Тайна поместья Уиверн

Глава XXIV ПИСЬМО

Когда через несколько минут Чарльз Фэрфилд вошел в столовую, она выглядела довольно уютно. Солнце прорвало пелену облаков на западе, и тусклый красный свет ложился дрожащими листьями на темные панели обшивки.

В прощальном великолепии дня было слышно, как каркающие вороны возвращаются в лес, чтобы устроиться на ночлег, маленькие птички красиво посвистывали в чистом воздухе, а болтливые воробьи в плюще торопливо сплетничали, прежде чем спрятаться в укромных уголках и спрятать свои головки под коричневые крылья.

Чарльз смотрел в окно на раскрашенное закатом небо и думал: «Такой человек, как я, переживший дни безрассудств, научившийся ценить красивые вещи, любящий сигары, прогулки вдоль ручья, книги, всегда готовый пропустить стаканчик вина за дружеской беседой, у которого есть такое прелестное создание, как Элис, может быть чертовски счастлив в этом уединенном тихом уголке. Если бы только с души убрать груз…»

Он вздохнул, какая-то часть этого груза на время сдвинулась, и, когда красавица Элис вошла в открытую дверь, он нежно обнял ее.

— Сегодняшний вечер особенный, Элис. Почему-то я чувствую, что все у нас будет хорошо. Когда мелкие проблемы и неурядицы уладятся, я, наверное, буду самым счастливым из всех Фэрфилдов. И ты, моя дорогая, — свет этого счастья. Ты моя корона и моя жизнь, прекрасная Элис. Ты моя радость и слава. И ты даже наполовину не угадываешь, как я люблю тебя и как горжусь тобой.

— О, Чарли, Чарли, чудесно. О, мой Ри! Я очень, очень счастлива.

Она прильнула к нему, и он прижал ее к своему сердцу.

Это была настоящая любовь, потому что в праздной натуре Чарльза Фэрфилда гнездилось добро. Тот сложный период в развитии души между беззаботным состоянием детства и более поздним временем, когда опыт печалит и призывает с сожалением обращать наши взгляды назад, давно прошел для него. Пора, когда девушки «выходят в свет» и смотрят на мир, а мужчины, как говорится в старомодной фразе, «прожигают молодость», — это восхитительная пора самолюбия, греха и глупости, когда только милость Божья сохраняет в нас живыми скрытые жемчужины добра, — прошла для него, не убив, как это иногда бывает, нежности и прочих слагаемых безупречного воспитания. В Чарльзе Фэрфилде не были до конца растоптаны живые привязанности, которые сейчас распускались в нем заново: неубитая простота и чистота, пусть не райская, не детская, но достойная джентльмена. Он был мужчиной, который не потерял себя, мужчиной, способным на счастье, способным на возрождение.

Я не знаю, что в точности вызвало в этот день кипение надежды. Возможно — стечение душевных подвижек, мелких и незаметных, но способных вызвать ту дрожь и то свечение, которое удивляет нас подобно яростным примерам вулканической химии.

Но добавлю немного яда. Печально наблюдать зарождающиеся возможности великого счастья, почти обеспеченного, но по причине непреклонного каприза обстоятельств, увы, недостижимого.

Не прошло и нескольких минут после ухода жены в спальню, тьма и холод, которые предвещали возвращение забот, охватили нашего героя, когда он сидел, переворачивая страницы книги.

Чарльз встал и начал недовольно ходить по комнате. Остановился у маленького книжного стеллажа между окнами и безотчетно поправил томики, потом поиграл с цветами, которые Элис поставила в высокую вазу, одну из реликвий Карвелла, и так далее, и так далее, и все лениво и отстраненно.

«Я снова среди врагов! Счастье для меня — мимолетная иллюзия, надежда — обман. Моя реальность — мрак бездны. Господи, помоги!»

Он возвел глаза к небу и простонал молитву, не сознавая даже, что это молитва.

«Я выдерну жало из этой постыдной тайны, — думал он. — Между мной и Элис больше не будет секретов. Завтра я ей все расскажу. Я найду возможность, черт побери».

