Азбучные истины

Глава Э (XXXV), в которой автор предоставляет слово своим родителям Валентину и Татьяне Метровым. Магнитозапись, июнь 2002-го

Мать. Папа приехал утром, кажется. 8 октября сорок первого... да, наверное, это было 8 октября. Немцы подошли совсем близко к Мариуполю, но дома все шло, как обычно, и мама с бабушкой возились по хозяйству, занимались какой-то чепухой, когда папа приехал. Он ворвался просто-таки, страшно закричал на маму, что она не готова и вещи не собраны. Она растерялась, бросила в чемодан его костюм и туфли, альбом с фотографиями, еще что-то, песочные часы, как ценность какую-то, ничего не взяла из еды, о своих и наших вещах забыла. Папа схватил нас со Светой в охапку, сели в машину в чем были и с этим полупустым чемоданом приехали на вокзал. Он затолкал нас в вагон, и сразу поехали. Еще минута, и все — опоздали бы. Следующий эшелон расстреляли немецкие танки. Бабушка Катя не знала, какой поезд погиб, думала: наш. На второй день она пешком дошла до разбитого поезда и ходила среди трупов, искала нас. Там полгорода своих искали: тем эшелоном вывозили семьи рабочих с «Азовстали», много детей погибло...

Отец. А нас эвакуировали из Борисоглебска дважды. Сначала довезли до Караганды и вернули назад, потому как немцев вроде бы остановили. Но не успели мы вернуться, как они опять прорвались. Второй раз уезжали под бомбежкой: через Борисоглебск шла линия на Сталинград, немцы ее утюжили вовсю... Привезли нас в Троицк, это Челябинская область. Отец через три дня уехал на фронт. Повезло: воинская часть, на месте которой расположилось училище, разводила для себя огороды, нам достались поля, засаженные картошкой. Так что не голодали...

Мать. Мы тоже сначала жили как будто бы ничего. В конце октября нас привезли в Тбилиси, поселили в какой-то школе, кажется, прямо на проспекте Руставели. Если я правильно помню, то, значит, это первая школа... (Спустя тридцать шесть лет я, студент-филолог Тбилисского университета, проходил в этой школе учительскую практику. — В.П.) Спали на полу вповалку, в спортзале... Да, еще о том поезде, которым уехали из Мариуполя. На второй день войны папе пришла повестка, он ушел, и его несколько дней не было, а потом вернулся уже в форме. Воинское звание он получил еще до войны после военных сборов (техник-интендант 1-го ранга. — В.П.). Его назначили начальником вещевою снабжения эвакогоспиталя, с госпитальным поездом мы и уехали. Так что, я думаю, нервничал папа и кричал на маму еще и из-за того, что, если бы мы опоздали, его посчитали бы дезертиром.

Отец. Кстати, о дезертирах и штрафниках. В сорок втором полк отца пересел на штурмовики Ил-2. Первый вариант Ил-2 был одноместный, без стрелка за спиной летчика. Сбивали их нещадно, зайдет немецкий истребитель в хвост — и каюк. Это уже потом в кабину посадили второго человека, который следил за тем, что делается сзади... Летчики шли на Ил-2 без охоты, и кому-то пришло в голову набирать их из штрафников. В начале войны, когда мы потеряли почти всю авиацию в приграничных округах, из летчиков сделали козлов отпущения, в штрафбаты их отправляли списками. И вот перед Сталинградом отца включили в комиссию, которая поехала по штрафбатам искать подходящие кадры, и первым человеком, чью кандидатуру они рассматривали, оказался его товарищ по Испании. А мы в те дни картошечку в Троицке копали...

