Тайна поместья Уиверн

Глава XX ГАРРИ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ В УСАДЬБЕ

Было около четырех пополудни; Чарльз курил сигару — несмотря на решимость покончить с этой пагубной и разорительной привычкой, его портсигар все же неизменно пополнялся, — когда Гарри Фэрфилд въехал во двор, оставив за собой клубы пыли. Он остановился у открытой двери конюшни.

— Рад тебя видеть, Гарри. Представь, я только что думал о тебе, и вот ты появился собственной персоной.

Улыбаясь, Чарльз подошел к брату; взгляд у него был вопросительный. Гарри спешился, пожал протянутую руку и тут же стал осматривать лошадь.

— На последней миле она сбавила ход. Что-то с правой ногой… Это не из-за чистки, она не хромает, но как-то осторожничает. — Он провел лошадь по кругу. — Ты не заметил?

— Нет, — сказал Чарльз, — я ничего не вижу, но я профан, ты же знаешь… Нет, ничего.

Гарри кивнул и отвел лошадь в конюшню.

— Я получил твою записку, — сказал он, когда вышел. — Как ты, как Элли?

— Хорошо, у нас все хорошо. Ты из Уиверна? — спросил Чарльз.

— Да.

— Старик как обычно, полагаю?

— Как обычно, и он, замечу, не становится моложе.

Чарльз кивнул и продолжил за брата:

— А еще он чертовски раздражительный. Бывает, он не терпит рядом с собой никого, даже верного Томаса Дрейка. Чрезвычайно, чрезвычайно злобен!

Гарри рассмеялся:

— Говорят, он любил Элли. Да-да, так и говорят, честное слово. Старая крыса не будет есть сыр, но только вынь кусочек изо рта, и она взбесится, сам знаешь.

— Кто так говорит? — спросил Чарльз, покраснев.

— Слуги… да… и люди в городе тоже. Я думаю, если это дойдет до старика, жди подбитых глаз и расквашенных носов, это точно.

— Ну, не преувеличивай, — усмехнулся Чарльз. — И, пожалуйста, будь другом, не рассказывай бедной Элис, какую чепуху несут про нее в городе, это только расстроит ее.

— Хорошо, не буду. Где Питер? — огляделся Гарри. — Не думаю, что это ее расстроит, скорее, наоборот: в Англии нет ни одной девушки, которая не была бы польщена, влюбись в нее Старина Парр[7]. Господи, да я не знаю ни одной девушки в радиусе двенадцати миль от Уиверна, которая бы не кокетничала с нашим стариком. Но где же Питер? Лошадь нужно покормить.

Они крикнули слугу, тот получил от мастера Гарри несколько указаний, и Чарльз повел брата в дом.

— Я всегда рад видеть тебя, Гарри, но не буду скрывать — каждый твой приезд раздувает во мне тревогу, — тихо сказал Чарльз, когда они шли по коридору к столовой, недавно приведенной в порядок.

— Кое-что я тебе расскажу, но ничего особенного, братец. Только сначала накорми меня, я голоден как волк. И кружечка пива не будет лишней. Здешний воздух вызывает зверский аппетит, и ты, наверное, много ешь. Радуйся, что тебе за воздух не надо платить.

Гарри рассмеялся над своей шуткой и спросил, оглядываясь:

— А где же Элли?

— Она не могла далеко уйти. Вероятно, сейчас подойдет.

Но вместо Элис в комнату по звонку в колокольчик вошла Дульчибелла.

— А, Дульчибелла. Моя жена наверху? — спросил Чарльз.

— Кажется, она вышла в сад, сэр. Взяла садовые перчатки, лопатку и маленькое ведерко. Вы что-то хотели, сэр?

— Нет, ничего, спасибо. Милдред в кухне?

Он сам пошел в кухню и распорядился:

— Мастер Гарри голоден. Собери ему что-нибудь поесть, а пока принеси пива. И прошу тебя, сделай все побыстрее.

— Элис ушла прополоть свои цветы, а Милдред сейчас принесет тебе пива и покормит, — сказал Чарльз, вернувшись к брату. — А пока мы с тобой одни, давай поговорим.

— Ха-ха, братец, ты готов стрелять большой дубовой палкой, как говорят ирландцы, Конечно, поговорим, но я бы предпочел поесть скачала. О, вот и пиво… Спасибо, цыпочка. Где ты откопал эту страшную девчушку? — спросил Гарри, когда Лилли Доггер удалилась. — Ставлю пятьдесят фунтов, что это Элли ее выбрала.

Отсмеявшись, он налил себе пива в стакан, выпил, потом выпил второй стакан, а третий стакан наполнил и поставил рядом с собой, чтобы он был под рукой во время разговора.

— Помнится, в кухне были медные кубки… Интересно, что с ними стало… Медная посуда — на всю жизнь: нет ничего лучше для пива или портера. У тебя есть портер?

