Тайна поместья Уиверн

Глава XXXIV СПЯЩИЕ В СТАРОМ ДОМЕ

Во сне бледное испуганное лицо медленно приблизилось к нему и, отшатнувшись, вскрикнуло. Крик ужасным образом продолжался, пока лицо удалялось. Ему показалось, что он узнал кого-то — живого или мертвого, он не мог сказать, — в этом странном лице, похожем на мраморную греческую маску.

Крик еще звенел в его ушах, когда он проснулся. Как это бывает с переутомленными людьми, на которых наконец спускается сон, Чарльз был во сумеречном состоянии до того, как его чувства и мысли пробудились. Он снова и снова слышал пронзительный крик. Ему показалось, что он узнал голос жены. Испуганный, он выбежал из комнаты и помчался вверх по лестнице к ее двери. Он услышал поступь шагов в комнате и еще один долгий испуганный крик. Или это ему приснилось?

Пока еще не рассвело, если не считать этих криков — во сне ли наяву? — было удивительно тихо. Луна и звезды будто сотворили эту ночь для светлых мыслей и бодрствования влюбленных. Не выл ночной ветер, не шелестел густой плющ. Окна не пропускали никаких звуков, кроме мягких ударов серого мотылька о стекло. Было слышно, как лист отрывается от ветки и падает на землю.

Но в этой тишине таилась опасность. В то время как маленькие птички, спрятав головки под крыло, гнездились в своих убежищах, коварная сова бесшумно летала, разрезая воздух, словно призрак. Тощий кот крался тихо, как тень, пока его зеленые глаза не оказывались рядом с добычей. Природа с ее нежностью и жестокостью, с ее величием и подлостью напоминает микрокосм или, если хотите, человеческое сердце, в котором вмещается множество противоречий, в котором подлое борется с геройским, а дьявольское с ангельским.

В эту тихую ночь на душе Элис было тяжело. Кто может объяснить те внезапные, но ужасные изменения в духовном видении, которое является тонким посредником между нами и реальностью, что окружает нас? Как получается, что знакомые предметы, сохраняя свои черты, теряют розовый блеск и золотые краски, выцветая до удручающего серого и зеленого?

— Дульчибелла, как ты думаешь, он едет? Ох! Дульчибелла, как ты думаешь, он приедет сегодня? — призвав к себе няню, без конца спрашивала Элис.

— Возможно, дорогая. Почему нет? Ложитесь, дитя мое, не сидите в кровати. Вы никогда не уснете, если будете прислушиваться и высматривать. Чем дольше вы это делаете, тем больше беспокойство: так сон не придет. Я знаю о чем говорю: много долгих часов я лежала без сна, прислушиваясь и ожидая, когда мой бедный Крейн приедет на повозке с рынка. У него были свои слабости — а у кого их нет? — но мой Крейн был честным человеком и добрым, он бы и мухи не обидел, и никогда дурное слово не слетало с его губ, кроме, может, одного или двух случайных, да и то он говорил их, когда был пьян, а кто, мисс, не бывает иногда пьян? Но он был добрым, красивым мужчиной, и как же печально было мое сердце, когда его не стало, — Дульчибелла промокнула глаза. — Двадцать семь лет было в прошлый день святого Стефана, как я схоронила его на кладбище Уиверна. Я пыталась вести небольшое дело, но у меня никак не получалось, и, когда Богу было угодно забрать мою маленькую девочку шесть лет спустя, я все бросила и ушла жить в дом священника. Но, как я говорила, мисс, много часов я не спала и высматривала моего бедного Крейна на пути домой. Иногда он останавливался по дороге с несколькими друзьями в «Коте и скрипке» — это единственное, что мне не нравилось в моем бедном Крейне. Вот так я стала служить у вашей доброй матушки, мисс, и у вашего отца, доброго викария Уиверна… С тех пор таких, как он, не было и нет, ни одного.

