Тайна поместья Уиверн

Глава V ТЕРРАСНЫЙ САД

Элис Мэйбелл выросла очень красивой. Красота ее была строгой и немного печальной. С первого же взгляда поражала стройность фигуры, и каждое ее движение было преисполнено грациозности. Чистое овальное лицо; огромные темно-серые глаза, которые можно было бы описать словами Чосера: «глаза прозрачны, как стекло»; очень длинные ресницы; губы ярко-красные; ровные маленькие зубки; а когда она улыбалась, на ее щеках появлялись милые крошечные ямочки.

Прекрасное создание вело в Уиверне одинокую жизнь. Между нею и молодыми сквайрами, Чарльзом и Гарри, лежала пропасть в двадцать лет, и в основном она была предоставлена самой себе.

Иногда она ездила в деревню с Генри Фэрфилдом, и каждое воскресенье сидела на церковной скамье Уиверна, но за исключением подобных случаев горожане почти не видели ее.

«Не похожа ни на отца, ни на мать. И наш викарий, и бедная миссис Мэйбелл были гордыми людьми, а она-то посмелее будет».

Так сказала миссис Форд из трактира «Джордж» в Уиверне, но то, что почтенная женщина назвала гордостью, на самом деле было робостью.

О мисс Мэйбелл в городе ходили очень странные слухи. Говорили, что прекрасная юная леди влюблена в старика Фэрфилда… или, по крайней мере, в его поместье Уиверн.

Когда жизнь течет как ленивая река и ровным счетом ничего не происходит, обывателям только дай поговорить. Деревенский доктор стоял спиной к камину в гостиной, и газета в его левой руке опустилась до колена, когда он обратился к своей жене, романтичной миссис Дайпер, сидящей за чайным столиком:

— Если она любит этого старика, как ходят слухи, то, помяни мое слово, скоро ее ждет сумасшедший дом.

— Что ты имеешь в виду, дорогой? — оживилась его жена, особа тучная и давно уже оставившая молодость позади.

— Я имею в виду, что это вовсе не любовь, а зарождающаяся мания. Затворничество в поместье любую девушку сделало бы странной, и бедняжка Элис сходит с ума — вот что я имею в виду.

— Милостивый государь, — возразила миссис Дайпер, которая была особой начитанной, — иногда романтические отношения принимают очень причудливые формы: Ванесса была влюблена в Дина Свифта[2], и очень молодые люди страстно любили Нинон де Ланкло[3].

— Самая большая чушь, которую я когда-либо слышала! — воскликнула миссис Баттл, ее гостья, насмешливо. — Кто в этом случае говорит о любви или романтических отношениях? Молодая леди считает, что было бы неплохо стать хозяйкой Уиверна. Пройдет не так уж много времени, и она получит свою часть наследства. Все, что от нее требуется, — заставить этого несчастного старика думать, что она влюблена в него, а ей это удастся, я ничуть не сомневаюсь. Все распутницы хитры — добиваясь своего, они обожают прикидываться тихонями.

Да-да, жители Уиверна не переставали обсуждать, по любви или по мотивам более рациональным красавица Элис Мэйбелл страстно желала выйти замуж за своего мрачного благодетеля, который годился ей в дедушки. Идея сама по себе странная, но почему нежные серые глаза девушки всегда украдкой следят за сквайром? И, в конце концов, так уж невероятно безумие амбиций? А женская хитрость? О ней-то уж точно нельзя забывать.

А что же сыновья?

На конном дворе Гарри Фэрфилд вставил ногу в стремя, и Юджин Рук, родственник Томаса Рука, державший стременной ремень за другой конец, ухмыльнулся:

— Как бы оно от вас не ускользнуло…

— Что? — Гарри недовольно посмотрел на слугу, ибо что-то хитрое было в его голосе.

— Ну, я имею в виду поместье…

Молодой сквайр, как его все еще называли в сорок с лишним, легко запрыгнул в седло.

— Что ты мелешь? Почему оно должно ускользнуть?

— А если старику взбредет в голову жениться?

