Азбучные истины

Глава ЕСТЬ (VIII), фоном которой служат два цареубийства

[июнь 1762; тамуз 5522; зу-л-хиджа 1175] Начало года выдалось для Ивана Ивановича Иванова удачным. Исполнилась мечта: выбился в первую гильдию и получил право на заморскую торговлю — а то прямо изнывало купеческое сердце, когда видел, как грузятся стоящие у пристани корабли. Давно хотел снарядить собственный корабль, чтобы возить товары к голландцам и англичанам, чьи суда расталкивали друг друга у петербургского причала. Иван Иванович как-то справился у знакомого чиновника в Гильдейском доме, сколько русских купцов плавают в Европу, и оказалось, что не более ста, а если русские суда считать, то совсем обидная цифра получалась — около пятнадцати. В иной день одних англичан стояло в порту не меньше. А по всему выходило, что самим возить товар выгоднее. Туда — парусину, лен, пеньку, сало, воск, юфть, железо, мачтовый лес и мало ли еще что; обратно — кофе, сахар, вина, изделия разные...

Идеей этой Иван Иванович увлек пасынка Григория. Парень вырос хоть куда, жаль, лицом темен. Сам Иван Иванович происходил из поморов, носил, пока не облысел, льняную шевелюру, и три дочки его родились со светлыми волосами. На их фоне Григорий и вовсе был, как арап; впрочем, выговор имел таков, что архангельские мужики принимали за своего. Мать умерла, родив Григорию трех сестер; растил его Иван Иванович и, кроме поморского выговора, передал пасынку много чего полезного, и среди прочего основательность характера, умение никогда не роптать и в любой ситуации желать большего. Работали оба от зари до зари — с того и дело спорилось. На острове Буяне, что после очередного наводнения восстал из воды у левого берега Малой Невки, Иван Иванович купил пеньковый амбар, а на переполненной товарами Бирже сумел, подмазав нужного чиновника из Коммерц-коллегии, получить за недорого место для хранения сала и воска. В общем, было что везти за море, жаль свободных денег, чтобы купить корабль, не водилось. Но так не терпелось Ивану Ивановичу и Григорию сделаться негоциантами, что не стали они ждать, а заняли деньги под грабительские проценты у английского коммерсанта Табла, купили видавшую виды посудину под названием «Фортуна», наняли команду из милых сердцу Ивана Ивановича поморов и — с Богом! — к Зундскому проливу. Григорий взошел на корабль, часы брата Меркурио, взятые на память об отчем доме, лежали в его багаже. Иван Иванович ронял с причала умильные слезы и крестил кильватерный след.

Было это 27 июня по юлианскому календарю, что соответствует 9 июля по григорианскому, солнце почти не заходило, мягкое покрывало белых ночей окутывало Санкт-Петербург и окрестности. А в пять утра следующего дня офицер, облик которого не оставлял сомнений в его отваге, вошел в спальню, где, разметавшись на подушках, спала молодая женщина, тронул ее за плечо и сказал с простотою римлянина:

— Вставайте! Все готово, чтобы провозгласить вас.

Офицер тот был Алексей Орлов, а женщина — императрица Екатерина Алексеевна, в недавнем прошлом Фигхен, которая когда-то в Штеттине слушала игру на клавесине Иоганна Фредерика, когда-то в Митаве проехала мимо Матвея Потапова и когда-то вышла замуж в один день с валашкой Терезой. Сына Терезы, пятнадцатилетнего гимназиста Владимира, затянуло в толпу на площади у Казанского собора, и он стад свидетелем того, как падают на колени перед Фигхен солдаты Преображенского полка. В тот же день появился манифест, объявлявший Екатерину единой и самодержавной государыней. Переворот прошел без кровопролития, пострадали разве что дядя свергнутого императора принц Георг Голштинский и его супруга, принцесса. Народ с воплями: «Бей немцев!» ворвался в их дом, всласть погромил да пограбил; даже с белых пальчиков принцессы сорвали кольца, но, слава Богу, никого не убили. Ученик плотника при Адмиралтейств-коллегии Никодим, сын чухонки Марьяны и потому Марьянин, был в той толпе, но ничего ему не досталось, только бока намяли.

Петр III весь день провел в Петергофе. О, как ошиблась Елизавета Петровна в выборе наследника: всего-то умел бедняга, что пьянствовать, играть в солдатики да глупо развратничать. Великие победы, одержанные Россией в Семилетней войне, оказались напрасны. Петр после смерти тетки вернул разгромленной Пруссии завоеванные территории (в том числе Померанию вместе с родиной Фигхен Штеттином) и, чтобы Фридриху II было чем воевать с австрийцами, переодел в прусские мундиры русских солдат — тех самых, что уничтожили армию прусского короля.

...Лишь к вечеру свергнутый монарх собрался слухом и направился в Кронштадт, чтобы оттуда начать борьбу за возвращение утраченного престола. В час ночи маленькая флотилия, состоявшая из галеры и яхты, подошла к стене кронштадтской крепости.

— Кто там? — окликнул сверху начальник караула.

— Император! — ответили с яхты.

— Нет больше императора! Отъезжайте!