— Ты хорошо помнишь мою маму?

— Словно это было вчера, мисс, — сказала старая Дульчибелла, которая часто отвечала на этот вопрос. — Словно вчера… Очень красивая была. Она всегда выглядела так приятно… На лице улыбка, словно свет солнышка входил в комнату.

— Странно, Дульчибелла, что не осталось портрета.

— Портрета не было, нет, мисс. Ну, понимаете, милая, портреты, я слышала, стоят дорого, а ваши родители только начинали, как вы знаете, и множество мелких расходов… А должность приходского священника — скудный источник заработка, и тут приходится как-то справляться… Но, несмотря ни на что, они были добры к бедным и давали больше любого богача, никогда не отказывали никому. Они любили всех, жили друг для друга, и никогда ни одного плохого слова я в их доме не слышала. То, что нравилось одному, любил второй, и все в свете благословения Божьего. Такой пары я больше не видела никогда. Они души не чаяли друг в друге, и любили всех, и вдвоем были, как один ангел.

— У леди Уиндейл остался портрет моей бедной мамочки, очень маленький, он называется миниатюра. Как же он прекрасен! Там ей не больше семнадцати. Леди Уиндейл, как ты знаешь, намного старше мамочки.

— Да, так и есть, лет на десять или больше, — кивнула Дульчибелла.

— Она очень любит этот портрет — слишком любит, чтобы отдать мне его сейчас, но тетушка говорит, что оставит его мне по завещанию. Ох, Дульчибелла, мне так одиноко.

— Одиноко? Но почему, дорогая? Ваш муж — очень красивый джентльмен, и он будущий сквайр Уиверна. Только подумайте — сквайр Уиверна! — это ж выше, чем быть депутатом парламента, ну я так думаю. И он добрый, никогда ни одного грубого слова или косого взгляда, всегда спокоен. Ну же, мисс, вы не должны так говорить! Подумайте о ребеночке, что на подходе. Вы забудете себя от радости, когда увидите его личико, и мне не терпится показать вам его, приняв роды.

— Ты такая добрая, Дульчибелла, — Элис улыбнулась, но ее глаза наполнились слезами. — Но… моя бедная мамочка умерла, когда родилась я, и, ох, Дульчибелла, ты думаешь, я увижу личико маленького создания? Ох! Разве не будет печально, если нет?

— Не говорите ерунды, дорогая, это грешно, учитывая все то, что дал вам Господь: уютный дом, достаточно еды, верных друзей, хорошего красивого мужа, который добр к вам, и благословенного ребеночка, появление которого сделает каждую минуту всех в этом доме приятной. Грешно так беспокоиться или бояться… Ну, все боятся, если позволяют себе, и ни с кем не случается ничего плохого. Это грешно, говорю вам, потому что вы отлично знаете, что вы в руках доброго Бога, который заботился о ваг до сегодняшнего дня и впредь будет заботиться. Бог пришел на помощь, когда вы были не больше моего предплечья, и глупая Дульчибелла не знала, что делать. А ваша тетушка, которая сначала была бедна, как и ваша дорогая мамочка, вернулась домой богатой с другого конца земли, и она души в вас не чает, у вас со всех сторон появились добрые друзья, и старый сквайр, и его сын Гарри — хотя он бывает злюкой, он тоже ваш добрый друг, чтобы ни было между ним и мастером Чарльзом. Горячая кровь не худшая кровь, лучше уж ударить сгоряча и потом пожать руки, чем улыбаться неискренне. Говорю вам, все Фэрфилды не худшие люди, хотя раздражительны, а иногда жестоки и прямолинейны. Сама я никогда не забуду тот день, когда Генри Фэрфилд дал кров той, у кого не было своего крова и впереди маячил работный дом. Да благослови его Бог за это, говорю я, потому что он выступил ангелом.

