Азбучные истины

Глава ЗЕМЛЯ (XII) о том, как Михаил Брюн на Корфу ходил, а Никита Алексеев в Италию

[август 1798; элул 5558; раби I 1213] Все смешалось в Европе. Из ниоткуда явился генерал Наполеон Бонапарт и нарушил привычную диспозицию. Пережив изумление, государи, великие и малые, с азартом взялись за создание немыслимых прежде союзов. Наполеон же по-хозяйски распоряжался в Италии, угрожал занять Вену и, переплыв море, обрушился на Египет. И случилось невероятное: Турция под угрозой потери египетских владений запросила помощи у своего извечного врага России. Павел I с радостью раскрыл объятия султану, поскольку опасался создания франко-турецкой коалиции и, как следствие ее, появления французских кораблей у недавно завоеванных крымских берегов. Несколько раньше забывшая гордыню Турция не пожалела золота, чтобы купить покорность Али-паши Янинского. Этот правитель, начинавший когда-то с разбоя на большой дороге, возымел в жизни две цели: уничтожение православных христиан и образование на отхваченных у Блистательной Порты обширных территориях собственной империи. С реализацией первой он довольно успешно справлялся сам, а в том, что касается второй, находил поддержку у Франции. Теперь под звон монет он признал вассальную зависимость от султана и таким образом тоже оказался в союзниках России.

13 (24) августа, через месяц после того, как французские солдаты высадились у пирамид, из Севастополя вышла эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Федора Ушакова: шестнадцать кораблей, на них 7400 человек, из которых 1700 десанта. Целью экспедиции было выбить французов с Ионических островов и отвести опасность от черноморских проливов. В Стамбуле эскадру встретили с небывалым радушием. Босфор преодолевали в плотном окружении мелких судов. В устроенных на каиках плетенных беседках за фруктами и кофе сидели чинные турки и силились разглядеть знаменитого Ушак-пашу, доставившего султану столько неприятностей в недавней войне с Россией. Один каик едва не угодил под форштевень флагманского линкора «Святой Павел». Уходя от столкновения, гребцы резко заложили вправо, из-за чего каик накренился и подававший трубки мальчик Абдулла, сын Али и Фатимы, просыпал табак на шальвары хозяина. За это по прибытии на берег получил палок.

Па линкоре «Захария и Елисавет» плыл хирург Михаил Антонович Брюн, приписанный к десанту, которому предстояло высаживаться на острова. После зашиты в Московской медицинской конторе докторской диссертации он пожелал испытать себя в военной хирургии и два месяца назад прибыл в Севастополь с назначением в госпиталь для нижних чинов. В десант Михаил Антонович попал из-за того, что одновременно заболели два доктора, изначально определенные в экспедицию. Он мог отказаться, но не сделал этого из ложного самолюбия, и даже теперь, на малой волне страдая от качки, вел себя так, будто все идет, как должно, и ничего иного он не желал.

В конце сентября подошли к стоявшему на входе в Средиземное море острову Цериго^{2}, который оспаривает у Кипра право называться местом рождения Афродиты, и в два дня взяли крепости Сан-Николо и Капсали. Затем направились к Ионическим островам, бомбардировкой принудили к сдаче французский гарнизон на острове Занте, а чуть позже заняли Кефалонию и родину Одиссея Итаку.

По договоренности с турками пленных французов отправили на материк во владения Али-паши Янинского. Часть из них оказалась на невольничьих рынках, что не помешало Франции затеять с Али-пашой тайные переговоры. Пашу убеждали выступить против соединенных сил русских и турок и сулили за это поживу на все тех же Ионических островах. Правитель Янины отвечал невразумительно и норовил, пока шли переговоры, тихой сапой подкупить коменданта французской крепости на острове Санта-Мавра, дабы сразу и формально не нарушая обязательств перед турецким султаном и русским царем получить то, что французы обещали в туманной перспективе. До этого подкуп открыл ему ворота Превезы. Сначала арнауты искромсали в клочья французских солдат, преданных и проданных командирами, а затем на глазах зевающего от скуки паши обезглавили на площади три тысячи православных горожан; другим тысячам придумали более изысканную казнь — перебили ломами руки и ноги и бросили умирать на улицах.

Узнав о гибели Превезы, Алексос 6-й поспешил на Корфу. Он не беспокоился о безопасности семьи, пока островом владели венецианцы и французы, и неуклонно вершил свою месть: десятки турецких и албанских жизней кончились на острие его ножа. Но теперь к Корфу шла русская эскадра; и все бы хорошо, но в союзниках русских были турки и ненавистный Али-паша. Алексоса 6-го не оставляло предчувствие беды.