— Жениться? — Гарри рассмеялся. — Да даже если так, мне все равно, но какого дьявола ты упомянул об этом? Поместье никуда не денется. На пергаменте с печатью черным по белому написано, что достанется мне, а что брату. Хмм… И кто за него пойдет, по-твоему?

— Вы последний, кто не слышал об этом, раз спрашиваете. Любой ребенок в городе скажет — мисс Злис Мэйбелл.

— О! Так говорят? Я и правда не слышал…

Молодой сквайр взглянул в серые глаза Юджина, потом задумчиво перевел взгляд на свой ботинок, и, ударив шпорой в бок лошади, ускакал, не сказав ни слова.

— А ему это не понравилось, — самому себе сказал Юджин, наблюдая, как Гарри скачет вниз по дороге. — Не больше, чем мне. Но она всегда наблюдает за сквайром, и тот посматривает на нее. Девка-то способная… А он… Хотя его считают старым, он из тех старых крыс, которые не упустят сыра.

Тут Юджин почувствовал толчок в плечо концом трости, обернулся и увидел Генри Фэрфилда. Лицо его было угрожающим.

— Обернись, черт возьми! Что ты говорил моему сыну?

— Ничего, насколько я помню, — соврал Юджин.

— Ну же, что? — голос звучал сурово.

— Я сказал, что с Черныша лучше снять ногавку[4], вот и все, кажется.

— Ты лжешь: я видел, как ты оглянулся через плечо, когда говорил, а когда он говорил, он заметил меня и быстро отвернулся. Я поймал вас, парочка лживых негодяев, вы говорили обо мне. Ну же, что ты сказал и что сказал он?

— Ни слова о вас.

— Выкладывай давай, или твоя голова запоет сейчас, как церковный колокол.

Сквайр затряс тростью, сопроводив это действо взглядом, который Юджин, как и все слуги в имении, слишком хорошо знал.

— Ни слова о вас от начала и до конца, — стоял он на своем. Человек этот с легкостью клялся и божился, ибо жестокие хозяева делают лжецов из своих слуг, а подобострастия слугам не занимать.

— Я тебе не верю, — сказал наконец сквайр, сбавив тон. — Ты лжец, Юджин, подлый лжец, однажды ты задохнешься от лжи… И ты… ты глупец!

Он стоял, уткнув конец трости в землю, глядя сверху вниз на низкорослого Юджина Рука с мрачным выражением лица, на котором все же читалось сомнение.

После нескольких секунд молчания он спросил:

— Где мисс Элис?

— Гуляет, сэр.

— Где, я спрашиваю?

— Она пошла к террасному саду, — ответил Юджин.

К террасному саду направился и сквайр нетвердым шагом; за ним следовал огромный мастифф. В тени высоких деревьев, одна сторона которых была освещена желтым светом заката, а другая из-за теней казалась светло-серой, приятно пели маленькие птички. Сад был красивым, но печальным из-за запущенного состояния. Стены, окружающие его, тут и там окутывала пышная мантия плюща; внутри росли тисы и чудесные мирты; лавры не обрезали пятьдесят лет, и из кустов они превратились в унылого вида деревья. И повсюду росла высокая трава.

Сквайр вошел в сад, поднявшись по пяти стертым ступеням между двумя каменными урнами, и вскоре увидел Элис. Девушка сидела в тени огромного дерева на грубой лавке; напротив лавки была другая, между ними едва угадывалась тропинка, которая когда-то была гравийной дорожкой.

Ступая по толстому ковру из травы и сорняков, он медленно направился к ней. На коленях у девушки лежала книга, но она не читала ее — казалось, она погрузилась в воспоминания.

— Ну, девочка, что привело тебя сюда? Ты будешь чихать и кашлять — выбрала слишком влажный и темный уголок, — сказал сквайр, усаживаясь на скамью напротив.

Элис вздрогнула от звука его голоса, а когда посмотрела ему в лицо, он увидел, что она плачет.

Сквайр ничего не сказал, но какое-то время неловко рыхлил сорняки и траву у ног концом трости, тихо насвистывая что-то себе под нос.