— Я тоже так думаю, Бог свидетель, я тоже так думаю! — воскликнула Элис. — И я надеюсь, что все уладится — уверена, что все уладится. Ох, Дульчибелла, я стала причиной стольких горестей!

Она осеклась, слезы застили ей глаза, но она сдержала их.

— Вы всегда так говорите. Хотела бы я знать, что бы с ними, с Фэрфилдами, было без вас. Каждый мужчина, женившись, взваливает на себя заботы, кто больше, кто меньше, — такова воля Божья. А если не женится, то он не думает о Боге, и его земной путь будет короток и горек. То, что Господь определяет нам, мы должны сносить с терпеливым сердцем, если не можем с радостным, ибо с Его благословением все закончится хорошо.

— Аминь, — сказала Элис с веселой улыбкой, но груз по-прежнему лежал у нее на сердце. — Я надеюсь на это, моя добрая Дульчибелла. Что бы я делала без тебя? Подожди! Тихо! Снаружи шум? Нет… Мне показалось, что я слышу цокот копыт, но я ошиблась. Уже слишком поздно: он не приедет сегодня. Как ты думаешь, Дульчибелла, он может приехать сегодня?

— Ну нет, моя дорогая: уже слишком поздно, об этом можно даже не думать. Вы не уснете, если будете прислушиваться ко всем звукам. Я знаю эти тревоги, и множество раз я лежала без сна, сначала на одном боку, потом на другом, прислушивалась, пока не начинала считать биение пульса в голове, и с каждым часом просыпалась все чаще, и все чаще чувствовала себя дурой, и никогда мой Крейн не появлялся раньше, сколько бы я ни ждала. И помните, что я часто повторяла вам, когда вы были крошкой, в старости вы поймете, что это правда: горшок, за которым наблюдают, не скоро вскипает.

Элис тихо рассмеялась:

— Наверное, ты права, Дульчибелла. Нет, он не приедет сегодня. Но, может быть, завтра? Как ты думаешь: может быть, завтра?

— Очень может быть, возможно, что и завтра… при свете дня, к завтраку — почему нет? — ответила та.

— Ну, я правда думаю, что он может приехать завтра: он сказал, возможно, сегодня, но я знаю, я уверена, он понимает, как бедная жена ждет его, как скучает по нему. Как ты и советуешь, я выброшу эту мысль из головы: ему нужно подумать о стольких вещах, и он сказал лишь «возможно». Ты думаешь, что утром… Но я не позволю себе так думать, это было бы слишком хорошо. Однако осталось недолго, уверена, и… я больше не буду тебя мучить, дорогая Дульчибелла. Я была очень эгоистична. Поэтому доброй ночи.

Они поцеловались, как всегда делали с малых лет Элис, прежде чем отправиться спать.

— Спокойной ночи, и никаких тревог, да благословит вас Бог, моя дорогая мисс. Вы должны поспать или утром будете бледной и измученной, и он не узнает вас, когда приедет.

Они еще раз обнялись и поцеловались. Дульчибелла оставила свечу гореть на столе, как пожелала ее подопечная — Элис нервничала, когда оставалась одна в темноте, закрыла полог кровати, в последний раз пожелала молодой женщине доброй ночи, благословила и закрыла за собой дверь.

Существует ли полное доверие? Даже верной Дуль-чибелле Элис не могла рассказать всего. Когда она улыбалась на прощание преданной душе, ее сердце готово было разорваться. Она хотела поплакать в одиночестве и теперь могла это сделать.

И плакала, как это делают дети, пока не уснула.

Час спустя в старой усадьбе было тихо, как на соседнем кладбище Карвелла. И я полагаю, не было другого такого дома в приходе или графстве, жильцы которого находились бы в столь странном положении.

Внизу в кресле сидел Чарльз Фэрфилд, только что написавший письма; его мучительный сон напоминал ступор паралича.

