств.

— Она висела там без возможности вздохнуть, чтобы позвать на помощь, и извиваясь, как червяк, в течение трех часов, как полагают коронеры.

— Ох, Гарри… Прошу, не описывай это, не надо, умоляю. Мне плохо.

— Ну не буду, если ты просишь, только теперь она мертва и лежит в деревянном ящике. Ее доля переходит к тебе: я подумал, что должен сообщить об этом.

— Спасибо, Гарри, — откликнулась Элис очень тихо.

— Когда ты сюда переехала? — спросил Гарри. — Я узнал только утром.

— Пять недель назад.

— Тебе нравится дом? Не слишком уединенный?

— Я люблю тишину… по крайней мере, сейчас, — ответила она.

— А я думаю жениться… Клянусь, так и есть. Что ты думаешь об этом?

— Правда?!

— Истинная, но это не будет брак по любви. «Принеси что-нибудь с собой, если хочешь жить со мной» — вот мой девиз. Мне нравится одна женщина, она может следить за хозяйством и скорее сэкономит пятьдесят фунтов, чем потратит сто. Как говорится, хорошая жена не разорит богача. Кроме того, я уже немолод. На шестом десятке я должен быть мудр. А что за паренек играет в кегли с Эми в холле?

— О, такой славный мальчик! Фамилия его отца Генри, а мать давно умерла. Он живет с доброй женщиной по имени Марджори Тревельян. Что такое, Гарри?

— Ничего. Прошу прощения. Я думал о другом и не расслышал. Повтори еще раз.

Она повторила.

Гарри зевнул и потянулся:

— На безрыбье и рак рыба. Ну мне пора идти. Я был бы не прочь выпить стаканчик хереса, если ты так настаиваешь, потому что поездка была трудной, а пыль — алчущей.

Закончим визит соответствующим образом, Гарри сел на лошадь и уехал.

Глава LX ТОМ ОРАНЖ

Маленькая мисс Эми немного простудилась, и чаепитие было перенесено на день.

На следующий вечер после визита Гарри на ферму Стэнлейк Марджори Тревельян временно отсутствовала в деревне, делая скромные покупки, и кто же вдруг появился перед глазами мальчика, когда он оторвал их от флотилии на пруду? Его друг Том Оранж, как всегда, в чудесном приподнятом настроении! Нужно ли говорить, как тепло приветствовал он Тома?

Том спросил о Марджори и воспринял ее временное отсутствие очень добродушно. Потом сказал, что замерз — вечер и впрямь был прохладным, — и предложил зайти в коттедж.

— Как ты думаешь, юноша, когда старая курочка вернется домой?

— Кто?

— Марджори Доу[12].

— А, бабушка…

Это прозвище было единственной шуткой мистера Оранжа, которая не нравилась мальчику.

Тут Том прервался на исполнение галки: вывернул веки и задрожал зрачками. Могу сказать, что это могло напоминать галку в геральдике, но никак не было портретом птицы, знакомой нам по естествознанию.

Закончив, он спросил:

— Когда же твоя бабушка будет дома?

— Бабушка ушла в город, и я не думаю, что она прошла больше половины пути обратно.

— Это миля, а три мили в час — ее лучшая скорость, если бы она бежала за фунтом сосисок и новым чепцом. Ох-хох! Увы, несчастливый день. Дома никого, кроме служанки, а служанка ушла в церковь! Я написал Марджори письмо позавчера и должен перечитать его, пока она не вернулась. Где она хранит письма?

— В рабочем ящике на полке.

— Вот то, что мне нужно! — весело произнес Том Оранж, ставя ящик на стол из сосновых досок. Он открыл его и вынул со дна небольшую стопку писем. Беря по одному письму, Том подходил к окну, где позволял себе прочитать их.

Думаю, он был разочарован, так как презрительно засунул письма назад в ящичек в форме сундука.

Мальчик считал Тома Оранжа истинным другом семьи, таким восхитительными добродетельным, что его нисколько не смутило внимание этого человека к корреспонденции Марджори.

Том вернул ящичек на прежнее место. Потом развлек юного джентльмена смешной песенкой и в конце представления признался, что он «сухой». Подмигнув и подушечкой пальца сдвинув кончик носа влево, этот истинный друг семьи, восхитительный и добродетельный, спросил, знает ли юный Уилли, где миссис Тревельян держит «огненную воду». Наверняка она сильно огорчится, если подумает, что гость так и не выпил до ее возвращения.

— Да, я могу показать, — ответил мальчик.

— Подожди секунду, мой проводник и мой утешитель, — сказал Том Оранж и, встав у двери, убедился, что поблизости никого нет.

Мальчик снял чайную чашку с полки.

— О, не надо сахара, мой герой, я подслащу огненную водичку мыслью о Марджори Доу.

Мальчик повел его в темный закуток у кладовки. Том Оранж, очень довольный, шел почти на цыпочках, с любопытством оглядываясь.

— Вот, — сказал мальчик.

— Где?

— Здесь.

— Что это? — Том поднял брови, так как его юный друг откупорил кувшин с водой.

Добросовестность мальчика и его неискушенность показались Тому комичными, и, добродушно рассмеявшись, он сел в кресло Марджори.

Убедившись в доверительном диалоге, что у Марджори Доу нет заветной бутылочки для утешения, этот приятный малый настолько забыл о своем прежнем желании, что был не прочь налить в чашку воды из кувшина и поговорить с юным джентльменом на разные темы. По ходу разговора, как бы невзначай, он задал ему два топографических вопроса. Первый был:

— Ты когда-нибудь слышал о месте под названием усадьба Карвелл?

И второй похожий:

— Ты когда-нибудь слышал о месте под названием Уиверн?

— Нет.

— Подумай, парень. Ты никогда не слышал, что миссис Тревельян говорит об Уиверне? Или усадьбе Карвелл?

— Нет.

— О, в одной из них растет самый большой гриб, который я видел в жизни. Он до того большой, что загораживает дверь, и сквайр не может попасть в собственный дом. Этот гриб считается одним из чудес света, даю честное слово джентльмена! И… Коль нет ни выпивки, ни еды, давай-ка сыграем в кегли! И если миссис Тревельян не вернется к концу игры, скажи ей, что мне пришлось идти на мост, так как я собрался повидаться с хромым Биллом Уизершинсом, и что я вернусь сегодня вечером или на худой конец утром.

Игра была сыграна, но Марджори не появилась, и Том Оранж, позабавив своего друга смешной пародией на вывернутые внутрь колени Билла Уизершин-са, ушел, оставив мальчика в восхищенном состоянии.

Понаблюдав за Томом, пока тот не скрылся из виду, мальчик вернулся к своему заброшенному флоту на пруду, а когда Марджори Доу пришла домой, передал сообщение своего обожаемого друга.

