Тайна поместья Уиверн

Глава VIII НЕСОСТОЯВШИЙСЯ РАЗГОВОР С ОТЦОМ

Элис быстро подошла к окну, бесшумно подняла его, и через секунду они были в объятиях друг друга.

Слышалось:

— Дорогая…

— Дорогой…

И потом:

— Ох, Ри! Ты все еще любишь меня?

— Обожаю! Я боготворю тебя, моя маленькая фиалка, растущая в тени… моя единственная, моя ненаглядная.

— Я была так несчастна… О, Ри… Это душераздирающее разочарование… Этот ужасный миг… Ты никогда не поймешь и половины того, что я почувствовала, когда постучала в ворота, ожидая увидеть моего любимого, но… Я готова была сброситься со скалы, когда мне сказали, что тебя нет. Но в конце концов ты здесь, со мной… И я больше не потеряю тебя… Никогда, никогда!

— Ты и не теряла меня, дорогая, я всегда буду с тобой, но… Ты, должно быть, слышала, что многие мужчины испытывают затруднения с деньгами, и я оказался в том же плачевном положении… Случилось то, о чем я тебе говорил, но могло быть и хуже, намного хуже… Я думаю, скоро все уладится, и мы с тобой ни на миг не расстанемся, моя богиня.

— Правда? Как же это замечательно! — воскликнула Элис. — Мы будем так счастливы с тобой… Надеюсь, мой Ри никогда никого не полюбит кроме меня.

— Никогда, дорогая, никогда, — от чистого сердца пообещал ее избранник. Да разве мог он сказать что-то другое?

Элис вздохнула.

— Я уже смирилась с тем, что тебя не было в Карвелле. Значит, тебе так было нужно.

— Моя разумная, моя мудрая маленькая девочка, — восхищался он. — Ты все понимаешь. Я вижу, что ты не хочешь беспокоить своего бедного Ри. Молю Бога, чтобы стать наконец самому себе хозяином, вот тогда ты убедишься, как сильно я люблю тебя.

— Но я так уверена в этом.

— Прекрасно, дорогая. Если нам суждено быть счастливыми, ты не должна сомневаться во мне. Что бы ни случилось, что бы ни наговаривали злые языки, ты должна знать, что я тебя обожаю. И каким, по-твоему, мотивом, кроме одного-единственного, я могу руководствоваться, когда говорю тебе это?

— Никаким, мой ненаглядный Ри. Но… надеюсь, ты простишь свою бедную глупую птичку за то, что она так сильно нервничает и… О, Ри, я полагаю, все изменится, когда пройдут эти несколько часов. Нас обвенчают… и мы будем счастливы — ты и я. Мы будем вместе до конца наших дней.

— Я думаю об этом целыми днями… Но ты все поняла, что я сказал тебе?

— Все… Да… О том, что делать завтра утром?.. Вполне.

— Ранняя поездка — это не слишком?

— О, вовсе нет.

— Старая Дульчибелла будет сопровождать тебя, а я догоню тебя на выгоне Крессли чуть позже, как только улажу все дела.

— О… — Элис задрожала от волнения.

— Но, дорогая, ты не должна волноваться, тебя все должны видеть спокойной. Нужно пережить эти часы, и больше мы не будем ни о чем беспокоиться. Я не хочу тревожить мою бедную маленькую птичку больше, чем это необходимо, но, когда ты захочешь выглянуть из окна, не поднимай вуаль. Подожди… Кто здесь? — насторожился он. — Нет, никого, мне показалось. А сейчас мне лучше тебя оставить… Да, дорогая… — Он сжал ее руки. — За нами могут подсматривать, и мне лучше уйти.

После прощания со слезами и молитвами короткая встреча была закончена; обоих грела мысль, что теперь они встретятся в сорока милях отсюда на следующий день, и день этот многое обещал. Окно было закрыто, мисс Мэйбелл вернулась в свою комнату и с трепещущим сердцем легла в кровать, чтобы подумать и поплакать… и дождаться рассвета, который изменит все в ее жизни.

Настал час завтрака; хозяин поместья, помешивая кофе, позвал миссис Дардин, экономку, и сказал:

— Малышке Элис, я слышал, нездоровится. Найди Дульчибеллу и узнай, нужен ли девочке врач. Спроси, хочет ли она чего-нибудь вкусного на завтрак — может, пирога с гусем или чего другого? И пошли в город за доктором, если в этом будет нужда. — Кивком он отпустил женщину.