Мать. И мы копали, только зимой, в декабре сорок второго, — выдалбливали из промерзшей земли. Голодали ведь, я пальцы на ноге тогда отморозила, отрезать хотели. Из Тбилиси папа перевез нас в Ахалцихе, и какое-то время мы жили при его госпитале. Там, в Ахалцихе, случай смешной произошел, ну, сейчас он кажется смешным, а тогда, может, и страшно было... К маме стал приставать сосед-милиционер, грузин или армянин, толстый такой, с двойным подбородком. Мама пожаловалась папе, тот выхватил пистолет и погнал этого милиционера по улице. Милиционер все пытался бухнуться на колени, прошения попросить, но он его поднимал и гнал дальше, непонятно куда и зачем, пока не остыл. Пся крев! Чуть не пристрелил, а вечером милиционер прислал жену извиняться за себя. Она чурчхелы принесла, сушеную хурму... (Занятный круг совершила семейная история: в конце семидесятых я провел в Ахалцихе два незабываемых месяца военных сборов и даже оставил автограф на стене КПЗ местной гауптвахты. — В.П.) Потом пошли слухи о скором нападении турок, а там до границы с ними несколько километров, и папа отправил нас на восток. Сначала приехали в Баку, а оттуда через Каспийское море нас повезли в Красноводск. Посреди моря начался шторм. Волны через палубу перехлестывали, люди паниковали, мы спрятались в каком-то углу, на нас валились чемоданы, барахло всякое... Потом говорили, что кого-то смыло и что нам повезло: пароход наш чудом не утонул... (В семейном альбоме хранятся фотографии, раскисшие от каспийской воды. — В.П.) В Красноводске нас не ждали, и дней десять мы жили прямо на берегу. (Именно здесь высадился с князем Бековичем-Черкасским сержант Андрей Трухников! — В.П.) Хорошо хоть было тепло. Мама веши сушила на песке... Другие женщины кричали, что-то требовали, а она неприспособленная всегда была, и сама сделать ничего не могла, и других попросить не умела... Уж не помню, как вышло, что над нами кто-то сжалился, посадили нас опять в поезд и повезли. Так оказались в Башкирии, на станции Шакша, это недалеко от Уфы. Еды не хватало, на троих давали шесть килограммов муки в месяц, и как-то Светка проделала в кульке дырку, и вся мука высыпалась на пол, а я подмела... Вот и пришлось ковырять мерзлое поле. И главное, папа не знал, где мы, и никак помочь не мог. Потом уж они с мамой разыскали друг друга, мы стали получать деньги по аттестату. Мама даже купила козу. Коза эта сразу поняла, что она за человек, и отчаянно ее презирала: и боднуть пыталась, и убегала. Бывало, идет мама по улице, колотит козу кулаками, сама плачет навзрыд, а коза мекает, как смеется...

Отец. А моя мама пристроилась в офицерскую столовую. И вот, помню, она ушла на работу, а тут вдруг разлилась река и за день отрезала столовую от того места, где мы жили, так мы с ней три дня перекликивались... Бабка, у которой снимали квартиру, попросила нас: «Привяжите, ребята, туалет к воротам, а то водой унесет». У этой бабки сын танкистом был, под Москвой сгорел... Привязали, а утром проснулись: наш дом на острове, а туалет вместе с воротами утащило... Это было весной сорок третьего, я уже был рабочий человек. С четырнадцати лет всем велели трудиться, и меня для обретения профессии определили в железнодорожные мастерские. Железная дорога проходила в пяти километрах от Троицка, и мы каждый день в любую погоду пешком туда и обратно. В мороз, а до тридцати пят градусов доходило, грелись у паровозных котлов... Как-то мы, пацаны, умудрились спихнуть с рельсов паровоз и еле спаслись от обвинений во вредительстве. Всю ночь с работягами, которых определили нам в наставники, ставили его обратно, и после этого быть железнодорожником мне вконец разонравилось. Очень радовался, когда отцовское училище решили вернуть в Борисоглебск, — это уже когда немцев турнули на запад. Обратно ехали чуть не два месяца. По каким-то причинам теплушки с офицерскими семьями отделили от училищного эшелона, он ушел, а нас все время загоняли в тупики. Еда кончилась, неизвестность полная. Матерям нашим это надоело, озверели до того, что избили начальника какой-то станции в Поволжье...