Чтобы пригвоздить себя к обещанию, этот без конца сомневающийся мужчина повторил клятву и ударил рукой по столу.

На следующий день, когда Элис снова занималась цветами в саду, он вошел под тень деревьев со странным ощущением страха и печали в сердце. Как Элис посмотрит на него после признания? Как она воспримет это?

Бледный, как мужчина идущий за гробом своей возлюбленной, он двинулся в глубь сада, и его сердце остановилось, когда он увидел маленькую Элис, увлеченно работающую крошечной лопаткой на солнечном участке, не подозревающую о том, какое признание ожидает ее.

Элис встала — как же она была красива! — оценивая свою работу. Выставив одну ножку, сложив руки в садовых перчатках, она тихо напевала песенку, которую Чарльз помнил с давних лет: Элис пела ее в Уиверне давным-давно, когда была еще крошкой, когда он и не думал, что она будет ему так дорога, — просто хорошенькая малышка, ничего более.

— О, Ри, дорогой!

Наконец она увидела его и побежала навстречу меж высоких деревьев и кустов малины, под ветками фруктовых деревьев, которые были покрыты мхом и лишайником.

— Как чудесно, Ри! Ты так редко сюда приходишь, и теперь, когда ты здесь, ты увидишь, как я славно потрудилась. Мы с тобой чудесно прогуляемся. Что-то случилось, милый? — Она остановилась и посмотрела ему в лицо.

Вот и возможность объясниться! Однако решимость внезапно испарилась, и, выдавив улыбку, Чарльз мгновенно ответил:

— Ничего, дорогая, совершенно ничего. Пойдем посмотрим на твою работу. Ты так трудолюбива, и у тебя такой чудесный вкус.

Когда она, успокоенная, вела его по поросшей травой тропинке к своему цветнику, Чарльз почти ничего не замечал — глаза его отказывались видеть, слух пропал, и он думал: «Где я? Что это? Правда ли, что я настолько слаб, что отвернулся от цели, над которой думал непрестанно, для которой набрался мужества, и вот…»

— Что это? — сказал он вслух, подняв ее руку к глазам. — Кажется, перчаткам моей Элис нужна штопка. Ох! Вот мы и пришли. Теперь ты должна меня просветить: что это за частокол из палочек с подписанными флажками? Должно быть, твои однолетники, верно?

Так они говорили, Элис смеялась, весело щебетала, и ему не хватило сил — или мужества — рассказать свою ненавистную тайну.

И снова дело было отложено.

На следующий день Чарльз Фэрфилд привычно впал в уныние: временного облегчения больше не ощущалось.

Принять решение сложно. Но мука колебаний, по крайней мере, закончена. Ведь даже если кто-то собирается вышибить себе мозги, этот несчастный «кто-то» становится спокойным, а иногда и веселым, когда конец известен. Поверим коронерам?

Как бы там ни было, Чарльз Фэрфилд понемногу начал отклоняться от своего решения. Потому что его мучил ужасный вопрос: как она воспримет признание? И еще хуже: как она поступит? Разве она не тот человек, который немедленно оставит мужа, находясь в столь двусмысленном положении, разве не будет настаивать, чтобы это ужасное требование, пусть неясное, должно быть рассмотрено при свете дня?

«Я отлично знаю, что Элис меня боготворит, бедняжка, но она не останется здесь и на час. Услышав признание, она сразу поедет к леди Уиндейл. Это разобьет ей сердце, но она сделает это».

Страх потерять Элис сдерживал Чарльза. Однако его подстегивала мысль, что рано или поздно, если Гарри не солгал, враг найдет его, и все будет еще хуже.

Снова и снова он проклинал собственную глупость, что не посоветовался со своим умным братом до женитьбы. Как ужасны были его справедливые слова. Как относительно легко было открыть все Элис, прежде чем ставить ее в такое положение. Чарльз не думал, что ему грозит реальная опасность. Он мог поклясться, что не помышлял о злодействе. Он был нерешительным в трудном положении, вот и все. Но может ли он быть уверен, что мир не заклеймит его злодеем?

Прошел еще день, и он не знал, что принесет следующий.