Глава LXI ПОЯВЛЕНИЕ СТАРШИНЫ АРЧДЕЙЛА

Пришло время ужина, но Том Оранж не вернулся. Тьма окутала старый коттедж и тополя около него, мальчик прочитал молитвы под надзором достопочтенной Марджори и отправился в кровать.

Его сон потревожили голоса, звучавшие в комнате. Он открыл глаза и увидел Тома Оранжа, разговаривающего с бабушкой. Том сидел у одного края стола, бабушка — у другого, и его голова, наклонившаяся вперед, оказалась совсем близко к свече с длинным нагаром. Бабушка горько рыдала в фартук и иногда, говоря так тихо, что мальчик не мог расслышать, обращалась к Тому Оранжу.

Какой бы интересной ни была сцена, сон все равно увлек его, и когда он проснулся в следующий раз, Тома уже не было, а бабушка сидела на кровати, рыдая так, будто ее сердце разрывается. Увидев, что он открыл глаза, она сказала:

— Ох, дорогой, родной мой! Мой мальчик, мой родной, мой благословенный мальчик… мой дорогой! — И прижала его к сердцу.

Уилли помнил подобные переживания, когда два года назад он сильно болел.

— Я не болен, бабушка, правда. Я совсем здоров. — С этими заверениями, убаюканный ласками, он снова уснул.

Утром, к его удивлению, для него была приготовлена воскресная одежда. Старый выцветший саквояж, который, как всегда говорила Марджори, принадлежал лично ему, к немалому удовольствию мальчика стоял, раздутый и запертый, на столике под часами.

На завтрак бабушка приготовила все его любимые лакомства. И маленький ломтик жареного бекона, и свежее яйцо, и горячие лепешки, и чай — роскошный завтрак.

Бабушка сидела очень близко к нему и одной рукой обнимала его. Она была очень бледной. Вроде и пыталась улыбаться его щебету, но глаза были полны слез каждый раз, когда она смотрела на него или слышала его голос.

Время от времени мальчик вопросительно смотрел на нее, и она пыталась улыбнуться своей нежной улыбкой, и кивала, и отпивала немного чая из чашки.

Она пыталась заставить себя съесть завтрак, но не могла.

Когда удивленный мальчик поел, она притянула его к себе.

— Сядь мне на колени, мое золотце, мой красивый мальчик, мой светлый ангел. Ох, дорогой… дорогой-дорогой мой! — Она прижала мальчика к сердцу и рыдала над его плечом, словно ее сердце разрывалось.

Он вспомнил, что она так же плакала, когда доктор сказал, что он вне опасности и непременно поправится.

— Бабушка, — сказал он, целуя ее, — у Эми есть дни рождения — Наверное, сегодня мой день рождения?..

— Нет, дорогой, нет, нет, — рыдала она, целуя его. — Нет, мой дорогой, нет. Ох, нет, не день рождения.

Марджори порывисто встала и принесла ему ботиночки, которые она почистила. Мальчик удивленно надел их, и она зашнуровала их.

Плача, Марджори взяла один из маленьких корабликов, которые плавали в деревянной миске с водой на подоконнике:

— Ты дашь мне один, дорогой, как подарок на память?

— Ох да! Выбери хороший — тот, с золотой бумагой на булавке, он плавает лучше всех.

— И… и… — Марджори горько плакала и не могла продолжить, — и вот маленькая коробочка, куда я сложу их. — Она вытащила кораблики из миски и положила в картонную коробку, которую быстро перевязала. — Это последний день твоей бедной бабули с ее светлым ангелом… потому что твои друзья пришлют за тобой сегодня. Мистер Арчдейл будет здесь через десять минут, и ты пойдешь с ним. Ох, мой драгоценный… свет дома… ты оставишь меня одну.

Мальчик встал и с плачем побежал к ней, чтобы обнять:

— Ох! Нет, нет, нет! Ох! Бабушка, ты не останешься одна, нет!

— Дорогой, ты разбиваешь мне сердце. Что я могу сделать?

— Не отпускай меня. Ох, бабушка, не надо. Ох, ты не можешь, не можешь.

— Но что я могу сделать, дорогой? Ох, дорогой, что я могу сделать?

— Я убегу, бабушка, я убегу. И вернусь, когда они уйдут, и останусь с тобой.

— Ох, боже всемогущий! — воскликнула она. — Он идет. Я вижу его на дороге.

— Спрячь меня, бабушка, спрячь меня в шкафу. Ох, бабушка, не отдавай меня ему!

Мальчик залез в большой шкаф и свернулся между двумя полками. На раздумья был едва ли миг, и, подчиняясь инстинкту отчаянной привязанности и мольбам ребенка, Марджори заперла дверь шкафа и положила ключ в карман.

Потом села. Она поразилась собственному мужеству и едва поняла, что сделала.

Прежде чем Марджори успела прийти в себя, дверь открылась, и в коттедж вошел бывший старшина Арчдейл. По-военному коротко представившись, он спросил мальчика.

Марджори смотрела прямо в лицо этого внушительного человека, но все же ей казалось, что он исчезает перед ее глазами.

— Где мальчик? — сурово спросил старшина.

Она будто поднимала гору, пытаясь заговорить.

И застыла, выговорив ответ:

— Его здесь нет.

— Где он? — невозмутимо спросил старшина.

— Он убежал, — с трудом произнесла она.

Казалось, старшина совсем исчез, и Марджори подумала, что сейчас упадет в обморок.

Старшина взглянул на стол и увидел, что завтракали двое. И заметил собранный саквояж.

— Хм?

Он осмотрел комнату и сел, невероятно спокойный, обдумывая обескураживающую природу заявления хозяйки. Как это убежал?

Бывший старшина в свое время командовал отрядами по поимке дезертиров и был неплохой гончей.

— Мальчик завтракал с вами? — спросил он, кивнув в сторону стола.

Секундное замешательство, Марджори откашлялась и сказала:

— Да.

Арчдейл встал и положил пальцы на чайник.

— Горячий, — произнес он с тем же несгибаемым достоинством.

Марджори было ужасно не по себе.

— Мальчишка не мог уйти далеко. В какую сторону он отправился?

— Выбежал за дверь. Не могу сказать точно.

Бывший старшина мог посчитать ее либо богиней правды, либо самой бесстыдной лгуньей в Англии. По его виду нельзя было сказать, к какому выводу он склоняется.

Холодные серые глаза вновь заскользили по комнате, и снова воцарилось молчание, ужасно тягостное для нашей хорошей подруги Марджори.

Глава LXII ПУТЬ НА ФЕРМУ НОУЛТОН

— Я думаю, миссис Тревельян, мальчик в доме. Лучше отдайте его, потому что я не уйду без него. Сколько у вас комнат?