Мать. А наш папа, чтобы вернуть нас в Мариуполь, поставил несколько бутылок трофейного коньяка своему сослуживцу, у которого в мариупольском НКВД служил родственник. Тогда мало кому разрешали сразу вернуться из эвакуации в освобожденные города. И вот в Шакшу пришел запрос, маму вызвали в НКВД без объяснений, она пошла как на казнь, с нами прощалась... Благодаря этому запросу мы и уехали из Шакши. Это было уже в сорок четвертом. А папа оказался в Мариуполе вскоре после его освобождения, на месте нашего дома нашел пепелище, и кто-то сказал ему, что хозяева погибли. Он пошел по городу, свернул на Карла Либкнехта и видит: идет дедушка Ваня. Живой!.. Дедушке в оккупацию досталось. Кто-то донес, что у него мать еврейка, а он и сам об этом забыл. Пришлось ему прятаться по знакомым, потом перебрался в деревню. Там, слава Богу, никому до него дела не было... На войне с японцами выжил, потом чуть махновцы не расстреляли, от немцев и в первую и во вторую оккупацию бегал, в тридцать седьмом сидел, а вот ведь какой веселый, несмотря ни на что, был старик...

Отец. Выпить любил. В пятидесятых мы каждое лето ездили к ним в гости, на море, и всегда одно и то же... Выходил в пижаме, якобы прогуляться возле дома, и стремглав несся в магазин. Потом засунет бутылку в штанину и идет, как в ни в чем не бывало, держит ее через карман — прячет, чтобы бабушка не ругалась. А бабушка к пяти утра ходила на рынок за бычками, жарила их на завтрак, мы вставали и сразу завтракать, а тут дед с бутылкой...

Мать. Но меру знал. И работать умел. Ведь все погибло, с нуля пришлось начинать.

Отец. И мы, когда вернулись в Борисоглебск, тоже начали с нуля: от квартиры голые стены оступись, спали на полу... Отец, когда прилетал на побывку, добился, чтобы нам поставили солдатские койки. Благодаря этой его побывке через девять месяцев у нас родился Вовка. А когда он улетал, то забрал с собой на фронт Альберта. Тот связался с блатными, и чтобы это дело пресечь... На фронте отец пристроил его к автомобилям при авиачасти, и получилось, что Альберт в пятнадцать лет стал полноправным солдатом. Так и прошоферил брат до конца войны... А меня зачислили воспитанником в музыкальный взвод при училище, научили играть на кларнете. Нот не знал, играл со слуха, но играли-то все больше на похоронах — эвакогоспиталей, вроде того, в котором Владислав Тимофеевич начал войну, в Борисоглебске, по моему, хватало...

Мать. Папа в сорок третьем уже был в 3-й танковой армии (сохранился приказ от 6 января 1943 г. о назначении техника-интенданта 1-го ранга Осадковского Владислава Тимофеевича начальником ОВС 467-го гв. минометного полка: 16 июля того же года ему присвоено звание старшего лейтенанта. — В.П.). Там вышла история, подробностей я не знаю, но вкратце: они с шофером заехали к немцам, отстреливались, те бросали в них гранаты, и папу задело осколком, чиркнуло по затылку. Машина их сгорела, но они сумели выбраться к своим... Шрам у него на всю жизнь остался.

Отец. А у моего отца что-то случилось с глазами — резко ухудшилось зрение, испанское ранение сказалось. С середины сорок четвертого он уже не летал... Плохое зрение, очень может быть, его спасло: до конца войны оставался год, мало что еще могло произойти. Правда, кое-что чуть не произошло со мной — и себя и его мог подвести. В Троицке в школу я не ходил, и когда воспитанников музвзвода решили образовывать и проверили наши знания, то я и на пятый класс не тянул. Усадили нас за парты. И вот учительница истории заглядывает в мой учебник, а там я, дурак был, бороды всем пририсовал, и Сталину тоже. Училка эта, жена училищного офицера, сразу понеслась в особый отдел. И зовет меня особист Синцов, который уж на фронте побывать успел и вернулся после ранения на прежнее место. Как он меня материл! Кричит и пистолетом трясет перед физиономией: «Сволочь, отец на фронте кровь проливает, а ты товарища Сталина позоришь! Еще раз что-нибудь такое про тебя узнаю, пристрелю!» А потом снял ремень и пряжкой по моему худому заду... А учебник при мне сжег — вещдок, выходит, уничтожил. В известном смысле рисковал — а ну как историчка не успокоилась бы, еще бы куда донесла...

