В русском жанре. Из жизни читателя

В РУССКОМ ЖАНРЕ — 3

На набережной у причальной стенки очередное баянно-хоровое отправление туристского судна, и сколько же сразу всего пролетает мгновенно: и жалость к этим старательно орущим бабам, и родственность, и зло на их уверенность в праве орать, и воспоминания обо всём этом много раз виденном, о том, что баянист кого-то напоминает, а девочка на третьей палубе до слёз стыдится матери, поющей палубой ниже, и потому убежала наверх.

Фоном служат враз лёгшее на крыши судов мягкое дождливое небо, продуктовый фургон, из открытой двери которого торчат пурпурные коровьи полутуши, и всё-всё тонет, затягивается жемчужной пылью того мелкого дождя, который исподволь прибирает всё к рукам, чтобы без молоньи и грома завесить окрестность своей нежной тканью.

В сумерках подвалил крутой берег Вольска, в котором пока ещё ничто не могло изменить уездного облика, и, словно в пущую ему дополнительность, покатили десятки телег, загрохотали вниз к пристани, устанавливаясь от первой, упёршейся в пристань, друг за другом в ряд. И сразу к ним побежали с накидками на головах пароходные матросы — разгружать камышинские арбузы.

А я стоял на белом цементном полу пристани, читал плакат о безопасности на воде, глазел на толпу, жаждущую попасть на моего «Михаила Калинина» — то ли в буфет, то ли в путешествие вверх по матушке по Волге.

Справа от посадочного проёма, у самых сходней, облокотясь на оградительную сетку, стояли совсем молоденькие девушки и грызли семечки. Не надо было быть ясновидцем, чтобы понять, что им здесь надо. Посмотреть — или как хотите назовите эту прогулку, которая легла в основание по крайней мере десятка рассказов и эпизодов русской классической литературы. Свидание якобы маленького человека с якобы большой жизнью на полустанке, а якобы большая жизнь проносится в окнах вагонов, а герой (иня) остаётся в тоске захолустья. Назову сцену в «Воскресении» с алым бархатом диванов, картами Нехлюдова, с «Тётенька, Михайловна!» (качаловским, разумеется, баритоном), назову и «Скуки ради» Горького, вспомню Чехова, Куприна, Ал. Толстого («Прогулка») и предположу даже, что ко времени Октября сюжет стал штампом и перекочевал и в молодую советскую литературу.

Всё это, начитанное, кинулось мне в нетрезвую голову, и я почувствовал за бедных девушек, как они ходят сюда к пароходам глядеть на якобы интересную жизнь с тоскою за своё якобы прозябание, и решил их в этом разубедить.

Подошёл к ним и сказал:

— Вот вы сюда пришли, а для чего — сами не знаете.

— Знаем, — сказала одна, с тугим станом и желтоватым румянцем.

— Для чего же?

— А погулять.

— В училище поступили? — спросил я, и это их поразило. Они даже перестали грызть семечки и придвинулись ко мне; может быть, решив, что при такой осведомлённости я имею отношение к Вольскому педучилищу им. Ф. И. Панфёрова.

— Ничего здесь хорошего нет, — сказал я, махнув на «Михаила Калинина», — не о том вы должны мечтать. Главное что?

— Учёба, — ответила та, что со станом.

— Правильно, но… — и я поднял палец, — вот начнутся танцы-шманцы, мальчики, а мальчикам что от вас надо, а? То-то! Так я вам скажу, что главное. Главное для вас — это выйти толково замуж, ни о каких столицах, нехлюдовых, бархатах не мечтать. Вам нужен крепкий, порядочный, работящий муж. Это раз.

Тут, слава те Господи, ударили в колокол, я малодушно обрадовался, но, всходя на борт, всё-таки ещё раз напутствовал:

— За-амуж! Годы пройдут — меня вспомните! Только так: замуж.

И я пошёл в каюту, где, не зажигая света, налил из тёмной бутылки в стакан сверкнувшее в свете дебаркадерного прожектора вино и выпил.

