Тайна поместья Уиверн

Глава XXX СТАРЫЙ СОЛДАТ СТАНОВИТСЯ ДОБРОДУШНЕЕ И ПУГАЕТ МИССИС ТАНЛИ

Через минуту гостья продолжила:

— Я тебе вот что скажу, старушка Таили, бесполезно болтать, когда не можешь поправиться, а когда желаешь отомстить, болтать тоже бесполезно, но зрение мое пропало, если и вижу, то только тени, и доктора говорят — никакой операции, это небезопасно в моем случае, лечения никакого нет… Ну что же, да будет так. — Она помолчала. — А ведь когда-то мне нравились платья, я хорошо одевалась.

— Прекрасно одевались! — воскликнула Милдред, вспомнив, как восхищалась французскими и лондонскими нарядами, возможно, неуместными в глуши Карвелла.

Женщина улыбнулась, почти рассмеялась от удовлетворенного тщеславия.

— Да, я хорошо одевалась, лучше, чем молодые неряхи и уж тем более дамы в возрасте в вашем болоте. Как же я смеялась над ними! Я ходила в церковь и на скачки, чтобы и себя показать, и на них посмотреть. Ну ничего, еще будут лучшие времена: сквайр в Уиверне не будет жить вечно, он же не Вечный Жид. Сколько ему? Уже почти сто, я думаю. А так как Чарльз, наследник, — мой муж, я заберу тебя туда, если хочешь, или, если тебе здесь нравится больше, подарю уютный домик с садом и клочок земли, дам скромное ежемесячное пособие. Ты мне была верна, Милдред, а я никогда не предаю друзей.

— Я старею, мадам, и глупею, и я никогда не была такой уж сильной, какой меня всегда считали. Но не буду отрицать, воля у меня всегда была сильнее, чем тело. Благослови вас Бог прожить несколько лет спокойно, так, как положено жить христианке, читать Библию, думать о себе… Не то чтобы я сделала что-то, чего мне надо стыдиться, нет, вовсе нет, я честная и воздержанная, слава Богу, семья и соседи могут подтвердить, что меня не в чем упрекнуть, но не буду отрицать, было бы неплохо, если б мои старые кости хоть немного отдохнули, — произнесла длинный монолог Милдред.

— Ха, милая, это верно, твои старые кости должны отдохнуть, — покивала женщина.

— Однажды они отдохнут на старом кладбище Карвелла, но не раньше, я думаю, — вздохнула миссис Таили.

— Глупость, какая глупость! До последнего путешествия у тебя еще много лет в запасе, ты еще увидишь меня в роли миссис Вэрвилд из Уиверна, и для тебя это будут лучшие дни.

Старый Солдат, а вы уже, наверное, поняли, что это она и есть, или Голландка, как ее называли в этом уединенном уголке, вяло зевнула.

— Ну, мадам, если вы устали, то и я тоже, — сказала миссис Таили немного язвительно. — А что касается спокойствия в земном мире, то я выбросила эту чушь из головы много лет назад. Я видела мало добра и еще меньше искала его. Чего ж искать, если все равно не найдешь. А что касается крыши над головой, да клочка земли, о котором вы говорили, да еще и содержания за просто так — я не верю, что кому-то может так повезти.

— Послушай меня, Милдред, — голос женщины стал чуть громче. — Ты не веришь, потому что я не поклялась? Запомни раз и навсегда: тот день, когда я стану хозяйкой Уиверна, будет счастливым и для тебя. Да, я бываю резкой и суровой, но я никогда не забываю тех, кто помогает мне. Ты можешь оказать мне услугу завтра или послезавтра, и помни, если ты будешь рядом со мной, то и я буду рядом с тобой. Только попроси, и ты это получишь, — проси что угодно.

— Ну, мадам… Что за разговор? Боже, мадам, разве я не знаю мир, что это за место? Мне много чего обещали в свое время, но я все еще здесь — среди горшков и сковородок, по локоть в мыльной воде каждую субботу. Вот что выходит из обещаний, которыми осыпали Милдред Таили.

— Ха! Как ты когда-то говорила, это долгая дорога, у которой нет поворота. Выпьешь стаканчик? — Крепко сжимая бутылку бренди за горлышко, женщина водрузила ее на столик.

— Я не буду бренди, не буду ничего, спасибо, мадам.

— Что? Не будешь бренди? Ах, милочка, какая ерунда!

— Нет, мадам, спасибо, я никогда не пью ничего такого, разве что кружку пива после стирки или что-то подобное, но моя голова никогда не вынесет бренди.

— Раз — и все, ну же, — уговаривала Голландка.

— Нет, спасибо, мадам, ничего такого я пить не буду» с вашего позволения.