— Три и чердак, сэр.

Старшина встал:

— Сначала я обыщу дом, миссис Тревельян, и, если его здесь нет, я обращусь в полицию и объявлю его в розыск. А если вы каким-то образом причастны к побегу мальчика, я посажу вас в тюрьму. Я должен запереть дверь, но вы можете выйти во двор, если хотите.

— Хорошо, сэр, — ответила Марджори.

В этот момент из шкафа раздался стук и плач:

— Нет! Это не бабушка, это я! Не забирайте бабушку!

— Видите, миссис Тревельян, вы напрасно чините препятствия. Пожалуйста, откройте дверь… или я выломаю ее, — добавил Арчдейл, так как хозяйка дома, очень бледная и дрожащая, колебалась. Стоя прямо, пятки вместе, бывший старшина с невозмутимым лицом протянул руку и сказал: — Ключ, миссис Тревельян.

В природе всех людей — даже самых упрямых — есть точка, когда за приказом следует подчинение, а в спокойствии Арчдейла было что-то такое, что разжигало инстинкт послушания.

Прятать мальчика дальше было бессмысленно. С ужасной болью в сердце Марджори опустила руку и карман и отдала ключ.

Когда дверь открылась, ребенок забился как можно дальше, в самую глубину шкафа, откуда он видел, как тучная фигура старшины низко наклонилась и как его гладкое лицо всматривается в темноту.

Через пару секунд Арчдейл углядел маленькую фигурку.

— Ну, сэр, вылезайте, — сказал он в приказном тоне и тростью, которую держал в руке, ткнул мальчика в ноги.

— Ох, сэр, ради всего святого! — воскликнула Марджори, вцепившись ему в руку. — Ох, сэр, это самое нежное создание в мире, он сделает все, что ему скажут.

Мальчик уже вылез из шкафа и удивленно всматривался в лицо мужчины, неосознанно морщась от боли, — его еще никто и никогда не бил.

— Если я снова поймаю вас за этим, сэр, всыплю пять дюжин ударов, — сказал старшина. — Это его? — спросил он, касаясь саквояжа тростью.

— Да, сэр.

Арчдейл взял саквояж и взглянул на мальчика — думаю, он хотел заставить его нести поклажу. Но ребенок был худым, а старательно набитый вещами саквояж — слишком тяжелым для него.

— Что-то еще? — спросил старшина.

— Вот… вот, благослови его Господь. — Марджори протянула маленькую коробочку с корабликами. — И это. — Она сунула лепешку, разломанную пополам и завернутую в коричневую бумагу, в карман мальчика. — И это. — Туда же отправились три яблока. — Ах, мой дорогой, мой дорогой, дорогой, дорогой…

Она снова прижала его к сердцу и крепко обняла. Мальчик обхватил добрую женщину за шею, они целовались и плакали, плакали и целовались, и, наконец, Марджори отпустила его. Старшина с тростью под мышкой и саквояжем в одной руке, крепко держа мальчика другой, вышел в дверь.

— Не идите дальше, женщина, — сказал Арчдейл, когда они прошли ярдов двадцать по тропике. — Я сообщу вам, — добавил он, кивнув, что она могла принять за прощание.

Марджори стояла на небольшом пригорке у боярышника и плакала.

— Я непременно увижу тебя снова. Я пройду босой по всему миру, чтобы увидеть моего красивого мальчика, — кричала она ему вслед, — и я принесу кегли. Я приду, мой дорогой.

Мальчик поворачивался к ней, сколько мог, и махал рукой, по его щекам текли слезы, а когда он скрылся из виду и Марджори, развернувшись, увидела площадку, где ее любимец играл в кегли, а поблизости озерцо, где он пускал флотилию, плач бедной женщины превратился почти в крик.

Она села на каменную скамью под окном — не находила в себе сил зайти в темный коттедж — и выплакалась.

Тем временем Арчдейл и его спутник — или пленник, как вам будет угодно, — продолжали свой путь. Он все еще держал мальчика за запястье, и мальчик тихо плакал всю дорогу.

Когда они дошли до деревушки Мэйпл Уикетс, старшина нанял там мальчишку нести саквояж до Уонинга, в четырех милях дальше, где, как все знают, проезжает карета из Уохемптона в двенадцать тридцать дня.

Старшина был молчалив, ему и в голову не приходило заговорить с мальчиком. Он позволил ему рыдать — не осадил и не утешил, — шел, будто глухой, глядя прямо перед собой.

Наконец новизна обстановки стала влиять на ребенка. Шагая рядом со старшиной, он начал болтать, сначала робко, затем все более свободно.

Первый инстинкт ребенка — доверие, и для Уилли было своего рода утешением болтать о доме, и, конечно, Том Оранж тоже был упомянут с обычным:

— Вы знаете Тома Оранжа?

— А что?

Последовало перечисление достоинств этого веселого человека с многочисленными талантами.

— Мы будем проходить рядом с Уиверном или усадьбой Карвелл? — спросил мальчик, чья память там, где было затронуто воображение, была цепкой.

— А что? — снова спросил старшина, глядя на дорогу.

— Том Оранж сказал, что там растет самый большой в мире гриб и что владелец дома не может попасть внутрь, потому что этот гриб закрывает дверь.

— Том Оранж сказал тебе это? — спросил старшина ровным тоном.

И мальчик, предположив, что незнакомый дядька ему не верит, поклялся, что Том — сама правда и он действительно сказал ему это вчера вечером.

Старшина никак не отреагировал, и по его лицу вы бы ни за что не догадались, что он это запомнил и собирается доложить о Томе Оранже куда следует. Я могу упомянуть мимоходом, что примерно три недели спустя Том Оранж будет освобожден от эпизодической службы под началом мистера Арчдейла, против него будет подан иск о краже яблок из сада Уохемптона и других мелких проступках и он предстанет перед судьями, среди которых случайно кажется сквайр Фэрфилд из Уиверна, — тот будет к нему «особо строг» и осудит больше чем на месяц каторжных работ.

Снова воцарилось молчание. Оборвыш с саквояжем шагал впереди, а наш маленький друг с печальным видом и грузом на сердце смотрел по сторонам. Они пересекали пустошь с прекрасным фиолетовым вереском — такой красоты мальчик еще никогда не видел. Старшина отпустил его запястье, полагая, что пленник не сбежит. Внимание мальчика привлекло озерцо. Он забежал вперед и открыл коробочку с корабликами из коры. Ему было интересно, как они будут плавать здесь. Почему бы не проверить? Мальчик остановился, вытащил кораблик и запустил его, потом второй и третий. Как быстро летели секунды и минуты!

Его вспугнул крик старшины:

— Эй вы, сэр, идите сюда.