До того как я попал на борт «Михаила Калинина» (бывший «Баянъ», 1912 года постройки), я познакомился с ним в литературе. В саратовском сатирическом журнале «Клещи» некогда были опубликованы волжские частушки, например:

Легкомысленно предложив для публикации в журнале «Волга» сию гадость с политическим оттенком, был изруган главным редактором. Было там и про «Калинина», трагическое:

Я давно уже, хоть и не очень целеустремлённо, стал собирать материальные приметы нематериальных наслаждений: этикетки, пробки, меню, счета. По нынешним инфляционным временам поражают цены всех счетов и меню даже десятилетней давности. Есть среди них и пароходные, например, счёт теплохода «Советская конституция» от 16 мая 1982 года: 2 эскалопа по 0-71 коп., салат (0-33), сервелат (0-21), горбуша (0-29), 2 масла (по 0-08), вино «Фетяска» 1 бут. (3-57), компот и хлеб, всего на 6 рублей и 44 копейки. Помнится, на этом теплоходе я привязался с обычным вопросом к команде: как раньше называлось их судно, ведь спросишь, бывало, на «Парижской коммуне», ответят: постройки Коломенского завода, 1914 года «Иоанн Грозный», затем «Петроград», с 1924 — «Парижская коммуна», «Михаил Калинин», как мы помним, «Баянъ», а вот конституция оказалась штучкой нестандартной. Мне неохотно ответили: «Сталинская конституция». — «А раньше, раньше?» — «Сталинская конституция!» — «А ещё раньше?» А ещё раньше он никак не назывался, будучи построен уже в Красном Сормове в тридцать каком-то году.

Не могут не вызвать вздоха и счёт из рыбного ресторана «Якорь» на троих, с водкой, икрой и севрюжинкой на 14 рублей с копейками, и одетое в роскошную обложку меню ресторана «Пекин» от 17 апреля 1978 года, украденное по моей просьбе известным историческим романистом М., с «Бульоном со свининой, грибами “муэр”, цветами “хуан” за 0-72. Да, многое сообщат понимающему человеку эти пожелтевшие листочки с кривыми росписями официантов, но интереснее всего не самое старое, а можно даже сказать, новейшего времени меню, относящееся к 1988 году.