— Нет, Гарри. Не томи, расскажи мне новости. Ничего приятного, понимаю, но в любом случае я бы предпочел узнать сразу, чем гадать на кофейной гуще.

— Э, братец, тебе надо было кого-то другого привлечь к этому делу, потому что ты начнешь меня ненавидеть, если я неизменно буду приносить плохие вести. Увы, порадовать тебя ничем не могу: зверь становится неуправляемым.

В комнату снова вошла Лилли с подносом.

— Ну наконец-то хоть что-то для голодного человека! — воскликнул Гарри. — Спасибо, малышка, да благословит тебя Господь за то, что накормила голодного. Как мне отблагодарить тебя, дорогая? Может, увезти в… ха-ха-ха… туда, где нет парней. Но, боюсь, ты слишком проницательна, чтобы какой-нибудь парень тебя обманул, с твоими-то лукавыми глазками. Посмотри, как она покраснела, Чарли!

Перепуганная помощница поставил поднос на стол и быстро удалилась.

— Какие у нее дьявольски красивые глазки, а зубки, зубки… как у хорька. Я и половины не рассмотрел…

Жаль, что она не повыше, да еще эти квадратные плечи… Зато волосы… У нее прекрасные волосы, браг.

Гарри воткнул вилку в кусочек бекона, пока говорил, и теперь жадно жевал.

— Но что же произошло? Ты начал рассказывать о… — О Старом Солдате? — перебил его Гарри. — Ну, если тебя не коробит, что я буду говорить с набитым ртом… Послушай, дай поесть, а?

— Не томи, прошу тебя, — взмолился Чарльз.

— Боюсь, — сказал Гарри с набитым ртом, — она причинит нам немало беспокойства.

— Вот как… — нахмурился Чарльз.

— Будь я проклят, но я думаю, что кто-то толкает ее на злодеяние.

— Что ты имеешь в виду? Какое злодеяние?

— Я думаю, она волнуется о тебе. Она задавала много вопросов.

— Да… и?

— И я не удивлюсь, если кто-то рассказал ей — не я, не я, — замахал Гарри вилкой, — что-то вроде правды… Ха-ха-ха! Боже, я наговорил ей столько лжи, что сам запутался.

— Ты хочешь сказать, она ругала меня… или что? — обеспокоенно допытывался Чарльз.

— Тебе так важно знать, что говорит о тебе Старый Солдат? Отнюдь не поэтичные слова, можешь быть уверен. Но это не имеет значения, это только пустые слова. Она постоянно всем недовольна, и я не обращаю внимания на ее трескотню. Представь только, она хочет делать упражнения для правильной осанки и требует известного доктора… забыл его имя… ха-ха-ха! Говорит, что ты почти ничего ей не позволяешь, голодом моришь, и она этого не потерпит впредь. Грозит, что тебе придется раскошелиться, братец.

Гарри снова рассмеялся, словно это была смешная шутка.

— О нет, только не это! Она всегда получала больше, чем мы договаривались. Я был слишком щедр… и был дураком.

Чарльз произнес это спокойно, но с горечью, и на несколько минут братья замолчали. Гарри смотрел в тарелку, стук ножа и вилки, хруст бекона под его крепкими зубами были единственными звуками в комнате.

— Если это все, то тут нет ничего нового. Я слышу это вот уже десять лет. Она неблагодарна, коварна и жестока. Сожалеть уже бессмысленно, но, клянусь, эту женщину я увидел в несчастливый для себя час…

Чарли лихорадочно постукивал по столу кончиками пальцев. А Гарри… Что же Гарри? Попытка стереть с лица сомнительное выражение или неуместную улыбку — это, прямо скажем, попытка жулика выглядеть добродушным простаком. Грех лицемерия не внесен в список общеизвестных грехов. Самые изворотливые лицемеры, которые обманывают нас каждый день и каждый час, прикрываются Богом и благими намерениями. Но тех, кто открыто признает себя мытарями и грешниками, чьи пути общеизвестно суетны, никогда не волновала религия.

Гарри Фэрфилд закончил обед, положил приборы на тарелку, откинулся на стуле и, приоткрыв рот, изобразил глубокое раздумье. Однако никакие усилия не в силах скрыть даже самую маленькую искорку хитрости, и нет ничего более отталкивающего, чем маска радения о ближнем, когда хитрец занят исключительно собой.

Два брата сидели, внешне выражая сочувствие друг другу, но с очень разнящимися мыслями. Чарльз, человек совсем не подозрительный, восхищающийся энергией брата, не сомневающийся в его преданности, прощающий слабости, — и Гарри, о котором уже достаточно сказано.

Не знаю, насколько Чарльз заботил Гарри. Фэрфилды вовсе не были дружной семьей, и ее члены, преследуя свои цели, иногда сталкивались сильнее и жестче, чем подобает.