Греки с Санта-Мавры в опасении повторить участь Превезы послали гонцов к Ушакову, и вице-адмирал опередил кровавого союзничка: направил эскадру к острову и принудил французов к сдаче. Правитель Янины изобразил по этому поводу великую радость, прислал поздравления с победой и даже пообещал помочь солдатами при штурме Корфу, сильнейшей в Средиземноморье французской цитадели.

Три крепости, одна неприступнее другой, защищали город: старая, которую венецианцы строили и перестраивали почти четыреста лет; новая, французская, с шестьюстами орудий, окружившая город своими бастионами; и трехглавый остров-гора Видо, нашпигованный артиллерийскими батареями, которые запирали вход в гавань и держали под прицелом город.

24 октября (4 ноября) отряд из шести русских кораблей подошел к Корфу. Накануне на остров высадился Алексос 6-й, прямо на берегу напоролся на французский патруль и, заподозренный в шпионаже, был доставлен в бастион «Святой Рох». Его допросили, ничего не добились и бросили в подвал.

В эти же дни из западных пределов России на помощь австрийцам, терпящим на Апеннинах одно поражение за другим, выступил по осенней распутице корпус генерала Розенберга. Предстояло преодолеть многие сотни верст. Тамбовского полка унтер-офицер Никита Алексеев, правнук Якова Репьева и праправнук Алексея Смурного, в мундире, изгвазданном до неузнаваемости зеленого цвета, то и дело покрикивал на солдат — больше по привычке, чем по необходимости.

[1799] Прошло четыре с лишним месяца, прежде чем Ушаков решился на штурм. Осада ничего не дала, выбор у командующего русской эскадрой был невелик: либо с позором уйти, либо безотложно высаживать десант. Еще две-три недели промедления могли привести к катастрофе. Заканчивался провиант, маячила угроза цинги, а турки не спешили, согласно договоренностям, восполнять запасы — ослабление русских сейчас означало преимущества при дележе добычи. Турецкий план был очевиден: дать русским и французам перебить друг друга, тогда как у османов в резерве оставались войска Али-паши, сосредоточенные на близком албанском берегу. Впрочем, две сотни солдат Али-паша прислал и на Корфу — чтобы, если удача не оставит Ушакова, разделить успех.

Однако, когда началось сражение, в эту удачу мало кто верил. Творилось сущее безумие: деревянные корабли атаковали гранитные бастионы, орудийная мощь которых не уступала их собственной. Но не было иного способа отвлечь огонь от идущих к Видо лодок с десантом. В ответ летели брандкугели, и шрапнель вспарывала спокойную воду — будто кто-то, великий, разбрасывал щедрой рукой коринку. Михаил Брюн смотрел с борта «Захарии и Елисавет», как десант приближается к полосе прибоя, и думал о том, что жизнь многих из тех, кто ступит на берег, скоро окажется в его руках. Мысль эта, как ни кощунственно сие звучит, была ему приятна: Михаилу Антоновичу нравилось ощущать себя демиургом. Судьба совершила странный кульбит: век назад длинный поморский нож, обыкновенно употребляемый для разделки тюленей, в кровавом побоище на палубе атакованного русскими шведского галиота отрубил прадеду Михаила Антоновича — Карлу Юхану Тальку, сыну пастора из Або, правую руку (кстати: не орудовал ли тем ножом родич Волокутовых?). Теперь правнук Карла Юхана стоял, попыхивая сигаркой, посреди жестокого сражения и отказывался перейти на противоположный, менее опасный борт на том незатейливом основании, что русским не должно выказывать страх.

...С рындой поступили первые раненые, началась привычная работа. Брюн не ощущал хода времени, не слышал стонов и, если кто-то умирал под ножом, бросал за спину:

— Следующего!

Так оперировал до темноты, узнав о наступлении вечера лишь по тому, что зажгли свечи. Когда свечи сгорели на две трети, доставили гренадера — картечь разворотила ему плечо, из раны торчал обломок ключицы. Раненый был в сознании и тщился что-то произнести.

— Потерпи, братец, — сказал Брюн голосом без полутонов, но тут внутри солдата лопнули натянутые струны, он обмяк, и голова, секунду назад напряженно приподнятая, откинулась, как у тряпичной куклы. — Следующий! — молвил хирург.

Но следующих больше не было. Шел второй час пополуночи. Михаил Антонович вышел на шканцы, закурил. На вершинах занятого русскими Видо горели костры, у которых невидные с кораблей капониры разворачивали орудия, чтобы утром начать бомбардировку через пролив двух крепостей, оставшихся в руках французов.