Мать. А я в школу в эвакуации первый раз пошла, но почти не училась. Там, наверное, туберкулез мой и начался, который позже в Германии обнаружили. Голодали ведь... Через два дня на третий детям до пяти лег давали яйцо, то есть Светке было яйцо положено, а мне нет. Мама одно яйцо прятала, а варила нам по яйцу, когда получала второе... Другие люди хотя бы огородики разводили, но у мамы и это не получалось — ничего не росло, а какие-то ростки непонятные сожрала коза... А как мама ее доила — и смех, и грех: половина молока на землю. Сейчас смешно, конечно, вспоминать, а тогда... Хотя если бы не эта коза, вообще не знаю, что бы мы делали!.. Какое счастье было, когда смогли вернуться в Мариуполь! Приехали со здоровенным деревянным чемоданом, мама тащит его, надрывается, идем, ищем дом, где поселились бабушка с дедушкой...

Отец. Который успел евреем побывать!

Мать. Он рассказывал эту историю так, что все от смеха валились и забывали, что он был на волосок от гибели... Евреев мариупольских немцы почти всех поубивали. Шаповаловы, кстати, прятали у себя еврейскую семью, своих довоенных знакомых... Так вот, ищем дом, а тут бабушка бежит навстречу, плачет. Они ведь два года, до самого освобождения города, пока папа в Мариуполь не попал, погибшими нас считали... Сначала мы поселились с ними во флигельке при школе, раньше там инвентарь хранился, удобства находились на другом конце школьного двора, потом уж нам как семье фронтовика дали комнату. Там мы жили до конца войны и еще некоторое время, пока не уехали в Германию, к папе.

Отец. А мы в сорок седьмом оказались в Румынии. Отец был начальником отдела кадров воздушной армии, уже полковником... Какая там была охота! Вальдшнепов били десятками, куропаток, на диких уток охотились. И что интересно: мы с Альбертом вовсю пуляли — Альберт стрелял отлично, ну, он был бывалый вояка, хотя на год младше меня, а вся грудь в медалях, под обстрелом снаряды возил... — а вот отец не стрелял никогда. Так, воздухом подышит, посидит у костра, и водку не пил... Но дичь готовил замечательно!

Мать. А Владислав Тимофеевич на охоту не ездил, а белку подстрелил, точно в глаз, как опытный охотник. Белка выбежала перед машиной на дорогу... (Выделанное немецким таксидермистом чучело этой несчастной белки до сих пор украшает стену комнаты моей дочери: белка бежит по куску полированной ветки: а на шею ей дочка — никакого уважения к семейным реликвиям — повесила нумизматическую редкость с ликом бедного царя Иоаннушки. — В.И.) Я хорошо помню тот день: возвращались из Сан-Суси. Не часто ведь куда-то съездили: я из-за своего туберкулеза очень плохо передвигалась... Папа нашел немецких врачей, мама всем после рассказывала, что при Гитлере они лечили чуть ли не самых главных фашистов, — чтобы показать, какие это были хорошие врачи... Из-за меня мы и в Тбилиси оказались: папа написал рапорт, чтобы его определили служить на юг... Вот и определили. Сначала мы жили на съемной квартире на Авлабаре, а потом нам дали две комнаты на Каспской, а в две другие позже вселились Петровы. О, еще та семейка у них была!..

Отец. Отца перевели из Киева... Когда они перебирались, я в Харькове учился в училище связи...