Мальчик поднял взгляд. Старшина смотрел на большие серебряные часы, стоя на холмике торфа. Когда мальчик, собрав кораблики, подошел к нему, старшина уже убрал часы, но мальчик успел заметить несколько печатей, свисающих с цепочки на животе. Старшина стоял, поставив пятки вместе и опираясь на трость.

— Отдайте коробку, — сказал он.

Мальчик вложил коробку в его руку. Старшина открыл коробку, повертел один из корабликов в пальцах, а потом выбросил коробку и ее содержимое в вереск.

— Ничего не поднимайте, — приказал он. — Сделайте полшага вправо, — был его следующий приказ. — Потом он скомандовал: — Вытянете руку.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

Лицо старшины ничуть не стало злее, оно было таким же — идеально спокойным.

— Вытянете руку, сэр.

Мальчик вытянул руку, и трость со свистом опустилась на его пальцы. И еще раз. Мальчик покраснел от боли, ушибленная рука опустилась.

— Поднимите, сэр.

Последовал следующий удар.

— Вытянете вторую, — приказал старшина, и удары возобновились.

Пальцы кровили, и, кроме боли физической, в душе нарастала боль оскорбления.

Слезы выступили на глазах мальчика — впервые в жизни он плакал от такой боли.

— Идите впереди, — спокойно сказал старшина.

Сжимая и растирая дрожащие руки, мучающийся от боли мальчик шагал по тропинке с еще более горьким чувством отчаяния.

В Уонинг карета приехала с опозданием. Леди, которая сидела в ней, пораженная красотой и печалью маленького мальчика, сказала ему несколько добрых слов и, как ему показалось, отнеслась к нему с нежностью, которая переполнила его сердце: он еле сдерживал подступающие рыдания. Добрая самаритянка купила кулек печенья «Имбирный орех», совсем немного, и Арчдейл принял угощение. Тут я должен сказать, что лакомство поштучно выдавалось мальчику каждый день с добросовестной аккуратностью старшины, на которого можно было всецело положиться в таких вопросах — он бы не откусил ни кусочка, даже если б рядом не было ни единой души. Думаю, эта черта его характера, как и другие, ценные для военных, помогла ему продвинуться по службе и в итоге стать доверенным лицом Гарри Фэрфилда.

Ферма Ноултон оказалась симпатичным местом. Вокруг росло много деревьев, хотя, пожалуй, они подступали слишком близко к окнам. Дом был маленьким и старым, с небольшим садом, окруженным густой и высокой живой изгородью.

Семья была малочисленной, а если точнее, состояла из двух человек. Мисс Мэри Арчдейл была единственным ребенком старшины, и она была больна, а старшина был вдовцом.

Они вошли в небольшую гостиную, и мальчик сел на стул, указанный старшиной. Арчдейл повесил шляпу на колышек в холле и поставил трость к камину. Потом позвонил в колокольчик. В комнату вошла пожилая женщина, кухарка. Она казалась испуганной, как и все в присутствии старшины, и тревожно смотрела на хозяина.

— Где мисс Мэри?

— Отхаркивает кровь, сэр.

— Несите ужин, — распорядился Арчдейл.

Мальчик в испуге сидел за столом. Горе не позволяло ему есть, и он отпивал из чашки чай, который был слишком горячим, и ему не хватало молока и сахара. Старшина убрал нагар со свечи, надел очки и принялся просматривать бумаги.

Пока он был занят, в комнату вошла девушка с большими глазами и бледным лицом. Ее волосы были каштановыми и густыми, а рука, которой она придерживала шаль, — очень худой. Робкий и умоляющий взгляд девушки поразил мальчика. Они молча смотрели друг на друга, и он почувствовал, что девушка ему нравится.

Девушка тихо села, не говоря ни слова. Через некоторое время старшина отложил бумаги и взглянул на нее. Большие глаза смотрели на отца с робким ожиданием, но она продолжала молчать.

— Нехорошо?

— Да, сэр.

— Вы регулярно принимали лекарство?

— Да, сэр.

— Утром вам будет лучше.

— Конечно, сэр.

Арчдейл зажег свечу, которая стояла на пристенном столике, и к нему подошла его собака Бион, палевый мопс с черным носом. Впоследствии мальчику ужасно хотелось поиграть с Бионом, познакомиться с ним. Но он не знал, как это воспримут собака и ее хозяин, поэтому так и не решился на знакомство.

Между собакой и старшиной не было ласк. Каждый делал то, что должен был делать по отношению к другому, они понимали друг друга, я полагаю, но признаков любви не наблюдалось.

Когда Арчдейл вышел и закрыл дверь, девушка мило улыбнулась маленькому гостю и протянула руку, чтобы поприветствовать его.

— Я очень рада, что ты здесь. Мне было так одиноко… Не бойся, отец ушел в кабинет: там он играет на органе и вернется без четверти девять. Это через час и три четверти. Слышишь?

Она подняла палец и показала глазами на перегородку, но и без этого мальчик услышал гудение органа через стену.

— Тони раздувает мехи для него.

Тони был мальчиком из работного дома, он чистил ножи, вилки и обувь и был очень полезен в качестве единственного работника мужского пола в их скромном хозяйстве.

— Сейчас мне плохо — не хватает дыхания для разговора. Раньше я раздувала мехи, но доктора запретили, да я и не могу. Ты должен что-нибудь съесть и выпить еще чаю. Мы ведь станем хорошими друзьями, правда? Я счастлива, что ты появился.

Они много говорили, но Мэри была вынуждена часто останавливаться, чтобы отдышаться.

Мальчик видел, что она очень слаба и неописуемо боится отца. Однако сама Мэри сказала:

— Мой отец очень хороший человек и очень тяжело работает, чтобы заработать денег, но он не любит говорить, поэтому люди его боятся. Он вернется только без четверти девять, чтобы прочесть Библию и молитвы.

Разговор она вела шепотом и время от времени прислушивалась к гулу труб. Маленький мальчик раскрыл ей сердце и горько разрыдался; она тоже заплакала беззвучно. Они стали очень близкими друзьями. Казалось, Мэри понимает его горе. Возможно, в этом они были похожи.

Вошла старуха и унесла чайную посуду. Вскоре пришел старшина, чтобы прочитать главу из Библии и молитвы.

Глава LXIII ПРОЩАНИЕ

На ферме Ноултон каждый день был похож на предыдущий. Точно расписанные часы, точно расписанные обязанности — все происходило с полковой точностью. За столом не говорили ни слова, и, пока хозяин был дома, все разговоры, даже в дальних комнатах, велись шепотом.

Наш маленький друг видел мальчика из работного дома за молитвами утром и вечером и иногда сталкивался с ним на лестнице или в коридорах. Они с грустью смотрели друг на друга, но не смели заговорить. Мистер Арчдейл так приказал.