Завтрак

Ряженка 0-11

Молоко 0-08

Сметана 0-42

Сыр 0-13

Масло сливочное 0-07

Сахарный песок 0-02

Холодные закуски

Спинка нельмы х/к с лимоном 0-51

Колбаса балыковая с огурцом 0-30

Салат из моркови с черносливом 0-14

Перец, фаршированный овощами 0-58

Огурцы свежие 0-16

Помидоры натуральные 0-27

Горячие блюда

Судак отварной, соус белый с каперсами 0-57

Говядина шпигованная 0-54

Биточки телячьи рубленые, соус белый 0-52

Драники из картофеля 0-32

Омлет с сыром 0-42

Сырники с морковью 0-24

Диетические блюда

Филе зубатки, припущенное в молоке 0-28

Каша манная молочная с изюмом 0-13

Соки

Сок виноградный 0-24

Сок вишнёвый 0-24

Горячие напитки и кондитерские изделия

Чай 0-02

Кофе чёрный 0-12

Какао 0-11

Молоко 0-01

Сливки 0-07

Варенье 0-07

Мёд 0-17

Сахар 0-02

Булочка театральная 0-10

Пирожок московский с маком 0-10

Фрукты

Хлеб дарницкий 0-01

Хлеб пшеничный 0-01

Обед

Холодные закуски

Судак под майонезом 0-18

Сельдь «Рольмопс» 0-13

Ассорти мясное 0-57

Рулет куриный с черносливом 0-41

Салат из цветной капусты, помидоров и с зеленью 0-18

Огурцы свежие натуральные 0-16

Первые блюда

Борщ московский с ватрушкой 0-41

Солянка донская 0-47

Бульон с пельменями 0-26

Суп-пюре из шампиньонов 0-39

Вторые блюда

Осетрина припущенная, соус белый 1-03

Жаркое по-домашнему 0-58

Шницель из телятины по-венски 0-73

Корейка свиная жареная, соус эстрагон 0-91

Кабачки фаршированные, соус сметанный 0-54

Капуста тушёная с яблоками 0-13

Диетические блюда

Суп молочный овощной 0-18

Биточки паровые из говядины 0-26

Запеканка рисовая с творогом 0-32

Сладкие блюда

Кисель брусничный с мороженым 0-27

Мороженое с цитрусовым сиропом 0-48

Желе из сока малинового 0-11

Халва морковная 0-17

Напитки и соки

Морс клюквенный 0-17

Сок ананасовый 0-67

Сок томатный 0-12

Горячие напитки

Чай 0-02

Кофе чёрный 0-12

Какао 0-11

Молоко 0-01

Сливки 0-07

Варенье 0-07

Мёд 0-17

Фрукты

Хлеб дарницкий 0-01

Хлеб пшеничный 0-01

Ужин

Молочнокислые продукты

Простокваша 0-11

Молоко 0-08

Сыр 0-13

Масло сливочное 0-07

Сахарный песок 0-02

Холодные закуски

Икра паюсная с лимоном 1-64

Бок осетра х/к с лимоном 0-57

Язык отварной с хреном 0-33

Салат столичный 0-18

Салат летний 0-18

Огурцы свежие натуральные 0-16

Вторые блюда

Белуга, запечённая в сметанном соусе 1-21

Мясо по-русски 0-64

Говядина духовая 0-60

Котлеты из филе курицы 0-98

Перец, фаршированный мясом и рисом 0-57

Вареники с картофелем и грибами 0-55

Морковь, тушенная в сметанном соусе 0-10

Диетические блюда

Рулет из телятины, соус голландский 0-67

Блинчики с творожным фаршем 0-22

Соки

Персиковый 0-18

Грушевый 0-18

Берёзовый 0-12

Сладкие блюда

Чернослив со сметаной взбитой 0-22

Компот из свежих ягод 0-32

Яблоко, запечённое с вареньем 0-20

Фрукты в шоколаде 1-75

Горячие напитки и кондитерские изделия

Чай 0-02

Кофе чёрный 0-12

Какао 0-11

Молоко 0-01

Сливки 0-07

Варенье 0-07

Мёд 0-17

Сахар 0-02

Пирожное «Буше фруктовое» 0-18

Пирожное «Трубочка с безейным кремом» 0-18

Фрукты

Хлеб дарницкий 0-01

Хлеб пшеничный 0-01

Это меню — с воистину исторической XIX партконференции, где Ельцин просил политической реабилитации, а Лигачёв сказал: «Борис, ты не прав», где по рядам ходили счётчики считать голоса против, что было впервые, где было много всего, давно уже рассказанного другими, я же позволил себе привести исторический документ. Меню менялось каждый день, цены были, при командировочных семи рублей в день, вполне доступны. Но, разумеется — никакого спиртного.

Одной из первых, а возможно, и первой командировкой в моей жизни (1970–1971) была поездка в Ленинград, где среди прочих заданий я имел и такое: встретиться с критиком Г. и взять у него давно заказанные статьи. В самом конце Московского проспекта я нашёл новую, не питерскую улицу и, несколько волнуясь, подошёл к двери. Пока звонил, в спину спросили: «Из “Волги”?». Я обернулся и увидел мужчину с почти закрытым опущенной ушанкою небритым лицом, с романом Проскурина «Судьба» под мышкой.

В невозможно грязной квартире пахло кошками. Раздеваясь под бормотанье хозяина, я разглядел, что он совершенно пьян.

— Дай нам «Примочки»! — крикнул хозяин кому-то в глубину квартиры.

«Какой “Примочки”, зачем, я “Беломор” курю, что за странная манера угощать сигаретами?» — подумал я.

Вошла молодая неприбранная женщина в длинном халате, с распущенными волосами, с сигаретой в одной и графином в другой руке.

На письменном столе появились к нему две тарелки с варёной колбасой и сыром, три стопки и две вилки. Посередине стола на журнале «Знамя» спал здоровенный серый кот.

— Примочки за знакомство! — предложил хозяин. Загадочное слово прояснилось. Мы выпили по рюмочке, хозяйка вышла и воротилась с той же сигаретой и со вторым котом.

— Варфоломей! — обратилась она к спящему животному, — не смей спать на журналах.

Варфоломей не двинулся.

— Тогда я тебя накажу, кольца лишу, — сказала женщина, столкнувши кота с журнала и стягивая у него с корня хвоста обручальное золотое кольцо. Надевая его себе на палец, она шепнула мне: — Прямо беда с ними!

Г. почти мгновенно окосел, и мне оставалось лишь проститься. В следующие дни телефон его не отвечал.

По стечению обстоятельств, моя следующая командировка оказалась также на северо-запад в рифмующийся, но закрытый Калининград, и, среди прочих, я имел задание побывать у критика того же направления, чья фамилия также начиналась на букву Г., чтобы взять у него давно заказанные статьи.