— Упрямая как осел! Что тебе стоит выпить глоточек со старым другом после такого долгого отсутствия… Ну же, Милдред, давай, где стакан?

— Вот стакан, мадам, но ни капли для меня, я не буду пить.

— Не со мной, я полагаю? Но если ты хотела это сказать, то никогда не скажешь, и я тебе не верю, — произнесла женщина более раздраженно, чем требовал отказ миссис Таили. Возможно, той ночью у Голландки были особенно веские причины сделать Милдред добродушной и откровенной. А главное — послушной.

— Я не вру, — тихо, но твердо сказала Милдред.

— Вот как? — Женщина подняла брови над незрячими глазами и скривила губы в уродливой усмешке.

Миссис Таили с мрачной проницательностью посмотрела на эту маску, пытаясь вычислить ее значение. Ей было очень неуютно. Голландка пожала плечами, покачала головой и рассмеялась. Каким же отвратительным казалось ее лицо, когда она смеялась! Бедная Милдред не знала, что от нее ждать.

— Но если ты соврала… — протянула Голландка. — Давай так — ты пообещаешь мне больше не врать. Ну же, пожмем руки… Где твоя рука?

Она начала водить рукой по столу ладонью вверх, ее пальцы ощупывали воздух, словно клешни краба.

— Дай… дай… дай мне руку, я говорю!

— Мне это не нравится, — ответила Милдред, и это было правдой.

— Лучше тебе быть дружелюбнее, старуха. Дай мне руку, говорю.

— Ладно, мадам, не хочу препятствовать вашему удовольствию, — Милдред нехотя положила мозолистые пальцы на ладонь Голландки, которая сжала их и не отпускала.

— Ты мне нравишься, Таили, мы иногда ругались, но никакой враждебности, я помню, и я исполню то, что обещала. Я никогда тебя не предам, ты в этом убедишься, если будешь мне другом… Ты же не дура, я надеюсь!

— Мне уже поздно ссориться, мне прилично за шестьдесят, больше, чем вы думаете, и все, чего я хочу, это тишины, мадам.

— О да, тишина, уют… Ты все это получишь, Милдред Таили, если не будешь ссориться с той, кто добр к тебе. Нет, не убирай руку, я тебя не вижу, а это так скучно — говорить только с голосом. Но если я не могу тебя видеть, то могу почувствовать, могу держать тебя, старушка… Держать крепко, пока не узнаю, в каких мы отношениях.

Все это время она поглаживала и мяла руку служанки, как пятьдесят лет назад это мог бы делать деревенский парень в муках важнейшего для него вопроса.

— Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, мадам, кроме того, что кое-какие тарелки уцелели. Но сама Милдред почти разбита, у нее почти нет сил помочь кому-то или навредить, маленькому или большому.

— Да брось. Я хочу, чтобы ты была дружелюбной со мной, вот и все. Больше я ничего не прошу, и это не так уж и много, если подумать. Конечно, я имею в виду не только дружелюбный разговор. Разговор — это просто дань вежливости. Вежливость — это приятно, это как веер для дамы или ее комнатная собачка, но это ничто в нужде и против волка никак не поможет. Ну же, старая Милдред, верная, добрая Милдред, я могу быть в тебе уверена, абсолютно уверена?

— Вы можете быть уверены в моей честной службе, мадам.

— Честной службе! Да, конечно, ни о чем другом я и не думаю. Насколько я помню, тебе, Милдред, нравились красивые ленты на шляпке. У меня есть две почти новых. Я купила их в Лондоне. Лиловые атласные ленты, я знаю, тебе они понравятся. И ты выпьешь сейчас бренди, чтобы порадовать меня.

— Спасибо за ленты, мадам, я не откажусь, но я не буду пить, мадам, спасибо.

— Напрасно, побалуй себя. Плесни-ка немного мне. — Она провела рукой по столу. — Это ведь стакан, да?

— Да, мадам. Сколько вам налить, мадам?

— Полстакана. Вот молодец, скупые полстакана, — Голландка сунула палец внутрь, чтобы измерить количество. — Еще, еще… Вспомни, сколько я сегодня проехала. Ты куришь, Милдред?

— Курю, мадам? О нет, мадам! Тут же не пахнет табаком? — всполошилась Милдред, которая всегда подозревала, что Питер втайне курит в своей комнатке под лестницей.

— Не пахнет, нет, но я иногда выкуриваю щепотку табака — доктор говорит, что мне нужно, — и пользую опиум, когда захочу. Ты можешь выкурить трубочку, если хочешь, и не нужно стесняться. Ну как?

— Да чтобы я… Нет, фрау, благодарю, — Милдред вспомнила, как раньше обращалась к голландке.