Этот мальчик из работного дома — возможно, неспособный, или же от него требовали слишком многого, — он постоянно навлекал на себя… я не могу сказать неудовольствие хозяина, потому что это слово выражает нечто эмоциональное, в то время как никто не мог быть более спокойным и безразличным, чем его хозяин. Наказание за несделанное обрушивалось на ребенка почти ежедневно, с удручающим однообразием, которое было так характерно для системы Арчдейла.

В одиннадцать часов спокойный голос старшины звал: «Тони!» — и Тони, возившийся в мастерской, начинал завывать от предчувствий.

— Трость, — говорил хозяин, входя в мастерскую, где стоял наполовину законченный орган, основной и лабиальный регистры, а вокруг него в беспорядке — все остальное: белая стружка, стамески, пилы и банки с клеем.

Вскоре несчастный Тони показывался в гостиной. Мисс Мэри молча смотрела в пол, а сердце нашего маленького друга трепетало над книгой, когда он видел, как худой мальчишка крадется к камину, берет трость и уходит.

Дверь мастерской закрывалась, и холодный голос хозяина был почти неслышен. Зато были слышны размеренные удары тростью и завывания мальчика, превращающиеся в долгий страшный крик: «Ох, сэр, пожалуйста… Ох, сэр, прошу… Ох, мистер Арчдейл, ох, хозяин, прошу, хозяин, пожалуйста…» Иногда это так затягивалось, что Мэри вставала и ходила по комнате, шепча: «Бедный мальчик… Бедный Тони. Ох, боже мой. Господи, да когда же это закончится?» Глаза мальчика, следящие за ней, наполнялись слезами ужаса.

На ферму не приходил учитель, и наш мальчик занимался самостоятельно, а выученное рассказывал мистеру Арчдейлу. Тут не было ничего сложного, и Мэри помогала ему. К тому же ему повезло, что он был смышленым мальчиком с хорошей памятью, а старшина был не тем учителем, кто отличает леность от скуки.

Никто никогда не слышал, чтобы мистер Арчдейл произносил ругательство. Он был холодным и организованным человеком, и, я думаю, самым жестоким, которого я видел в жизни.

У него были довольно резвая лошадь и двуколка, в которой он ездил по делам. И для всего у него были определенные дни и часы, кроме тех случаев, когда он хотел удивить.

Однажды старшина вошел в комнату, где мальчик учил уроки, и, похлопав его по плечу, вложил ему в руку газету. Указав на абзац, он сказал прочитать его и вышел из комнаты.

Это был отчет о процессе против Тома Оранжа, дающий довольно сомнительную характеристику этому удивительному человеку. Нежное сердце мальчика пронзила острая боль, когда он прочитал жестокие слова в адрес старого друга и, что еще хуже, приговор. Он беззвучно плакал, когда вернулся старшина. Суровый мужчина взял газету и сказал своим страшным, лишенным жизни голосом:

— Вы прочитали?

— Да, сэр.

— И поняли?

— Да, сэр.

— Если я узнаю, что вы говорите о Томе Оранже, я свяжу вас в мастерской и всыплю пять дюжин. — С этим обещанием он спокойно оставил его.

Дети ничего не знают о смерти, и наш маленький друг, который каждую ночь беззвучно плакал в кровати, с разрывающимся сердцем думая о бабушке и прежних счастливых временах, пока не засыпал в темноте, не подозревал, что Мэри умирает. Возможно, она сама думала об этом не больше, чем он, но все остальные говорили об этом.

Эти двое стали большими друзьями. У каждого есть секрет, и Мэри доверила свой маленькому другу, которого послал ей Господь.

Это была старая история — трудный путь настоящей любви. Героем Мэри был Уилли Фэйрлейс. Старшина узнал обо всем и запер свою дочь. Ходили слухи, что он наказал ее с особой жестокостью.

Осмелюсь сказать, Арчдейл гордился красотой дочери и имел амбициозные планы. Он завладел фермой Уилли, Уилли разорился, завербовался в армию и исчез.

Старшина знал людей на почте, и влюбленные не осмеливались переписываться напрямую. Но кузен Уилли, мистер Пэйдж, регулярно получал от него письма, в которых были длинные сообщения для Мэри. И вот наконец-то появился друг, который может передавать ее сообщения, адресованные Уилли, верному мистеру Пэйджу и пересказывать ей сообщения любимого.

После того как ее отец уходил, или когда он работал в мастерской, или играл на органе, Мэри, закутанная в плащ, иногда сидела на грубой скамье под большим ясенем. Торжественные и печальные звуки органа плыли из открытого окна к закатному небу, наполняя воздух величественной гармонией. Мэри слушала тихий шепот мальчика, смотря вдаль и рыдая. Снова и снова, держа его маленькую ручку в своих руках, она просила повторить слова дорогого Уилли Фэйрлейса. Чтобы не пугать своего компаньона, она говорила ему, что чувствует себя лучше, и благодарила его, горько улыбаясь.

Как-то вечером, когда старшина, как всегда, играл на органе, мальчик стоял в саду и, поливая высохшие клумбы, услышал знакомый смех у живой изгороди, затем прозвучал хорошо знакомый припев на тарабарском языке.

Это был Том Оранж собственной персоной!

Несмотря на опасность, мальчик был в восторге. Он подбежал к изгороди, и через секунду они с Томом болтали.

Вскоре разговор принял серьезный оборот. Далекий гул органа подтверждал, что глаза и острое ухо старшины заняты другим. Убедившись в этом, Том Оранж изложил свой план.

Ни больше ни меньше, мальчик должен был встретиться с Томом у поля там, где растут две ивы, в одиннадцать часов следующего вечера и убежать с ним. Он снова увидит бабушку и окажется в хорошем месте, где будет счастлив, как никогда, и бабушка всегда будет жить с ним, а он, Том, будет заглядывать так часто, как позволят его более важные дела.

— Хорошо, Том, — кивнул мальчик, очень бледный. — Ох, Том, мне так жаль по поводу суда и всей лжи, которую они наплели, — что ты был с цыганами и был браконьером. Ох, Том, а бабушка в порядке?

— Да, она неплохо себя чувствует.

— Все мои кораблики остались на пустоши, — вздохнул ребенок. — А как там котеночек Лапочка?

— Отлично, уже научился ловить мышей.

— Том, а сам ты как?

— Лучше не бывает, как я недавно сказал сквайру Гарри Фэрфилду. И запомни: я еще поквитаюсь с ним. — Он указал на дом выставленным большим пальцем.

— Я не слышу орган, Том. Прощай.

Том немедленно исчез, и мальчик продолжил полив.

