Тайна поместья Уиверн

Глава VII СТАРШИЙ СЫН СКВАЙРА

Ее благодетель так неожиданно изменился, представ в образе настойчивого любовника, что Элис не на шутку испугалась. Если так и дальше пойдет, он склонит ее к «супружеским отношениям». Учитывая разницу в возрасте, это было бы не просто гротескным мезальянсом, если дело вообще дойдет до брака, а отвратительным посягательством, вот почему бедная девушка, сев на кровать, к ужасу Дульчибеллы, громко, по-детски разрыдалась.

Кудахтанье няни, которая поглаживала ее по плечу, было словно журчание ручья или жужжание пчел в лесу в жаркий день. Ухо едва ли улавливало слова, но сам звук успокаивал.

На следующее утро в Уиверне поднялся небольшой переполох, ибо приехал второй сын сквайра, Чарльз, или, как его чаще называли, Капитан Фэрфилд.

«Престарелый молодой джентльмен» — это было определение, данное ему леди Уиндейл, — в поместье появлялся нечасто. Деревенские развлечения ему не нравились, он изредка сидел с удочкой у речушки и был равнодушен к охоте. Он не знал, чем себя занять в такой глуши. Много гулял, много курил и… и ездил в городок, чтобы поговорить с людьми хоть о чем-нибудь.

У мисс Мэйбелл с утра разболелась голова, и Чарльза она увидела не раньше, чем это стало неизбежно, если можно так выразиться.

Капитан Фэрфилд, вернемся к нему, прибыл ровно в восемь с почтовой каретой, а в девять занял свое место за столом, накрытым к завтраку; в качестве приветствия он получил от отца мрачный кивок и безмолвное разрешение пожать кончики пальцев с большой неохотой протянутой руки. В маленькой любовной драме, которую решил разыграть уивернский Дон Жуан, появление сына был, совершенно некстати.

— Ну и что ты делал в Лондоне все это время? — покончив с ломтиком ветчины, проворчал сквайр и бросил суровый взгляда на Чарльза, который беззаботно хрустел тостом, читая газету графства.

— Прошу прощения, сэр, я не расслышал… Что вы сказали? — Капитан Фэрфилд оторвал взгляд от газеты.

— Я говорю, не думаю, что мой сын отправился в Лондон, чтобы помолиться в соборе Святого Павла. Ты соришь деньгами в разных притонах, когда твои карманы полны, и возвращаешься нищим, чтобы пожить за мой счет. Но как только твои дела утрясаются, ты снова пускаешься во все тяжкие. Какую ренту ты получаешь в год с усадьбы Карвелл? До сих пор жалею, что поддался на уговоры твоей глупой мамаши-мегеры и передал тебе эту усадьбу в управление.

— Кажется, около трехсот фунтов в год, сэр, — вежливо ответил Чарльз.

— Триста восемьдесят, — уточнил старик, усмехнувшись. — Я не настолько стар, чтобы не помнить этого. Триста восемьдесят фунтов! И ты разбрасываешься ими в лондонских кабаках, тратишь на певичек и танцовщиц, проигрываешь в кости и возвращаешься в Уиверн без шиллинга в кармане, чтобы ездить на моих лошадях и пить вино из моего погреба. Нечего сказать, добропорядочное поведение! За мной! — скомандовал он псу и в сопровождении мастиффа вышел из столовой.

Чарльз был удивлен вспышкой. Он смотрел вслед отцу, не зная, что и думать. При всей скверности характера отец всегда был довольно щедрым и уж тем более не отказывал сыновьям в крыше над головой.

«А он, однако, много знает, — подумал Капитан Фэрфилд. — Ну что ж, если я здесь мешаю, могу взять свои чемоданы, зонтик, откланяться и уехать».

Мысль была мирной, но тем не менее, встав, Чарльз яростно пнул газету, упавшую ему на ногу. Подошел к окну, засунул руки в карманы и предался мрачным размышлениям. Потом взял удилище, попросил Питера, своего слугу, накопать ему червей и пошел к реке, где в монотонном удовольствии, с давних пор прославляемом английскими классиками, можно было скрасить скучные часы. Сонные речушки — благословенный источник, подаренный природой нам, смертным. Можно удить рыбу, можно одиноко бродить по берегу, будучи поглощенным воспоминаниями, раскаяниями и думами о невзгодах и радостях жизни.

Капитан Фэрфилд вовсе не был похож на человека, каким описал его отец; он не был гулякой и сибаритом, а был скорее человеком тревожным. Хотя он не отказывал себе в удовольствиях, ему свойственно было размышлять над разного рода заботами, как только он оставался один.

Настал час обеда, и не сказать, чтобы трапеза проходила весело. Старый сквайр был не в духе; Чарльз — молчалив и задумчив: душа его все еще гуляла с призраками у берегов Стикса; а юную леди — она тоже вышла к обеду — занимали довольно неудобные мысли.

Наконец Генри заговорил с сыном, одарив его взглядом, который мог бы пустить корабль ко дну в Красном море.

— В мое время молодые люди были более энергичными, и им было что сказать. Я не хочу, чтобы ты болтал за едой, но ты мог был поговорить с ней, — он кивнул на Элис. — Это невежливо — молчать, в мое время такого не было. Не думаю, что ты спросил у нее «как вы поживаете, мисс?», с тех пор как приехал. Лондонские манеры, наверное.

— Ох, уверяю вас, сэр, я спросил. Я не мог допустить такого промаха. Элис подтвердит, что я не настолько неотесан, — сказал Чарльз, посмотрев на девушку.