Мать. Так вот, приехала семейка: шестеро детей, громадная овчарка, кошка, птицы в клетках. Шум, гам! Мой папа такое не очень любил. В нем сохранились дворянские замашки, и в Германии, в благоприятной обстановке, они проявились. Жили на хорошей квартире, нормально ели, появились какие-то косметические принадлежности, о которых большинство и слыхом не слыхивало, он купил себе гражданский костюм, когда все ходили в военной форме, халат... ну и тому подобное. Он любил, когда на столе хорошая посуда — тарелочка такая, тарелочка этакая, нож для одного блюда, нож для другого, вилочки разные, дорогие бокалы... Мы снимали квартиру у немки, муж ее, подводник, погиб в Северном море, — так она счастлива была выставить все это на стол, когда поняла, что папа понимает толк в посуде. До нас у нее жил майор-украинец, он пил с утра водку и закусывал салом, которое резал на газете. Ну а папа с этой немкой вечерами на русско-польско-немецкой смеси обсуждал меню на завтра. И мне почему-то сейчас кажется, что у них был роман...

Отец. В общем, что касается Тбилиси, в двух комнатах семья польского шляхтича, а в двух цыганский табор. В туалет очередь надо занимать с утра, и даст Бог, к полудню попадешь. А потом еще я добавился: отец устроил мне направление в Закавказский округ, к себе поближе. И сам тут же уволился.

Мать. Странный был человек. Получил назначение на генеральскую должность и, не дождавшись звания, написал рапорт. Мой папа не мог поверить, что не было тайной причины...

Отец. А ведь не было. Летать он не мог, с бумагами возиться надоело, а на должности ему всегда было плевать. Он и ордена свои не очень ценил, терял вечно...

Мать. А мой папа, тот свой иконостас обожал и о карьере заботился. Да только... Какой ужас мы пережили, когда в пятьдесят втором, еще до смерти Сталина, из Америки пришло письмо от его брата Болеслава, который пропал без вести на оккупированной территории. Папа думал, что он погиб. А тут письмо, даже не письмо, а открытка, очень короткая. Ума не приложу, как она дошла и почему органы ее не перехватили. Мама достала ее из почтового ящика, как всегда растерялась и толком не поняла, чем это может грозить. Потом пришел с работы папа, вертел эту открытку так и этак... Всю ночь не спал, не ложился даже, а утром отнес ее в особый отдел...

Отец. Сообразил, что там и так знают, раз она пришла обычной почтой. Ясное дело: они ждали, как он поступит. Вполне могло быть, что эту открытку они сами и сварганили...

Мать. Ну, почерк брата папа помнил, наверное... Но в любом случае: какая там карьера!.. Папа опасность хорошо чувствовал. После войны ему предложили перейти в польскую армию, сразу полковником. Он отказался, а через два-три года многих из тех советских офицеров-поляков отозвали в СССР и отправили в лагеря. Вот, кстати, интересно: папа говорил по-польски, читал, книги покупал, вон тот же Сенкевич полный стоит, и характером был классический поляк: взрывной, горячий, вспыхивал чуть что. А говорил о себе и о нас как о русских — дома, без посторонних, когда не перед кем было... И нравилось ему, что свекровь у меня настоящая казачка.

Отец. Ох, а с женитьбой!.. Тогда не нужно было ждать месяцами: приходишь и тебя расписывают. Танина мама захотела, чтобы я показался ее родителям, то есть Ивану Алексеевичу и бабушке Кате. В апреле пятьдесят четвертого у меня был отпуск, мы с Таней поехали в Мариуполь и уже на месте решили зарегистрироваться. Объявили старикам, что идем в загс, а как раз заканчивалась Страстная неделя, и бабушка Катя стала упрашивать подождать хотя бы один день. Но мы не послушались, зарегистрировались двадцать четвертого числа, а деду с бабкой ничего не сказали. Но чтобы их не обижать, назавтра пошли якобы в загс, погуляли по городу, возвращаемся, а бабушка нас хлебом-солью встречает, и стол накрыт... Так старики и не узнали, что мы их обманули... Потом уж вместе с ними поехали в Тбилиси на собственную свадьбу. Вообще, должен заметить, ухаживать мне было очень удобно: свидания назначались на обшей кухне, далеко не надо было ходить... Там мы впервые увидели друг друга, там впервые поцеловались, и там твои пеленки сушились...

Здесь автору ничего не остается, как прервать диалог родителей и появится собственной персоной в главе Я. Но прежде глава Ю, которая кое-что поясняет.