Элис ушла в свою комнату. Было двенадцать часов ночи, когда, решившись на волнительную исповедь, Чарльз поднялся по старой дубовой лестнице со свечой в руке.

— Кто там? — раздался голос его жены из комнаты.

— Я, дорогая.

Она встретила его у двери в халате. Ее лицо было бледным и несчастным, глаза распухли от слез.

— О, Ри, дорогой, я так несчастна. Наверное, я сойду сума.

Элис порывисто обняла мужа трясущимися руками и судорожно зарыдала на его груди.

Чарльз Фэрфилд застыл от ужаса. Подумал: «Она все узнала».

Элис посмотрела ему в лицо, и это было лицо призрака.

— О, Ри, дорогой, ради бога, расскажи… Это что-то очень плохое, да?.. Только ли долг делает тебя таким несчастным? Меня изводит эта неопределенность. Пожалей свою бедную ничтожную женушку и расскажи мне, в чем дело… Расскажи все!

Это, вы бы сказали, было больше, чем возможность, которую он ждал, но страдающий взгляд Элис поразил и испугал его — это был скорее безумный, отчаянный взгляд. Казалось, что-то прошептало: «Расскажешь — убьешь ее»; и он прижал ее крепче к себе, поцеловал и рассмеялся.

— Ничего, кроме денег… долга. Клянусь. Ты пугаешь меня, Элис, ты такая бледная. Я думал, ты скажешь мне что-то ужасное, но, слава богу, ты в порядке, и призрака я не вижу. Глупое, глупое создание. Боюсь, это место щекочет нам нервы. Но здесь мы в сохранности, и все хорошо, кроме ненавистных долгов. Ты бы не удивилась моей хандре, если б знала, что это за долг, но в будущем, надеюсь, все образумится, ибо в конце концов мы должны получить деньги, а сейчас, в общем-то, тоже ничего страшного. Меня не могут повесить за долг в несколько сотен. Но я зол на себя за то, что так расстраиваю мою крошку.

— Мой благородный Ри, ты всегда был так добр, и ты делаешь меня такой счастливой. Я не знала, что думать, но ты снова успокоил меня. Вероятно, все мои домыслы от незнания. Я все время слежу за тобой, пытаюсь разгадать твои взгляды. Это так мерзко — следить за любимым, но Ри простит свою глупую жену, я знаю, что простит, потому что у него большое сердце.

Затем последовали утешительные речи Чарльза и новые восторги Элис. Как вы уже догадались, в конце Чарльз на какое-то время снова отказался от своих намерений.

Через несколько дней он услышал трагические новости. Питер поведал ему, что молодая жена мельника в Ракели, услышав, что ее муж утонул в ручье, забилась в припадках и умерла через три дня.

Вот так молодые жены воспринимают тревожные новости! Чарльз Фэрфилд выслушал и сделал выводы.

Спустя еще неделю в комнату, где молча завтракали Чарльз с женой, принесли письмо. Чарльз уже почти отчаялся получить его и начал утешать себя мыслью, что задержка является хорошим знаком, что молчание Гарри — признак достигнутого перемирия.

И вот письмо пришло.

Элис, перестав дышать от тревоги, смотрела, как муж открывает его. Она увидела, как он побледнел, пробежав глазами строчки. Опустив письмо на скатерть, Чарльз сидел, прикусив губу.

Так как ее муж не перевернул лист, Элис поняла, что письмо короткое — помещается на одной странице.

— Ри, дорогой, — робко спросила она, — все хорошо? О, дорогой, что такое?

Он встал и молча подошел к окну. Прошло не меньше пяти минут, когда он спросил:

— Что ты сказала, дорогая?

Элис повторила вопрос.

— Нет, дорогая, ничего, но… возможно, мне придется уехать. Можешь прочитать, что пишет Гарри.

Она взяла письмо и прочла:

«Мой дорогой Чарли !

Старый Солдат берется за дело всерьез. Думаю, тебе лучше приехать в Лондон, но нам непременно нужно увидеться завтра в Хатертоне — скажем, в Коммерческом отеле в четыре часа пополудни.