Тем вечером он впервые жил с огромным секретом в сердце. Но печаль была даже в его надежде на освобождение, когда он взглянул на Мэри и подумал, как ей будет одиноко. Ох, если б бедная Мэри могла пойти с ним! Ну ничего. Однажды они с Томом придут и заберут ее, и Мэри будет жить с ним и бабушкой — они станут одной счастливой семьей.

Мэри не знала, какие мысли одолевают мальчика, когда его печальные честные глаза неотрывно смотрели на нее; она улыбнулась и едва заметно кивнула головой.

Но ему не пришлось огорчать свое нежное сердце: кажущегося дезертирства не случилось — ничего, что она могла ошибочно принять за предательское пренебрежение. Той ночью, в два часа, Мэри умерла.

За десять минут до этого на крики старой служанки, которая спала в ее комнате, прибежал отец девушки, но мальчик опередил его. Верный друг, он на коленях рыдал у кровати Мэри, держа неподвижную руку, когда старшина, наспех одевшись, вошел и встал у полога, смотря в глубокие глаза дочери. Она была в сознании, но не могла говорить. Последним, что она увидела, были печальные слезинки, собравшиеся в гордых глазах отца и скатившиеся по щекам. Возможно, печальный и удивленный взгляд, которым она ответила на этот знак нежности, поразил старшину и преследовал в дальнейшем. Правая рука девушки вздрогнула, будто она хотела, чтобы он взял ее в знак примирения. С этими незаметными признаками любви, которая могла бы проявить себя, но не проявила, наступила смерть. Беспокойное девичье сердце прекратило биться, и образ Уилли Фэйрлэйса исчез в великой темноте.

Мальчик громко и отчаянно закричал:

— Ох, Мэри, прекрасная Мэри. Ох! Мэри, ты умерла? Ох! Какое горе, какое горе! Ох! Она умерла? Старшина поспешно вытер глаза. Он надеялся, что никто не видел его секундной слабости. Он глубоко вздохнул и с каменным лицом закрыл прекрасные глаза — Уилли Фэйрлэйс, который сейчас далеко, никогда не забудет их. А мальчик подумал, что маленький рот больше никогда не пожалуется, не вздохнет и не поведает свой печальный рассказ.

— Вам лучше пойти в свою комнату. Идите спать, — сказал старшина, негрубо положив руку на его плечо. — Вы простудитесь. Дайте ему свечу.

Глава LXIV НОЧНОЙ ПОХОД

На следующий день старшина уехал в двуколке в Уиверн — довольно долгое путешествие, — чтобы доложить сквайру о смерти дочери и получить временное отстранение от дел. Ночь он собирался провести в Хатертоне, чтобы сделать все необходимые распоряжения насчет похорон.

Мне не нужно упоминать, что для всех на ферме Ноултон было большим облегчением, когда он наконец уехал.

Для нашего мальчика это был невыразимо печальный день, и в то же время он был охвачен страхом огромного волнения.

С наступлением вечера мальчик снова вышел в сад в надежде увидеть Тома Оранжа — ему бы не помешало ободрение накануне побега. Но Тома в саду не было. В ветвях пела какая-то птичка, еще цвели поздние цветы, высокие тополя за оградой бросали длинные спокойные тени.

Мальчик вернулся в дом, в одиночку выпил чаю в гостиной и немного поговорил с угрюмой служанкой. Он не мог дождаться назначенного часа — ему не терпелось увидеть дружелюбное лицо Тома и положить конец тревогам.

Сумерки уступили место ночи, которая не была темной — луна безмятежно освещала все вокруг. Мальчик лег в кровать как обычно. (Служанка забрала свечу и закрыла дверь. Лежа с открытыми глазами, он чутко прислушивался к каждому звуку, сердце его трепетало.

Жесткий распорядок, установленный в доме мистером Арчдейлом, был на руку мальчику. Он слышал, как служанка заперла на засов входную дверь — ровно в тот час, что и всегда. Какое-то время он видел отблеск свечи из окна Тони, но затем и она погасла; его несосто-явшийся друг едва ложился в кровать, сразу засыпал. Красноватое свечение из окна служанки, отблесками ложившееся на можжевельник под ним, вскоре тоже исчезло, и мальчик понял, что старуха легла спать.

Половина одиннадцатого. Служанка уснет через четверть часа, не больше, и начнется его опасное приключение.

Мальчик тихо оделся и открыл окно. Его комната находилась на втором этаже, но он заранее подготовился. Достал из-под матраса веревку, привязал ее к столбику кровати и осторожно стал спускаться по стене. Веревка была короткой, мальчик несколько секунд повисел на ее конце, собираясь с духом, а потом спрыгнул на землю. Прыжок получился довольно шумным, и собака с другой стороны дома начала злобно лаять. Но все обошлось — несколько минут мальчик полежал неподвижно, и лай прекратился. Убедившись, что кругом тихо, беглец прокрался к лазу в живой изгороди — он знал о нем, — протиснулся и быстро побежал вниз по склону к ивам.

Там и впрямь его ждал Том Оранж; в белом свете луны он казался очень серьезным. Так оно и было. Сам Том считал, что похищение мальчика может обернуться самым опасным предприятием в его жизни, и еще неизвестно, чем все это закончится.

Однако никаких эмоций — он просто сказал мальчику следовать за ним и пустился бегом. Думаю, они пробежали целых три мили, прежде чем Том остановился.

Отдышавшись и став более похожим на себя, он поинтересовался, как его маленький спутник, и спросил, сможет ли он одолеть пятнадцать миль за эту ночь.

Да, несомненно. Сегодня ночью мальчик был готов на что угодно.

— Ну, давай пройдемся немного, чтобы отдышаться, а потом мы снова побежим, — улыбнулся Том.

Они прошли еще четыре мили. Мальчик был уже не так бодр, как в начале. К тому же заморосил дождь с холодным ветром, и приключение уже не казалось безоблачным.

— Ты сделал четыре мили из пятнадцати, перед тобой всего одиннадцать из пятнадцати. Всего ты сделал семь миль. Не так плохо. Ты не устал, юнец? — подмигнул мальчику Том.

— О нет, ничуть.

— Это правильно. Из тебя выйдет хороший солдат. Давай-ка встанем под этой изгородью и немного поедим.

Они перекусили хлебом с солониной, и Том неожиданно сказал:

— А теперь, парень, ты должен сам добраться до Хатертона, потому что меня там знают. Утром там ярмарка, и на дороге люди появятся еще до рассвета. Тебе надо пройти через город, и в миле за ним будет таверна «Джордж». Ее держит миссис Гамфорд, там я тебя встречу.

Том детально расписал ориентиры по пути.

— Выпей это, — сказал он, вынимая из кармана бутылку из-под содовой, полную молока. — А теперь глоток вот этого, мой герой, чтобы не замерзнуть. — Том поднес Цхляжку с бренди к губам мальчика и заставил его немного отпить. — Вот, положи хлеб в карман на случай, если проголодаешься. Ну пока, и помни, что я сказал.