И критик Г. жил в новом доме на новой улице, правда, в Калининграде, где, как известно, большинство улиц новые, и лишь немногие вкрапления и растиражированные кино знаменитые руины собора напоминают о древнем Кёнигсберге.

Хозяин встретил меня дома, был он чисто выбрит и очень молчалив. Словно бы не он пригласил в гости по телефону, притом попросив принести бутылку водки. Хозяйки не было дома, а может быть, не было вообще. Г. достал бутылку водки и кое-какую закуску, потом мою бутылку водки. Молчание он прервал неожиданным замечанием:

— Из рота у ней, как из скотомогильника, сквозит, зачем вы её привезли?

Не сразу я понял, что он жалуется на соседку по президиуму сегодняшнего заседания — коллегу из Саратова. Тоскливо помолчав, он добавил:

— Одни евреи везде. И вы евреев привезли, зачем? У нас и своих хватает.

Он достал ещё бутылку водки и на её середине встал и вызвался меня проводить.

Мы шли по прохладному, в ночных тенях, чужому городу, говорить было не о чем. Вдруг Г. резко остановился.

— Идите сюда.

Он подвёл меня к розоватому дому.

— Здесь наш ректор живёт, давайте ему стену обоссым.

И не откладывая, привёл план в исполнение.

Хорошее название: «Заговор пьяниц».

В сущности, в таком заговоре мы жили и живём долгие годы. Как умудряются жить в нашем обществе непьющие люди — ума не приложу. Наш великий русский народ изрёк: «Хмель в компанию принимает, непьющего никто не знает». А уж в брежневские времена водочный дух сделался как бы природным, веющим вовне помещения и человека.

Но бывают ли вообще трезвенники? Трезвость — это ведь отказ от самого массового, но отнюдь не единственного порока. Игра, скупость, сладострастие, а уж жажда власти — вещи, рядом с которыми водочка-голубушка невинна, и, может быть, пристрастие к ней подтверждает целомудренность нашего национального характера.

За долгие годы не нашёл в литературе более концентрированного выражения русского характера, чем в рассказе Н.С. Лескова «Чертогон». Пересказывать, а тем более «анализировать» этот шедевр, в котором рассказчик «вкус народный познал в падении и восстании», не берусь.

«Барабошев. Я не в себе.

Марфа Тарасовна. Ну, мне до этих твоих меланхолиев нужды мало, потому ведь не божеское какое попущение, а за свои же деньги в погребке или трактире расстройство-то себе покупаете» (Островский А Я. Правда — хорошо, а счастье лучше).

А помнится, мы с приятелем, прочитав «Последний срок» Валентина Распутина, пришли в восторг от «покупной болезни», там обозначенной. Разумеется, советский писатель ни в чём не виноват, возможно, и не Островского это, а народное, скорее всего даже, что сам народ обозначил свою национальную болезнь «покупной». Что, впрочем, также не отменяет полного первенства несравненного Островского в наших национальных вопросах.

«Мурзавецкий. Ах, я оставлю, уж сказал, так и оставлю. Только не вдруг, сразу нельзя: знаете, бывают какие случаи, ма тант? Трагические случаи бывают. Вот один вдруг оборвал и, как сидел, так… без всяких прелюдий, просто даже без покаяния, ма тант. Вот оно что!» (Островский А.Н. Волки и овцы).

В курении дьявольского, конечно, куда больше, чем в пьянстве. Начать с того, как приучаются — через силу, через омерзительный вкус во рту, через рвоту. Последняя радость сопутствует и пьянству, но там она как бы расплата за пережитое опьянение, здесь же взимается плата вперёд; сколько нужно в себе перебороть, чтобы пристраститься к курению настолько, что пробуждение ото сна связано лишь с мыслью о затяжке.

А ритуальная, внешняя сторона курения? Никто ведь не фотографируется с рюмкой и бутылкой. То есть фотографируется, но не придаёт этому фото значительности или интеллектуальности. А вот фотографироваться с папироской долгие годы считалось и считается возможным и даже как бы доблестным. Вообразите М. Горького на вклейке перед собранием сочинений с поллитрой в руке. Или Шаляпина на нотах. Но редкого деятеля культуры, в том числе и их, мы не увидим с папиросою, как бы дополняющей и одновременно обогащающей его облик. Аполлон Майков сфотографирован с папироской! Его аскетический облик старца-подвижника и — папироска! Притом она вовсе не мешает этому облику, но в тон ему создаёт образ! Портреты с ними писали — Иван Александрович Гончаров с сигарою. Цари позировали с цыгарками.