— Фрау! — повторила та и разразилась саркастичным пугающим смехом, который оповестил Милдред о нарушении приличий. Но гостья не хотела ссориться. — Какое у тебя воскресное платье, в котором ты ходишь в церковь? — спросила она.

— Платье? Сейчас оно уже старое. У меня была ткань, если вы помните, когда вы были здесь прежде, но само платье еще долго не было готово. Вышло очень элегантное, как говорят. Шоколадного цвета, британский кашемир… Старая миссис Хатлипул, вдова пастора, сделала мне комплимент по поводу платья, и я храню его с бумагой и камфарой в сундуке у кровати. Оно выглядело как новенькое, когда я достала его, чтобы отдать мисс Мэддокс немного ушить. Так она распахнула глаза от удивления, когда узнала, насколько платье старое, ведь с тех пор, как его пошили, прошло уже семь лет.

— Ого! У меня такое чувство, что я помню это шоколадное платье. Ну, этого не может быть, ведь прошло уже двадцать лет, а не семь. Загляни-ка в мой сундук, вот ключ. Ты увидишь там две книги с корешками из зелено-золотистой кожи. Ты умеешь читать? Я хочу сделать тебе подарок.

— Я умею читать, мадам, но я едва нахожу время, чтобы почитать Библию.

— Библия — хорошая книга, но эти лучше, — сказала Голландка, хихикнув. — Но я хочу подарить тебе не книгу. Посмотри… Зелено-золотые, их только две в сундуке. У одной на корешке написаны заглавные «ай» и «ви», но это не буквы, а цифры — это римская четверка, четвертый том. Знаешь, у меня так мало развлечений… Я слушаю сплетни о соседях. Никудышные люди, скажу тебе, — ненавидят друг друга, грызутся, как пауки в банке, мир бы не стал хуже, если б их повесили. И меня они ненавидят, потому что я леди, поэтому я не плачу, когда чей-то ребенок заболевает крупом, и мое сердце не разбивается, когда святой отец попадает в скандальную хронику Вестника». Нашла? Ну прямо у тебя под рукой должны быть.

— Вот эти, мадам? — достала книги Милдред.

— В сундуке всего две книги. На корешке одной стоят «ай» и «аи».

— «Ви», «оу», «эл», «ай», «ви», — произнесла по буквам Милдред и в ужасе прислушалась — ей показалось, что она слышит шаги Чарльза Фэрфилда.

— Да, это она, VOL. IV — том четыре. Эту книгу ты должна прочитать. Я взяла с собой эту и другую и заказала все остальные, в том числе на французском, в библиотеке Хокстона. Молли Джинкс, маленькую вечно голодную служанку, я заставляла читать мне два часа в день. Ей это нравится. Твои-то глаза как?

— В очках я могу прочитать двенадцать или четырнадцать библейских стихов зараз, но не больше.

— Тогда давай надевай очки. Это «Журнал бомонда, придворный и светский вестник». Там много картинок. Полистай.

— Да, мадам, картинки красивые, но что мне на них смотреть?

— Найди красно-коричневое выходное платье из гроденапля на странице двадцать девять. Быстрее. Такое у меня было четыре года назад, оно в хорошем состоянии, но я немного располнела с тех пор, и оно мне не подходит. Прочти и поймешь, как я хочу тебя нарядить.

— «Выходное платье», — прочла Милдред.

— Продолжай.

Склонив голову и нахмурив брови, Голландка поглощенно слушала, как старая Милдред, запинаясь, читает. Зная текст наизусть, слепая модница помогала и исправляла каждое второе слово, декламируя в унисон.

— «Мантилья из гроденапля красно-коричневого цвета, облегающий фигуру корсаж с большой круглой пелериной спереди. Необычайно пышный рукав в верхней части руки, нижняя часть уже. В трех местах рукава перетянуты лентами, заканчиваются широкими манжетами. Пелерина и ленты рукавов атласные, три атласных руло на фартуке в передней части юбки. Шляпка-капор из рисовой соломы, срезана под подбородком с правой стороны, с золотистой лентой и узлом. Темя так же украшено золотистой лентой, веточка сирени лежит перпендикулярно. Полусапожки из черного гроденапля с носами из черной кожи».

Тут они обе перевели дыхание, и Милдред, замолчав, размышляла, насколько больше одежда ее матери была похожа на одежду из этой книги, и какие прекрасные наряды миссис Фэрфилд иногда присылали ей из Уиверна. На секунду на лице миссис Таили мелькнуло чувство женского тщеславия.

— Капора из рисовой соломы с золотистой лентой у меня, конечно, уже нет, как и ботинок из гроденапля, они давно сносились, но все равно звучит преотлично, и я просто не смогла остановить тебя, пока мы не дочитаем до конца. И взгляни еще раз на рисунки, они чудесные. Я напишу, чтобы платье прислали сюда с почтовой каретой. К воскресенью могут привезти. Тебе нравится?