Но обошлись без стрельбы. На рассвете начальник гарнизона генерал Шабо объявил о капитуляции. Али-паша огорчился столь быстрой развязке: Корфу уплывши из его рук. Издевкой звучало то, что янинского пашу называли в числе победителей. Участие арнаутов в баталии ограничилось занятием оставленного французами «Святого Роха». Обманутые ожиданиями воины Али-паши рыскали по бастиону в поисках добычи и в одном из подвалов наткнулись на узника-грека. Ах, как они повеселились: сначала проткнули ему уши — чтобы не слышал победных криков, потом выкололи глаза — чтобы не видел победных флагов, а потом уж — чтобы не думал вредных мыслей — отрезали голову и швырнули вниз с уступа, под ноги русским. Знали бы, кого мучили, — не были бы столь расточительны: положили бы голову в корзину, отвезли ко двору паши и получили обещанные пиастры.

Город торжествовал: впервые за века иноземного владычества у греков появилось собственное государство, пусть даже состоящее пока всего из нескольких островов, — его так и назвали Республика Семи Островов. Сошедших на берег русских моряков носили по улицам на руках. Михаил Брюн тоже попал в этот водоворот. Ликующая толпа едва не разодрала на нем одежду, люди целовали ему руки, и пришлось чуть ли не кулаками отбиваться от бурных изъявлений любви и благодарности. Когда же, наконец, удалось прочно стать на землю, перед ним возник чернявый мальчик лет пяти и бойко заговорил по-гречески. Хирург кивнул ему и поспешил вниз по узкой улочке к шлюпкам с «Захарии и Елисавет».

А мальчик подбежал к матери, одетой в длинную венецианскую накидку.

— Я сказан, что, когда вырасту, стану русским, а он не понял, — пожаловался мальчик.

— Ты говорил по-гречески, а русский должен говорить по-русски, — сказана мать.

В этом мальчике и вправду текла русская кровь (полученная слиянием крови туркмена и армянки). Звали его Алексосом 7-м (ну, конечно же, конечно же, просто Алексосом — но мы-то условились, во избежание путаницы, присваивать Алексосам номера). С рождения он знал, что его дед приехал из России, — в доказательство существования деда предъявлялись русские песочные часы.

С этих дней он требовал от товарищей детских игр называть себя русским. Это прозвище приклеилось к нему навсегда. Мы тоже позабудем о седьмом порядковом номере и станем называть его Алексосом Русским.

Тем временем корпус, во главе которого Розенберга сменил опальный Суворов, прошагал через Польшу, Богемию, Австрию и вступил в итальянские пределы. В апрельский день, жаркий даже по местный меркам. Никита Алексеев стоял в Вероне под балконом, на который лет через сто ушлые гиды поместят Ромео и Джульетту, и пил кьянти из горлышка. Солнце отражалось от покатого бока бутылки темно-зеленого стекла. И унтер-офицерский помпон на шляпе, уже не бело-оранжевый, а однотонно серый, весело покачивается в такт энергичным глоткам. Откуда было знать Никите, что два месяца и неделю спустя он будет лежать с раздробленными ногами между рядами виноградной лозы в долине Треббин, где когда-то Ганнибал разбил римские легионы, и лазаретный служащий бросит походя:

— Этот не жилец!

А он всхлипнет. И слеза выльется из уголка глаза, пробежит по краю щеки и запутается в буклях парика.

Ближе к ночи, при свете чадящих светильников, бесстрастный хирург превратит его ноги в култышки. Всю операцию Никита пребудет в сознании — и не умрет от боли; потом туловище с обрубками унесут, а ноги, те самые ноги, что служили ему верой и правдой, останутся нелепо торчать из помойного таза.

Видно, Господь решил, что они достаточно потрудились. Мало того что месили грязь на дорогах Белоруссии и Польши и прошли за три с половиной недели пятьсот верст от Вены до Валеджио, — они еще изрядно натопались по Италии, а в последние несколько суток совместного существования с телом Никиты совершили и вовсе невозможное.

Суворов, великий Суворов, фельдмаршал русский и теперь фельдмаршал австрийский, возвращенный Павлом I из ссылки ради спасения итальянской кампании, оказался в тисках. Корпус генерала Макдональда угрожал с севера, а на юге сосредотачивал войска генерал Моро. Был один способ одолеть имеющих двойное превосходство французов: ударить первым и разбить их армии по очереди. 4(15) июня Суворов двинул войска навстречу Макдональду, на пути которого у Сан-Джиованни стоял жидкий заслон союзников-австрийцев. Едва ли они могли продержаться более двух суток, и, значит, русским надо было преодолеть за это время девяносто верст и с ходу вступить в бой. Унтера носились вдоль растянувшихся взводов (подгоняли солдат палками и срывали голоса) — оттого к унтер-офицерским верстам можно прибавить еще с десяток.