Наконец он добрым тоном произнес:

— Ты больше не ребенок, ты выросла и расцвела. Ты красивая молодая женщина, Элис. Никто с тобой не сравнится, ты первая из всех девиц, что бывают в церкви Уиверна… Ты первая, и ты это знаешь. Разве нет? Ну же, скажи, девочка, разве ты не знаешь, что никто не сравнится с тобой?

— Спасибо, сэр. Очень мило с вашей стороны так говорить — вы всегда очень добры, — сказала Элис, глядя ему в лицо. В ее полных слез глазах сквозило любопытство — что же произойдет дальше?

— Тебе ведь нравится Уиверн, девочка? Дом, конечно, старый, но он такой уютный, верно? Настоящий английский дом — никаких тонких кирпичных стен, никаких псевдогреческих колонн или дрянного гипса, как в просторном доме лорда Райброука. Его дом все считают красивым, но они так не думают — просто так говорят, лгут, чтобы польстить пэру, будь они прокляты. Молодежь ездит в Лондон и научается там быть подхалимами; такого не было, когда я был мальчиком. Я тебе вот что скажу — старый добрый джентльмен, который держит дом и гончих в глуши, стоит больше, чем полдюжины изысканных лондонских денди. А ты, Элис, красивее и намного лучше, чем эти расфуфыренные леди, которые слишком деликатны, чтобы есть сочную говядину или баранину или назвать капусту капустой. Как мне говорили, они закатывают глаза с перепуганным видом, если кто-то скажет им надеть деревянные башмаки и выйти, как моя матушка, чтобы проверить домашнюю птицу. Но ты что-то говорила… я забыл?

— Нет, сэр… я не помню… Я что-то говорила? Я… я не припоминаю, — Элис нечего было добавить к словам сквайра.

— Ты так любишь Уиверн, деточка… — продолжил он с какой-то грубой нежностью. — Ну, ты права, поместье было для тебя неплохим домом, и тебе будет жалко оставить его. Да… ты права, больше такого места нет нигде. Ты любишь Уиверн, и ты не должна покидать его, Элис.

Девушка пристально посмотрела на него: она была напугана и взволнованна. Побледнела даже, но сквайр не заметил этого и продолжил:

— Если ты не самая большая дурочка в графстве… Ты будешь скучать по Уиверну, по окрестным лесам, по этим холмам и лощинам и, может быть, немного по мне, старику… Не такому старому, как говорят, и не всегда старый конь борозду портит, — сказав это, он расправил плечи. — Мне наплевать на сыновей — как и им на меня, — вот в чем дело. Они никогда не были для меня утешением. Они будут чертовски рады, когда меня вынесут вперед ногами.

— Ох, сэр, вы не можете думать…

— Придержи свой маленький глупый язычок: я мудрее тебя. Если бы не ты, дитя, я бы не видел смысла жизни. Ты-то не хочешь, чтобы я подох, как хотят эти два щенка. Придержи язык, девочка. Я вижу, что напугал тебя, но я пока не собираюсь умирать. Не печалься и дай мне руку. — Он взял ее руку и крепко сжал в своих сухих ладонях. — Ты плакала, глупышка. Кто сказал, что я разваливаюсь? Чертова ложь! Этих сплетников следует послать куда подальше. Мне еще двенадцать лет жизни отпущено. Может быть, четырнадцать, если я проживу столько же, сколько мой отец. Он не спешил, и я не буду спешить. Не глупи, говорю тебе, здесь никто не собирается умирать, я это точно знаю. В твоих венах течет нежная кровь, ты добрая девушка, и я позабочусь о тебе… Помни, позабочусь, и я еще поговорю с тобой.

Закончив свою бессвязную тираду, он пожал ей руку на прощание, встал, и, снова сгорбившись, пошел к выходу из сада.

Генри Фэрфилд нечасто был таким говорливым, и все сказанное им казалось Элис Мэйбелл загадкой. Вряд ли он думает о женитьбе, но, возможно, он хочет оставить ей дом и средства к существованию?