Его молодая жена, чьи ресницы еще не высохли от слез, уснула, печально заблуждаясь касательно отсутствия любимого. Но, возможно, знай Элис, что он здесь, ей не стало бы лучше.

В своей комнатке внизу наконец уснула испуганная Лилли Доггер, голова девочки все еще была накрыта одеялом, куда она спрятала ее в панике, страшась возвращения высокой незнакомки: мочка уха все еще горела от сильного, как тиски, щипка.

Под наклонной крышей лестницы, сняв только пальто, храпел честный Питер, вытянувшись на спине и сунув одну огромную мозолистую руку под круглую голову, а вторую вытянув вдоль тела: сон его не стал менее крепким из-за кружки пива и прогулки по выгону Крессли.

На секунду посмотрим на спящую Дульчибеллу. Чистая совесть, хорошее пищеварение и вполне себе спокойное место в этом беспокойном мире благоприятствуют крепкому сну — она спала совершенно безмятежно, надев ночной чепчик с многочисленными оборками на голову с жидкими волосами. Ее толстая замусоленная Библия, из которой она читала по полдюжине стихов каждый вечер, лежала на столике у медного подсвечника, очки Дульчибеллы покоились на обложке.

Милдред Таили, худая и угловатая, спала одетой: старое платье из коричневой шерсти, чепец, широкие выцветшие ленты которого обвязывали перегруженную свалившимися заботами голову, штопаные черные шерстяные чулки на усталых ногах, — она была готова в любой момент подпрыгнуть, сунуть ноги в бесформенные туфли и вновь приступить к работе.

В уединенной комнате высокая дама не первой молодости лежала на кровати в белой шерстяной ночной сорочке, не шевелясь.

После того как Милдред Таили легла под одеяло, вернемся к ней, она забеспокоилась об этой персоне, вспомнив ее активность в прежние времена, и испугалась, что гостья не спит. Его опасение было столь сильным, что она не могла сомкнуть глаз, хотя сильно устала. Подозрение, что ужасная женщина идет босая, на ощупь по дому, заставляло ее сердце биться чаще и чаще.

Настал момент, когда она больше не могла это выносить, поэтому села, зажгла свечу от спички и в одних чулках тихо пошла по коридору — как раз в тот момент, когда Чарльз Фэрфилд писал письма. Он узнал ее шаг, к которому привыкло его ухо, но не озаботился спросить, в чем дело.

Тихо, тихо, тихо Милдред Таили оказалась у двери непрошеной гостьи и прислушалась. Вы бы никогда не подумали, что непробиваемая Милдред способна на нервную дрожь, но она ужасно боялась эту страшную женщину, перед чьей злобностью меркнул ее собственный характер. Она прислушивалась, но не слышала никаких доказательств присутствия Голландки в комнате. Она вообще там или бродит по дому с бог знает какими злыми намерениями? Не выдержав, Милдред ногтем поскреблась в дверь.

Ответа не было.

Женщина лежала на боку, повернув бледное лицо к двери. Слепые глаза двигались в глазницах, на губах внимательная улыбка, шея повернута набок, чтобы ухо было в направлении двери. Она бодрствовала, можете не сомневаться.

Милдред нерешительно посмотрела на закрытую дверь. Совершенно нормально, думала она, если она навестит гостью, чтобы проверить ее состояние. Почему бы ей не открыть дверь и не войти? Милдред все больше и больше нервничала. Что, если эта безумная злодейка ждет у двери, готовая схватить ее за горло, когда она откроет дверь, и задушит прямо на полу? Когда из комнаты раздалось усталое тоненькое: «Ого-го!», она отпрыгнула назад и на секунду застыла от ужаса.

Миссис Таили приняла все меры предосторожности, когда тихо уходила. Коридор, который заканчивался комнатой Голландки, с другой стороны запирался на ключ. Повернув ключ в замке, Милдред почувствовала, что она успешно заточила злого духа. Успокоенная, она вернулась в свою постель и вскоре задремала.