— Не то чтобы это имело значение, спросил ты или нет, — ворчливо продолжил сквайр, — но ты должен помнить, что вы не брат с сестрой, поэтому ты должен называть ее мисс Мэйбелл, а не Элис.

Капитан изумленно посмотрел на отца. Тот выглядел решительным, наливая себе в стакан бренди.

Глаза Элис были опущены в тарелку, кончиком пальца она перекатывала крошки на скатерти. Бедняжка не знала, что сказать и что будет дальше.

Разбавив бренди водой, сквайр метнул в сына еще один сердитый взгляд; на его щеках горел румянец, и он качал головой с какой-то пророческой мрачностью. Над столом вновь повисла тишина. Полагаю, каждый вернулся к своим мыслям.

— Кстати, Элис… то есть мисс Мэйбелл, — прервал молчание Чарльз. — В Лондоне я видел картинку, которая могла бы вас заинтересовать. Покрытая эмалью миниатюра Марии Антуанетты… Занятная вещица размером с ваши часики, вы даже не представляете, насколько яркая и прекрасная.

— Тогда какого черта ты не купил эту штуку и не подарил ей? Много пользы расписывать, как она прекрасна! — недовольно фыркнул сквайр. — Денег у тебя хватает. Черт возьми, в мое время молодой человек постыдился бы говорить о вещице, если бы она не лежала у него в кармане в качестве подарка. — Он что-то еще саркастически пробормотал себе в стакан, но ни Элис, ни Капитан не расслышали продолжения.

Наконец все перешли в гостиную. Сквайр занял свое привычное место у камина. В должное время появился его «последний стаканчик на ночь». Мисс Элис снова и снова играла любимые мелодии старика. Капитан время от времени украдкой зевал в руку и в конце концов улизнул из комнаты.

— Ну, Элис, вот мы и остались одни, девочка моя. Этот невоспитанный негодяй ушел спать, а я уж думал, что он никогда не уйдет. Подойди ко мне, глупышка, я хочу поговорить с тобой. Подойди, говорю, чего ты боишься? — Он повысил голос. — Интересно будет посмотреть, рискнет ли этот оболтус быть невежливым с тобой, моей супругой, как только адвокаты составят бумаги с лучшими условиями, которые только предоставляли хозяйке Фэрфилда со времен моего двоюродного деда… Ты выглядишь такой испуганной, моя маленькая красивая глупышка, как будто я хочу тебя ограбить, а не сделать леди Уиверн и не отдать тебе все, что у меня есть. Именно так. — Он взял ее маленькую ладошку в свою костлявую и дрожащую руку. — Ты будешь роскошной, роскошнее всех. — Он посмотрел на нее ликующим взглядом восхищения. — Я подарю тебе бриллианты — только подумай! — и закажу твой портрет у хорошего художника. Ни одна из прежних леди Уиверн не сравнится с тобой, а я, не сомневайся, буду лучшим мужем, чем целый сонм молодых людей Ты будешь делать все, что пожелаешь, и с домом, и с лошадьми, и со слугами, и со всем остальным, я ни в чем тебе не откажу… Но почему же ты, душенька, не спустилась утром? Ты прихворнула, дитя? Красавице Элис нездоровилось?

— У меня болела голова, сэр, — ответила девушка. — И… все еще болит… Если… если вы не возражаете, сэр, я пойду в свою комнату. Утром у меня была очень сильная головная боль, но она проходит. Рискну предположить, что завтра мне будет лучше. Вы очень добры, сэр, вы всегда были очень добры ко мне, сэр, я никогда не смогу вас отблагодарить… Никогда-никогда, сэр, это правда…

— Фу, глупость и чепуха! Дитя мое, подожди, когда все будет устроено, ты отблагодаришь меня, если захочешь. Я сделаю из тебя королеву, даже больше, чем королеву… — Словно желая подтвердить свои намерения, он поцеловал ее в щеки и — легко — в губы, что только усилило растерянность Элис; ее кожа горела от прикосновений его щетинистого подбородка. — Ты будешь моей маленькой богиней, моя красавица, да… моей дамой бубен, хитрая ты лиса…

Посреди разгоравшихся бурных ласк она сумела вырваться из лап влюбленного огра, выскочила из гостиной и взбежала по лестнице в свою комнату, под защиту верной Дульчибеллы.

Прошел час, мисс Мэйбелл встала, обняла няню за шею и поцеловала ее.

— Ты не возьмешь свечу, дорогая, чтобы посмотреть, заперта ли дверь в нижней комнате? — попросила она.

Дульчибелла так и сделала; половицы заскрипели под ее весом, а юная леди, высушив слезы, взглянула на часы, поставила свечку на стол рядом с окном, отдернула занавеску и прижала носик к стеклу.

Окно было расположено на торце дома. Элис увидела залитый лунным светом пейзаж. На склоне холма поодиночке, двойками или тройками дремали величественные деревья, чуть дальше начинался густой лес.

Элис тихо открыла окно и вдохнула свежий ночной воздух; слышен был шелест ручья, крикнула ночная птица. Девушка пригляделась и увидела, как из-за ствола одного из деревьев вышел мужчина в коротком плаще и широкополой фетровой шляпе. Заметив ее, он махнул рукой и, оглядываясь по сторонам, осторожно приблизился к дому.

Тем временем вернулась служанка, сказав, что дверь внизу открыта, а дверь в коридоре надежно заперта.

— Ты оставайся здесь, Дульчибелла… Нет, я не возьму свечу.

Прерывисто вздохнув, Элис вышла из комнаты и тихо спустилась по черной лестнице в обшитую деревянными панелями комнатку на первом этаже.

Снаружи у окна стоял мужчина, с которым она только что обменялась знаками.