— Боюсь, оно слишком хорошо для меня, — сказала Милдред, против воли мрачно улыбаясь. — Моя бедная матушка роскошно одевалась в свое время, и меня одевала красиво, когда я была крохой. Но с тех пор, как в Карвелл не приезжают леди, усадьба стала скучным местом, где люди выживают, а не думают о красивых нарядах. Тут редко соседи видят друг друга, разве что на воскресных службах. Но я вот что скажу — не то чтобы хозяевам на пользу, да и мне тоже, когда приходится одеваться бедно и неряшливо. Мне не уступают место в церкви те, чьи матери кланялись мне и приходили в усадьбу униженные, когда в Карвелле водились деньги, а я, хоть была молода, помогала им.

— Я пью за твое здоровье, Милдред, и так как ты не поддержишь меня, я выпью одна.

— Спасибо, мадам.

— Ха, да мне это как лекартство. Я устала до смерти, Милдред.

— Нас таких двое, мадам, уставших. Вас отвести в кровать?

— Через минуту. Дай-ка мне свою руку еще раз, милая, ну же, ну же, дай… Ага, вот она, держу. Думаю, ты стала дружелюбнее, да? Но то маленькое расположение, которое я выказала тебе, это ничто по сравнению с тем, что будет, когда я перееду в Уиверн… ничто. — Она сильно сжала грубую руку Милдред. — И ты проявишь участие ко мне, Милдред, когда я того захочу, а я захочу, не сомневайся, и я никогда этого тебе не забуду. Я доверяю тебе, Милдред, ибо я отдаю себя в твою власть. — Она еще сильнее сжала руку служанки. Ее лицо изменилось, и показалось, что она выглядит ужасно испуганной. — Я не виню тебя, Милдред, но это не должно продолжаться… не должно.

Сама Милдред казалась смущенной и даже взволнованной странной речью Голландки. Она скривила рот на одну сторону, нахмурилась и изучающе посмотрела на гостью.

— Есть то, что нельзя исправить, и то, что можно, — сказала она после паузы; — Лучше не вмешиваться или… все пойдет прахом, ибо один Отец Небесный сущий над всем Бог.

— Сущий над всем Бог… — повторила Голландка. — Почему нет? — Она резко встала и вскрикнула: — Держи меня, быстрее!

— Припадок? Да поможет вам Иисус, — охнула миссис Таили, подхватывая ее.

Женщина ничего не ответила, но крепко схватила ее за запястье и плечо и теперь стояла, дрожа и качаясь.

— Фу, лучше немного… — сказала она наконец. — Посади меня в кресло. — Она сделала несколько судорожных вздохов, попросила воды и нюхательной соли и, кажется, успокоилась. Но теперь ею овладела слабость, она тихо и односложно отвечала на испуганные вопросы миссис Таили.

— Теперь я должна поспать, — сказала Голландка сонно, прерываясь на глубокие вздохи. Она казалась такой больной, что Милдред больше, чем прежде, пожалела, что эта особа не осталась в Хокстоне.

— Помоги мне дойти до кровати… поддержи меня… раздень меня, — стонала Голландка, устраиваясь на подушках.

«И что мне теперь с ней делать?» — думала миссис Таили, которая сомневалась, что в таком состоянии гостью можно оставить одну.

Но Голландка успокоила ее.

— Наклонись ко мне, — прошептала она. — Ближе, ближе… Тебе не нужно оставаться со мной дольше… Только… одно… Гардеробная между ее комнатой и моей, я хорошо ее помню… Она закрыта? Не хочу, чтобы она обнаружила меня здесь.

— Да, мадам, закрыта, а двери заклеены обоями и здесь, и в ее комнате. Мы давно это сделали, все равно она никому не нужна.

Голландка вздохнула и прошептала:

— У меня очень болит голова, очень… — простонала она. — Не шуми, дорогая, не передвигай поднос и ничего тут не трогай… Оставь меня одну, и я просплю до одиннадцати утра. Выходи тихо и не шуми, ибо мой сон — это сон птички… сон птички. Меня будит упавшая булавка, шевеление мыши… ох… ох… ох… Это все.

Обрадованная, что ее отпускают на таких легких условиях, миссис Таили поставила корзинку с нюхательной солью и другими мелочами на столик у кровати и пожелала гостье доброй ночи.

Потом на цыпочках вышла из комнаты, закрыла дверь и подождала секунду, чтобы прочистить голову и осознать, что Голландка, которую все ненавидели и боялись, действительно поселилась в усадьбе Карвелл.