А по радио всё долбят: «отучение в три дня… по методу… Довженко…». Какой там Довженко, когда сам угрюмый Лев Николаевич Толстой, оторванный от страниц, раз 1887 год, подумать только, «Крейцеровой сонаты», стоит в блузе, в одной руке стакан чаю на блюдечке держит, а в другой папиросу.

Курили, курят и будут курить. То, что американцы бегают и не едят мяса, а сигареты выживают из своей страны в наши, третьи страны, ничего не значит. Сегодня не курят, завтра дым из-за океана повалит столбом. Довженко!

Чехов в каком-то рассказе с недоумением вспоминает борьбу, которую вели в гимназиях с курением: достаточно было увидеть инспектору гимназиста с папироской, как собирался педсовет и виновного изгоняли. Когда я учился (50—60-е годы), таких репрессий не было, но и такого, как нынче, когда ученики у дверей школы курят под взглядами учителей, тоже не снилось. И мне чего-то жалко. Сколько всякого сопровождало курение в школе… Добыть папиросу, спрятаться, но дать знать, что уже курящий, особенно девочкам. Ах, школьный сортир! Последнее прибежище прогульщика. Из женщин лишь завуч, полувходя туда, кричала: «Петрусенко, выходи, я знаю, что ты здесь!». Когда же отчаявшись, она делала попытку внедриться в помещение, то все там находившиеся срочно спускали штаны и, усаживаясь вдоль стены, всеми средствами имитировали активный акт дефекации и одновременно, с гневной стыдливостью, протестовали.

Но это тогда, когда в школе отсутствовал Пётр Григорьевич, преподаватель столярного дела, который специализировался на борьбе с курильщиками, будучи сам некурящим. Человек он был добродушный. В те годы мы крепко задружились с Кубой, и Остров Свободы стал поставлять в нашу страну свою табачную продукцию, из которой выделялись сигары. Каких только сигар, доступных в другой стране лишь богачам, не имел самый занюханный киоск «Союзпечати». Среди «Правд» и «Мурзилок» обретались деревянные коробочки с открытыми крышками, на внутренней стороне которых, густо усыпанных золотыми гербами, располагались завлекательные колониальные сцены в манере Буше: пастухи, пастушки, козы, кони, кареты, облака, банты. Внутренность коробок была выложена хрустящей бумагой с гербами тож, а уже в ней, как в колыбельке, лежали матово-коричневые, съедобные на вид сигары с одним закруглённым, как бы зализанным концом. Ещё были маленькие сигарки, и самые дорогие сигары, каждая из которых имела собственное помещение в виде дюралевого цилиндра с завинчивающейся крышкой. Я украл у старшего брата одну сигару.

Курили мы её в течение трёх перемен и ещё оставался порядочный кусок. Утро началось с откусывания кончика и компетентного мнения, что за границей есть специальные щипчики, которыми этот кончик откусывают. Думаю, сведения были почерпнуты из романа Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», где уж если миллиардер откусывает кончик сигары ножничками, так они непременно золотые; по поводу последнего свойства литературы, желающей угодить определённому читателю, как-то ехидно заметил Ф.М. Достоевский: «Положим, граф Монте-Кристо богат, но зачем изумрудный флакончик для яду?»

Начинали курить с трудом, дым долго не шёл, сигара клёкла во ртах и выдавала дым неровными порциями, от иных пробирал озноб и кашель. По звонку её приходилось тушить, и она начинала оглушительно вонять, распространяясь и через две завёрнутые бумажки, так что Евгения Валентиновна повела носом и сказала: «Демидов с утра накурился», — а неповинный Демидов обиженно загнусавил: «Чё Демидов, чё опять Демидов…» В последнюю перемену я не стал делиться ни с кем оставшимся счастьем и под остолбенелыми взорами первоклассников, пользуясь приобретёнными за день навыками, ловко раскурил толстый и уже размахрённый окурок. Но счастье длилось недолго. В сортире возник Пётр Григорьевич. Его, конечно, удивил предмет моего наслаждения. Прищуря маленькие глазки, он быстро шагнул ко мне и, очень ловко выдернув изо рта сигару, сделал то, чего не делал с папиросками: наклонившись к очку, он осторожно ткнул туда сигарою, которая возмущённо зашипела, и, достав её оттуда, сделал вид, что тычет ею мне в рожу: «У, так бы и… — И подтолкнув в спину: — Иди отсюдова!»