— Я был бы счастлив поехать в город, если нужно, сэр, — Чарльз Фэрфилд, также сидевший за столом, похоже, хотел проявить себя с лучшей стороны и загладить вчерашнее недоразумение. — Мне чрезвычайно жаль, что бедная Эллис… то есть мисс Мэйбелл так больна.

— Подозреваю, что ты не так уж и опечален, и в Уиверне достаточно людей, которых можно послать в город, не тревожа тебя, — буркнул сквайр. — К тому же я сам собираюсь поехать в Уиверн на службу.

Капитан, с трудом сдерживаясь, промолчал.

Вообще-то сквайр никогда не пропускал воскресные службы. В этом отношении он был пунктуален, как его предок, сэр Томас Фэрфилд: тот каждое воскресенье и по праздничным дням наведывался в Уиверн, чтобы замолить грехи, которых, возможно, и не было, теперь-то никто не скажет. Когда он заболел, молился в постели, а перед самой кончиной попросил облачить его в выцветшие одеяния красно-сине-золотого цвета эпохи Якова I и стал молиться с удвоенной силой. Он так и умер — застывший взгляд был устремлен в потолок, руки навечно сложены в молитвенном жесте. По правде сказать, в своем костюме сэр Томас Фэрфилд был похож на раскрашенный камень, но Богу не все ли равно, в каком виде встречать своих детей? Генри не был таким же набожным; подозреваю, он думал о своем во время службы, но по крайней мере он чинно просматривал все абзацы, что читались с кафедры, сидел прямо в самые патетические моменты, а когда требовалось, вставал на колени, позабыв об артрозе. Без сомнения, он был примером для прихожан, собиравшихся в церкви.

Чарльз Фэрфилд тоже решил отсидеть службу. Не помню, говорил ли я вам, что он был красивым мужчиной, и годы добавили шарма его красоте. Проницательные голубые глаза не утратили ясности, волосы оставались густыми, а легкая проседь обычно притягивала взгляды дам, гадающих, какие приключения ему пришлось пережить: горячая кровь Фэрфилдов время от времени опасно показывала себя.

В церкви он занял угол подальше от отца. Уверен, как и отец, он думал о своем во время литургии, и мысли его, если судить по лицу, были беспокойными. Чарльз торопился поскорее уехать из Уиверна, и причиной тому был не только холодный прием отца.

Орган гремел, молодые голоса пели в унисон, восхваляя Всевышнего. Казалось, сам воздух был пронизан любовью, но отец и сын далеки были от этой любви. Викарий читал текст из Священного Писания: бренность наших дней, которые нужно прожить в чистоте, вечная жизнь за порогом жизни земной, доступная тем, кто отдает себя без остатка, — но эти двое не прислушивались, ледяная пропасть лежала между ними. Старый Фэрфилд в звуках органа слышал призыв к жертвоприношению, и этот призыв претил ему. Злые духи, всегда присутствующие в церкви, развлекали мозг молодого Фэрфилда картинками обид и оскорблений, распаляя его мстительное сердце.

Мысли обоих прервало звучное благословение викария; они вздрогнули, осенили себя крестом и вновь задумались.

Но всему свое время — тлеющая ссора разразится огнем в поместье. А пока давайте немного отвлечемся.

По всем меркам род Фэрфилдов отвечал представлениям о том, какими должны быть истинные английские джентльмены. Прежде всего — чистота породы. Обычно шатены — иногда светлее, иногда темнее, как правило, с голубыми или серыми глазами, отнюдь не кроткими, а скорее проницательными (в отношении Чарльза я уже отметил это). Мужчины славились силой — во всем графстве не было им равных на борцовском ринге и в других состязаниях. Характер имел как пороки, так и достойные черты. Упрямые, эгоистичные, иногда жестокие — но в то же время щедрые и храбрые.

Денег им хватало — поместье приносило около шести тысяч фунтов в год, что уж тут добавить.

Чарльз Фэрфилд собирался поговорить с отцом и решил сделать это по пути домой из церкви. Но — передумал. Тучи, предвещающие бурю, заволокли небо. Листья деревьев, в гуще которых маленькие птички пели свои веселые серенады утром, тревожно шелестели. Зловещая картина, в которой можно было бы увидеть предостережение, но Чарльз остался глух.

После духоты церкви голова его остыла, и он в одиночку отправился домой, кивая знакомым, которых встречал по пути.

— Лучше уж обсудить все дома, в поместье, — проговорил он сам себе, мрачно глядя на маргаритки у обочины.