После часа ходьбы мальчик начал нервничать. Во> можно, ориентиры Тома подвели его, и он начал бояться, что пошел не туда. Еще через полчаса он был уверен, что сбился с пути, и, так как его дух упал, стал замерзать под дождем.

Наконец он вошел в город, но городок этот нисколько не отвечал описанию Хатертона. Улицы были пусты, все двери и окна закрыты, и лишь в немногих местах горели старомодные масляные лампы.

Бесцельно побродив по городу, не решаясь постучать и попросить крова, мальчик сел на лестницу у чей-то двери. Сжался в комочек и вскоре крепко уснул.

Его потрясли за плечо, и он проснулся. Над ним склонился полицейский.

— Ну-ка, убирайся отсюда, — произнес властный голос.

Мальчик еще не до конца проснулся, он смотрел на полицейского и не мог понять, во сне это или наяву.

— Тебе еще раз повторить? — снова потряс его страж порядка, но не сильно. — Ты должен немедленно уйти. Ну же, поживее!

Мальчик встал так быстро, как мог и как позволяли его затекшие конечности. Промокший и бледный, он дрожал под сильным ветром.

Полицейский, серьезный мужчина за пятьдесят, беззлобно посмотрел на ребенка, и сердце его дрогнуло. Он положил руку на плечо беспризорного и сказал:

— Понимаешь, парень, это не место для сна.

— Да, сэр. Я больше так не буду, сэр, простите, пожалуйста.

— Ты замерз и простудишься.

— Я больше не буду, сэр…

— Вот что, идем со мной, тут недалеко.

Он привел мальчика к себе домой.

— Погрейся у очага. У моей младшей лихорадка, по этому не могу тебя оставить. Сядь и погрейся.

Он дал мальчику горячего молока и кусок хлеба.

— Не вставай, не нужно. — Думаю, он боялся за свои оловянные ложки. Мало ли что…

Полицейский продержал мальчика почти полчаса и одолжил ему старый мешок без дна, в который можно было завернуться, и приказал вернуть его утром. Как хотите, но он наверняка подумал, что мальчишка может быть вором. Но он был добрым человеком, а жалость уравновешивает подозрение.

Утром, на рассвете, мальчик вернул мешок и, тысячу раз поблагодарив, снова отправился в Хатертон. Полицейский сказал, что до него еще пять миль.

Примерно в миле от Хатертона, замерзший и промокший мальчик вошел в придорожную пивную, чтобы согреться и немного передохнуть.

У огня три парня пили пиво. Один из них, изредка поглядывавший на мальчика, сказал:

— Как пить дать, этот мальчишка сбежал из школы.

Я не могу описать ужас, охвативший мальчика, когда он услышал эти слова.

Два других парня посмотрели на него, и троица вернулась к разговору. Вскоре худой парень, первым обративший на него внимание, сказал:

— Он точно беглец, этот мальчишка. Мы должны сказать полиции, чтобы его отправили обратно в школу.

— Ну это не наше дело. Может, оставишь его в покое? — возразил румяный толстяк в штанах, заправленных в высокие сапоги, рубахе и красной жилетке; лицо у него было добродушным.

— Подойди, — сказал худой парень, не отводя от мальчика взгляда.

Мальчик встал и медленно подошел, подчиняясь приказу.

Не могу сказать, что в лице этого парня было что-то недоброжелательное. Просто есть такие люди, которые считают, что они должны действовать с суровой непоколебимостью долга. Но для мальчика в этот момент не было лица более страшного, и единственная надежда оставалось на толстяка. Он бросил на него умоляющий взгляд.

— Да ладно, Айронс, оставь мальчишку в покое, если не хочешь поссориться со мной. Черт меня возьми, ты оставишь его в покое?! Дайте мальцу горячего на завтрак, и поживее, — крикнул он обслуге. — И запишите на мой счет.

Так благодаря доброму самаритянину в высоких сапогах и красном жилете наш герой продолжил свой путь сытым.

Проходя по Хатертону, он машинально заглядывал в окна магазинов и вдруг увидел в отражении стекла нечто такое, что из него чуть не вылетел дух.

В витрине отражалось бесчувственное лицо старшины.

Мальчик будто прирос к земле, его большие глаза были прикованы к этой ужасной тени. Старшина почти коснулся его плеча, когда наклонился. Но, по счастью, погруженный в свои мысли, он не рассмотрел отражения, которое непременно бы узнал. Птичка, загипнотизированная холодным взглядом змеи, но оставшаяся целой, должно быть, чувствует то же самое, что почувствовал беглец, когда, снимая заклятие, этот ужасный человек пошел, чеканя шаг, дальше по улице. На секунду страх мальчика вернулся, когда Бион, сопровождавший хозяина, узнал его, подошел к ноге, ткнулся в нее носом и завыл.

Все завершилось благополучно. Мальчик быстро развернулся и ушел, собака оставила его в покое и побежала за хозяином.

Эпилог

В трактире «Джордж», что за Хатертоном, мальчик, к своему неописуемому восторгу, наконец-то встретил Тома Оранжа. Он тут же рассказал ему о своем приключении у магазина, и лицо его спасителя потемнело. Том бросил долгий взгляд за окно.

— Ладно, вот что. Немедленно впряги лошадь в экипаж и подай сюда, — обратился мистер Оранж к помощнику трактирщика, сунул руку в карман и достал горсть серебра.

Я не могу вам сказать, какие именно занятия приносили Тому доход, ведь у него не было постоянной работы. Заработки у него не падали, а скорее увеличивались, и я осмелюсь предположить, это были опасные заработки.

Мальчик съел завтрак до того, как добрался до Хатертона, вы же помните. Тем лучше, потому что пережитый страх напрочь лишил его аппетита. Ему не терпелось поскорее убраться отсюда — каждый миг он ожидал увидеть, как старшина подходит к трактиру, чтобы арестовать их с Томом.

Уверен, Том Оранж места себе не находил, пока не был готов одноместный экипаж.

— Ты знаешь сквайра Фэрфилда из Уиверна? — спросила хозяйка трактира, пока они ждали.

— Да, — выдавил Том.

— Слышал новости?

— Какие?

— Вчера ночью в него стреляли браконьеры. Зря он ввязался. Такую работу истинные джентльмены должны поручать лесничим, но они всегда были воинственными, эти Фэрфилды. А теперь сэр Фэрфилд все равно что мертв. Он на попечении доктора Уиллетта и еще одного доктора, у него полный заряд дроби под плечом.

— Вот уж новость… — протянул Том. Он все время смотрел в пол, пока миссис Гамфорд рассказывала о сквайре. — Я слышал, браконьеры здесь суровые. Думаю, в следующий раз сэр Фэрфилд сделает все, чтобы поймать их.