Твой любящий брат Гарри Фэрфилд».

— Кто такой Старый Солдат? — спросила Элис испуганно.

— Один из тех людей, которые досаждают мне, — ответил Чарльз, смотря в окно.

— И как его настоящее имя?

— Стыдно сказать, но Гарри знает о моих делах в десять раз больше меня. Я выплачиваю проценты через него, а он наблюдает за действиями этих людей. Иногда мой брат кажется грубым, но он добрый внутри, и ты видишь его письмо… Где оно? А, спасибо. Я должен уехать через полчаса, чтобы успеть на карету в «Пегой лошади».

— Позволь мне помочь тебе собраться, дорогой, я знаю, где все твои вещи. — Элис выглядела так, будто сейчас упадет в обморок.

— Спасибо, милая моя, ты так добра и никогда не думаешь о себе — никогда-никогда!

Руки Чарльза лежали на ее плечах, он смотрел на нее странным печальным взглядом; наконец он сказал как человек, с трудом разбирающий написанное:

— Я жалею… я жалею о многом. Бог знает, как тяжело у меня на душе. Если бы ты заботилась о себе, Элис, как другие женщины, или если бы я не был дураком, но… Но это была такая авантюра, такая рискованная затея… А ты, бедняжка…

Элис приложила пальчик к его губам.

— Я бы не отказалась от моего любимого, умного, красивого, благородного Ри… Я бы пожертвовала тысячью жизней, если бы они у меня были, ради тебя, Ри… О, если ты оставишь меня, я умру.

— Счастье мое, — сказал он, притягивая ее к себе с дрожащим напряжением. В его глазах стояли слезы.

— Если ты уезжаешь, почему бы тебе не в иль меня с собой, Чарли? О, если они заберут тебя, я пойду с тобой. Ты не пожалеешь, мой дорогой, что женился на бедной маленькой Элли.

— Это не стоит твоих тревог, дорогая. Ты получишь от меня известие через день или два, или же я вернусь за это время. Все разрешится, как и множество других проблем, — произнес он, нежно целуя ее.

Началась суматоха спешного сбора вещей; Питер впрягал лошадь в повозку. Чарльз Фэрфилд спустился вниз, Питер поставил его саквояж на место. А бедная Элис «с заплаканным личиком», как сказала потом Дульчибелла, стояла своими крошечными ножками на больших неровных плитах и не отрывала от Чарльза взгляда. Он положил в повозку пальто и подошел к ней, чтобы в последний раз обняться. Тихий поспешный шепот, слова любви, печальные улыбки, и вот уже повозка вместе с благословенным светом солнца исчезла в воротах. Элис выбежала на дорогу и увидела, как повозка быстро катит в направлении долины Карвелл. Даже стука копыт и скрипа колес больше не было слышно. Не помня себя, Элис повернулась и обняла за шею Дульчибеллу, которая держала ее ребенком на руках в доме священника в Уиверне, а теперь была ей, «сосватанной и замужней», верной помощницей. Легкий осенний ветерок играл желтеющими листьями и сбросил несколько к их ногам. Добрые глаза няни наполнились слезами, она шептала утешительные слова и, как положено, говорила, что мастер Чарльз вернется через несколько дней и не нужно так горевать. Обнимая свою воспитанницу, она нежно гладила ее по плечу, как делала многие годы — а кажется, будто вчера, — чтобы развести печали. Но стоит ли разводить печали? Ведь они приобщают нас к сочувствию и мудрости, без которых трудно быть человеком.

Дни пролетели, и пришло драгоценное письмо от Чарли. В нем говорилось, куда писать ему в Лондон, и почти ничего кроме этого.

Поспешная приписка добавляла очень выразительно, что Элис не должна никому говорить этот адрес. Так что она заперла письмо в ящик старомодного туалетного столика, ключ от которого всегда носила с собой.

Минула неделя. Элис было скучно в усадьбе Карвелл. Но ежедневная рутина по крайней мере не несла в себе тревог.

Милдред Таили была, как всегда, мрачной и раздражительной. Но однажды ее накрыла тень страха.