К середине второго дня марша полки потеряли отставшими до половины состава — и все равно не успевали к назначенному сроку. Тогда поступил приказ: под уклон бежать. И бежали — и под уклон, и в гору, — поснимав против устава теплые фланелевые галстуки, расстегнув камзолы, теряя парики! И бежали, бежали, бежали обутые в штиблеты — павловское, вместо сапог, дурацкое нововведение! — стертые в кровь ноги Никиты Алексеева. Унтер-офицерскую палку (орехового дерева, здесь в Италии вырезанную) он где-то обронил. О, какой это был бег — сердца не хватало! И те, кому не хватило сердца, умерли на бегу. Поручик Апшеронского полка Андрей Енебеков тоже — ради примера солдатам — бежал, и падал, и думал, что не встанет уже никогда, но вставал-так и и опять бежал, бежал, бежал...

Австрийцы дрогнули под напором французов; но навстречу отступающим союзникам уже летели донские казаки, высланные Суворовым в авангард. Всего три сотни, но французы не вынесли соблазна страха и — отступили. Одним из тех казаков был Панкрат Петров из станицы Крутоярской. Запомним это имя.

Наскок донцов дал два часа форы. Когда же Макдональд опомнился, из ниоткуда появилась русская пехота. Полки, лишившиеся в невероятном беге двух третей солдат, построились в колонны — и с развернутыми знаменами, пошли, пошли в безумную штыковую атаку...

Еще два дня продолжаюсь сражение, в котором число русских все увеличивалось, потому что подбегали, подходили, подползали отставшие на пути к Сан-Джиованни, а французы таяли. И вдруг — именно вдруг! — стало ясно, что корпус Макдональда погиб. Итальянцы забрасывали русских цветами и драли глотки: «Evviva Suvarov!» Никита Алексеев валялся в бреду; на его долю цветов не досталось.

А полки, пожалованные за Треббию гренадерским барабанным боем, двинулись дальше, и апшеронцы во главе с генералом Милорадовичем взошли на Сен-Готард, и поручик Енебеков связывал офицерским шарфом бревна на Чертовом мосту.

[1800] Домой из героического и бессмысленного похода суворовская армия возвращалась через Баварию, Богемию, Польшу. Под Краковом апшеронцы нагнали неторопливый обоз, с которым везли увеченных в итальянскую кампанию. Андрей Енебеков ехал верхом.

— Здорово, ребята! — гаркнул хриплым на морозце голосом.

Ему нестройно ответили, и только тогда он заметил безногого инвалида, который, зацепившись за тележное колесо руками и обрубками ног, справлял на вису большую нужду. Калека вызывающе глядел в глаза. Енебеков не отвел взгляда.

— Разве ж я виноват в твоей беде, братец?! — сказал он, пришпорил лошадь и ускакал.

А калеку вместе с другими горемыками еще долго трясли по дорогам Польши и Белоруссии, пока, наконец, за Смоленском уже, в деревеньке Вербятьево, не приключились с калекой судороги. Обоз ушел дальше, а несчастного оставили помирать в избе вдовой солдатки Евлампии. Но он выдюжил, и солдатка столько труда потратила на его выздоровление, что не захотела с ним расставаться. Помещик Вербятьев, владелец деревеньки и, соответственно, бабы Евлампии, ничего против этого не имел, и калека повел солдатку под венец (напряжем воображение — как он вел ее и как стоял перед аналоем?!)

В октябре эскадра Ушакова вернулась в Севастополь, и Михаил Брюн, невозмутимо попыхивая сигаркой, сошел на крымский берег. Здесь его ждало известие о смерти деда, случившейся пол года назад в Москве на девяноста четвергом году жизни.

[1801] Четырьмя месяцами позже в Индию, дабы отбить у англичан сокровища тамошних магарадж, через Хиву, Туркестан и Афганистан волею императора Павла I было отправлено Донское войско: сорок один полк и две роты конной артиллерии. Урядник Панкрат Петров скакал с одностаничниками; сабля доброй стали с посеребренным эфесом, взятая у убитого француза, висела, как и положено левше, на правом боку.

Мартовской ночью, может быть, даже той самой, когда у Никиты Алексеева и Евлампии родился сын Поликарп, шарф Скарятина обвился вокруг шеи Павла Петровича. Известие о смерти царя, а с ним указ нового императора Александра I об отмене похода и возвращении домой настигло казаков за Оренбургом. [март 1801; нисан 5561: зу-л-каада 1215]