— Как опасно стало жить, — вздохнула миссис Гамфорд.

— Да, чертовски опасно, — согласился Том. — А вот и экипаж. — Садясь в него, он старался выглядеть спокойным.

Всю дорогу мистер Оранж был мрачным и молчаливым.

— Том, куда мы едем? — не выдержал мальчик.

— Все хорошо, — выдавил улыбку Том, — все хорошо, мой юный господин. Мы едем к хорошим друзьям. А теперь скажите: разве я не был вам добрым другом всю вашу жизнь, сэр? По вашим делам Том Оранж прошел много миль, о которых вы не знаете. И где бы вы были, если бы не бедный Том?

— Да, ты прав, Том, и я люблю тебя, Том! — горячо воскликнул мальчик.

— А теперь я забрал вас у этого парня, у мистера Арчдейла, и мне сказали, что я могу быть повешен за это. Ну, это неважно.

— Ох, Том, бедный Том! Ох, нет, нет, нет! — Мальчик обвил шею Тома руками в приступе мучительной привязанности и, несмотря на тряску, стал целовать его, попадая то в щеку, то в бровь, то в подбородок, то в край шляпы, которая в итоге скатилась им под ноги.

— Ну, вот и благодарность, — сказал Том, вытирая глаза. — В конце концов, за принципы есть и награда, и если однажды вы станете великим человеком, вы не забудете бедного Тома Оранжа, который потратил бы последнюю монету и пролил кровь из сердца, без всякой платы, чтобы услужить вам.

Еще один взрыв эмоций заверил Тома в вечной благодарности мальчика.

— Вам знакомо это место, сэр? — спросил Том, возвращаясь к своей старой манере, когда, сделав поворот, экипаж въехал в открытые ворота и подъехал к дому, где мальчик пил чай с Эми.

Не может быть. Как чудесно! И кто это?.. Бабушка! Стоит у дверей!

Через секунду они обнимались. «О, дорогой…», «Бабушка, бабушка, бабушка…» были их единственными словами, да и то их заглушали рыдания.

Но и это еще не все. Улыбаясь и плача одновременно, к ним шла, протягивая руки, красивая леди в черном. Ее плач превратился в стон, когда, подойдя, она прижала мальчика к сердцу.

— Мой дорогой… Мое дитя, мой благословенный мальчик… Ох, дорогой, я полюбила тебя, как только увидела, и теперь я все знаю.

Мальчик устал. Его путь, включая отклонение от намеченного маршрута, длиною был не меньше тридцати миль, да еще и под дождем. Глаза слипались. Его уложили в кровать и, держа руку бабушки, он крепко уснул.

Элис уже достаточно собрала сведений, чтобы убедиться в личности мальчика, когда пришло срочное сообщение от умиравшего Гарри. Это побудило ее немедленно поехать в Уиверн, чтобы увидеться с ним по его просьбе. Оставив мальчика на попечение Марджори Тревельян, она отправилась в родовое поместье Фэрфилдов.

Если бы Гарри не знал, что умирает, ни одна сила не заставила бы его рассказать историю, которую он собирался поведать.

Он упрямо настаивал на двух моментах.

Первый: веря, что его брат был женат на Берте Вельдекауст, у него было полное право считать, что его племянник не имеет законных прав на наследство.

Второй: он решил (хотя недавно передумал) никогда не жениться и дать мальчику образование лучше, чем было у него, и в конце концов сделать его наследником Уиверна, выдав за своего незаконнорожденного сына.

Знал ли старшина Арчдейл больше, чем ему сказали, или выяснил что-то позже, этот суровый, бесчувственный человек никогда не говорил. Он изложил только то, что было между ним и Гарри Фэрфилдом. По его словам, ему сказали, что ребенок, который был передан заботам Марджори Тревельян, был незаконнорожденным сыном мастера Гарри.

Накануне того вечера, когда Милдред Таили побывала в доме в Твайфорде, из работного дома в другой части Англии был взят ребенок с признаками чахотки и помещен там как сын Чарльза Фэрфилда и Элис. Напомню, что Гарри хотел завладеть Уиверном. Истинного сына Чарльза и Элис привезли туда, потому что его надо было забрать от матери, но главное, чтобы произвести подмену. Когда же вопреки всем заверениям безродному ребенку на несколько дней стало лучше и замаячила перспектива, что его примут за наследника Уиверна, это встревожило Гарри. Однако ребенок очень быстро начал слабеть, и когда стало понятно, что его смерть неминуема, Гарри перевел дух, убедившись, что ребенок, которого он увез из усадьбы Карвелл, жив и здоров.

То, что доктор Уиллетт довольно часто видел ребенка в Твайфорде, предотвращало подозрения. Я считаю, что это довольно нелогично, потому что доктор видел ребенка (истинного Фэрфилда) едва ли два раза после его рождения и просто воспринял как должное, что выживший ребенок в Твайфорде — незаконнорожденный сын Гарри.

Тем же вечером Элис вернулась невероятно взволнованная. Трудностей больше не возникло, и мальчик при наличии достаточных доказательств был признан несомненным наследником Уиверна. Теперь его звали Уильям Генри Фэрфилд, и отныне он был счастлив, как только может быть счастлив смертный. Его маленькая подруга по играм, красивая маленькая девочка, которую удочерила Элис (она была дочерью умершей дальней кузины), выросла в девушку еще более красивую, чем когда была ребенком. Через несколько месяцев Генри станет совершеннолетним, и они поженятся.

Сейчас они живут в Уиверне. Поместье, которое долго было в руках доверенных лиц, теперь освободилось и даже приносит прибыль. Все обещает счастливое и процветающее правление молодому Фэрфилду.

Милдред Таили, уже очень старая, уютно устроилась в усадьбе Карвелл.

Добрая Дульчибелла еще жива. Она чувствует себя счастливой, но ее немного раздражает то, что ее чересчур лелеют. Во всех других отношениях, с учетом прожитых лет, она такая же, как прежде.

Том Оранж, получив очень приятный куш, дарованный теми, кому он служил и кому так помог, предпочел Австралию Старому Свету.

Лежа на смертном одре в Уиверне, Гарри Фэрфилд с жаром утверждал, что тем парнем с платком на лице, который выстрелил в него, был его хороший знакомый Том Оранж. Том клялся, что он бы подал на Гарри в суд за клевету, будь тот жив. Как бы там ни было, этот эксцентричный гений процветает как владелец большой таверны в Мельбурне, где поют комические и сентиментальные песни, ставят драматические буффонады и подают великолепные почки с пряностями к бренди.

Марджори Тревельян живет в Уиверне, и, я думаю, если бы добрая леди Уиндейл была жива, счастье Элис было бы полным.