Два или три раза в тот день, когда Дульчибелла с хозяйкой были в саду, она неслышно скользила мимо спальни супругов. Если бы Лилли Доггер спросили, где ее наставница, та бы не сказала, где ее искать.

Спускаясь и поднимаясь по темной лестнице, Милдред ходила на цыпочках с таким видом, словно убирала покойника наверху. И что вы думаете? Старая Дульчибелла внезапно зашла в комнату, выполняя поручение Элис, и увидела служанку, преступно подбирающую ключ из связки к замку ящика туалетного столика.

— Миссис Таили! — воскликнула Дульчибелла удивленно.

Две женщины стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга. Обе казались испуганными. Неуклюжая Милдред, сама того не осознавая, сделала книксен; тишина длилась еще несколько секунд.

— Что вы здесь делаете, миссис Таили? — наконец спросила Дульчибелла Крейн.

— Нет необходимости говорить вам — ответила Милдред неустрашимо. — Кто-то другой, может, и рассказал бы вашей молодой хозяйке. Но я не хочу разбивать ей сердце — зачем? В Карвелле случилось достаточно темных историй, но на подвязках никто не вешался. Я только хочу узнать, куда отправить письмо мастеру Чарльзу, вот и все.

— Я этого не знаю, — сказала Дульчибелла растерянно.

— Она получила от него письмо в прошлый четверг, и адрес там есть, это точно. Я хотела взять письмо из ящика, но он заперт. И если вы любите свою хозяйку, то поможете мне достать письмо, — сказала Милдред твердо.

— Боже, миссис Таили! Чтобы я вскрыла замок? Да я лучше умру. Вы же не это имели в виду?

— Я знала, что вы глупы. Я не должна была вам ничего говорить, — с презрением бросила Милдред.

— Боже! Я никогда в жизни так не боялась! — пролепетала Дульчибелла.

— Это еще ничего, подождите. Ладно, я умываю руки, — сказала миссис Таили, яростно взглянув на Дульчибеллу и топнув ногой. — Вашей хозяйке я желаю только добра, и, если вы расскажете ей, что я была здесь, я все объясню, ибо я не буду лгать ни при каких обстоятельствах, но, думаю, она этого не выдержит.

— О, это ужасное, ужасное место! Я так никогда не боялась… — Дульчибелла сильно побледнела.

— Ваша хозяйка сейчас в саду, полагаю, — сказала Милдред. — Так я еще раз повторю. Если вы собираетесь рассказать ей, что я тут делала, то лучше уж я пойду и расскажу все сама. И даже если она переживет это, она вечно будет ходить с опущенной головой. Это все, что вы услышите от Милдред Таили.

— О боже, боже, боже! Как стучит мое сердце!

— Ну-ну, незачем так реагировать.

— Сказать по правде, я ничего не потеряла, когда мы приехали сюда. Все может быть и так, как вы говорите, но, если вы мне пообещаете, что больше никогда не придете сюда, пока нас нет, я ничего не скажу хозяйке.

— Идет. Сдержите свое слово, миссис Крейн, а я сдержу свое. Я больше не буду вмешиваться в чужие дела. — Милдред со звоном вытащила ключ из замочной скважины и мрачно засунула в карман.

— К вашим услугам, миссис Крейн.

— К вашим услугам, миссис Таили, — ответила Дульчибелла.

Разговор, который начался так грубо, закончился почти мирно.

Милдред была будто в лихорадке весь остаток дня и на следующий день. Ее характер, подумала Лилли Доггер, еще больше портится с приближением ночи. Откуда Лилли было знать, что в кармане старухи лежит короткое письмо, доставленное ей по почте. В письме было предупреждение о ночном визите. Кучер, который менял лошадей, должен появиться в «Пегой лошади» в половине двенадцатого, но мог приехать и к полуночи, и еще долгая поездка до усадьбы Карвелл.

— Я вымотана, я устала до смерти, я валюсь с ног из-за них, я работаю как конь. Для Милдред Таили было бы лучше лежать в земле придавленной надгробием. Только так я могу скрыться от всех!