Куда решительнее и беспощаднее, чем с курением, школа боролась тогда с нашей внешностью. Тема причёсок и рубашек была одной из главных в воспитательном процессе. Самое смешное и жалкое, что никаких таких рубашек, кроме как поплиновых или сатиновых со стандартными воротничком, кармашком и манжетами, не было и быть не могло. Разным мог быть лишь цвет — с ним-то и боролись. Первая война была объявлена коричневому. Причины были настолько ясны и бесспорны, что коричневый цвет навсегда исчез у мальчиков. У девочек же он оставался: форменные платья были коричневыми. Затем началась более затяжная война с чёрными рубашками. Их вдруг стало модно носить, и матери перекрашивали нам голубые, белые, розовые рубашки. Ах, как это было здорово надеть утром впервые чёрную рубашку и, выпустив воротничок на пиджак, явиться в школу. В ответ на объявление войны чёрному попытались возражать уже родители, но были сражены убийственным аргументом: чёрные рубахи носили итальянские фашисты. Исчезнувши с мальчиков, чёрный цвет продолжал сопровождать девочек, так как форменный фартук был, как известно, чёрного цвета.

Но всё это было лёгким жанром в сравнении с многоактовой античной трагедией под названием «Волосы». Борьба с причёсками была затяжной и кровопролитной и велась с переменным успехом. Логики у атакующей стороны, естественно, не было. То от нас требовали чёлок, чубчиков и голых затылков «бокс», в крайнем случае «полубокс», и даже моя интеллигентская «полечка» преследовалась. То вдруг было велено отращивать волосы и зачёсывать назад, дабы они не свисали на лоб. Девочкам запрещались любые стрижки, допускались лишь косы, количество которых, впрочем, не регламентировалось. Но когда девочка попадала в инфекционную больницу, что случалось тогда нередко, и её там наголо остригали, то, воротившись в класс, она ходила этакой диссиденткой, стриженой курсисткой времён Александра II, только папироски и бомбы под фартуком не хватало. На этом девочки и в самом деле портились, привыкали поперечничать, и, таким образом, в иной девичьей судьбе детская инфекционная больница, построенная в конце прошлого века купчихой Д. Поздеевой, играла роковую роль.

Помню особое собрание родителей с учениками, посвящённое причёскам. Поводом к нему послужила оттепельная популярность поэзии.

Вышла книга Евгения Евтушенко «Взмах руки» (1962 г. — уточнил я в Литературном словаре). Борька Эздрин, увидев в этой книге портрет поэта, потерял покой. Дураку Эздрину — хоть режь — надо было походить на поэта Евтушенко. С книжкой он пришёл в парикмахерскую, где попросил постричь его «так же». Это было невыполнимо: сравним всемирно известную евтушенковскую голову и Борькину, круглую, как у кота, до век заросшую щёткообразным волосом, и вы поймёте. Но, движимая алчностью (Борька посулил трёшку, что было по тем временам очень таровато), цирульница согласилась!

Борька был ужасен. Жаль, что мы не сфотографировали его тогда, было бы чего послать сейчас в город Хайфу, чтобы благополучный анестезиолог, быть может, пролил бы слезу над безвозвратно ушедшим детством.

Самое ужасное — был не Борькин вид, который занимал нас не более пятнадцати минут, а то, что он сделал подарок педагогам. Увидев его, Евгения Валентиновна прямо-таки затряслась от возбуждения, и каждый из нашего 8 «А» унёс домой дневник с объявленным под родительскую расписку совместным собранием. «О, моя юность, о моя свежесть!»

Запах мыла утром на реке — запах молодого счастья. Стрекоза, радужные разводы на поверхности, от которых удирает водомерка, и краешек горячего солнца из-за леса.

Гроза уходила вдоль Волги вверх, на северо-запад, проливаясь прозрачными косыми сетками уже над горой, и из-за ослепительно-обгорелого края тучи готовилось заблистать солнце. Вниз быстро шёл пароход, уже освещаемый его лучами. Очень белый на шоколадной воде, под густо-фиолетовой тучей, светясь своей белизной, уходил пароход, словно в последний раз на реке.

1994