Посудины отвалили от стены. С моря раздались истерические крики: свита Петра вообразила, что сейчас по ним начнут пальбу.

Офицер усмехнулся, повернулся спиной к морю и сказал стоявшему в сторонке капралу Архипу Потапову:

— Умер немецкий бог, теперь все будет по-нашему, по-русски. И жизнь наладится.

Но он был умный, этот капрал, и даже двойная порция водки, выданная час назад по случаю манифеста новой самодержицы, не сделала его глупее. «Ничего не изменится», — подумал он про себя, но вслух конечно же сказал:

— Так точно, ваше благородие!

На следующий день злополучный Петр отрекся от престола, а еще через неделю был задушен Алексеем Орловым — примерно так же, как сам душил в супружеской спальне крыс, предварительно объявленных вражескими лазутчиками.

В Тобольск весть о смерти третьего Петра пришла с месячным опозданием. Юхан Адольф Тальк, уже притерпевшийся отзываться на Ивана, воспринял ее с непритворным огорчением, ибо сразу по смерти Елизаветы Петровны обратился к новому императору с прошением о снисхождении и почему-то был уверен, что внук Карла XII не оставит его вниманием. Как раз с воцарением Петра III для него, в отличие от многих русских, события обрели логику: а то никак не мог понять, что заставило Швецию выступить в едином союзе с русскими против просвещенного немецкого монарха. И вот логика опять нарушилась, а надежды обратились в прах.

Уже двенадцать лет Юхан-Иван жил на вольном поселении, бабу себе завел, детишек прижил, а все грезились ему изумрудные лужайки в родовом поместье Тальков в Сконе. Понемногу пристрастился к вину, и, когда выпивал, видения становились такими яркими, что затмевали собой неприглядную, порой отвратительную явь. Если зафиксировать момент, когда Юхана-Ивана настигло известие о смерти Петра Федоровича, то мы увидим его посреди нечистой избы, за столом с какими-то объедками: трапеза закончена, но водка не допита. Он сидит, одетый кое-как, уставивши глаза на глиняный штоф, будто сверлит в нем дырочку, и рука, которая тянется к штофу, чуть-чуть дрожит. Ему сорок семь лет, он несчастен и уже почти старик — неровно стриженная седая борода говорит об этом красноречивее любых слов. Две веши отличают его от местных стариков — сильный акцент, выдающий иноземца, и неистовая приверженность лютеранскому вероисповеданию. Молится он в одиночестве, крепко запирая дверь, но детишки подсматривают за ним в щелочку, прыскают в кулачки, когда он входит в особый азарт. Окружающие, тоже все больше ссыльные (и среди них есть с рваными ноздрями), и даже собственная баба считают его полоумным; потому, наверное, и не прирезали до сих пор, — какой с такого спрос? — хотя во хмелю он бывает назойлив и ругает все русское; а каторжники как на подбор патриоты и всегда готовы увидеть корень всех бед в немчуре.

А если мгновенно перенести взгляд из Тобольска в Москву, с Юхана-Ивана на его сына Антона, рожденного уже без отца, то можно узреть картину куда приятнее. Это хорошо одетый юноша пятнадцати лет с нежным, как у девушки, лицом, ученик разночинной гимназии при Московском университете, которому профессора прочат будущее. Фамилию он носит дедову, и крещен предусмотрительно по православному обряду — в ярославской церкви Николы Мокрого, что украшал изразцами Никита Хлябин. Об отце знает, что тот некогда отбыл в путешествие за Урал и почему-то не вернулся. Мать Антона умерла лет десять тому назад, после переезда в Москву, миниатюру с ее портретом он носит на шее. Воспитывает Антона дед, а точнее — вывезенная из Ярославля русская мамка Василиса, с которой дед живет в безбрачной связи; от нее Антон перенял ярославское оканье (отличное от архангельского модуляциями), изрядно, впрочем, смягченное уроками элоквенции. Василиса закармливает Антона блинами и, как наседка малого цыпленка, ограждает от всяческих невзгод.

А если из Москвы переместиться на юг Швеции, к столь желанным сердцу Юхана Адольфа Талька зеленым лужайкам, то можно увидеть, как немилостиво обошлась фортуна с негоциантами Ивановыми. Их судно под одноименным названием, едва прошли Борнхольм, попало в шторм, дало течь и затонуло в виду полуострова Сконе. Тех, кому удалось спастись, приютили местные рыбаки. На второй день к берегу прибило останки «Фортуны», и среди них Григорий нашел свой сундучок, а в нем песочные часы с надписью МЕMENTО МORI. Часть кормы и бизань-мачта с обломками гака и гафеля до сих пор лежат на песке, и Григорий зачем-то каждый день ходит на них смотреть. Ивановы разорены — но о самом страшном Григорий еще нЕ знает: в день гибели «Фортуны» пожар уничтожил пакгаузы на острове Буяне, и купец Иван Иванович Иванов сгорел, спасая свое добро.

[1764] А если перенестись не только в пространстве, но и во времени на два года вперед, то можно подгадать к единственной встрече отца, освобожденного из сибирской ссылки с указанием покинуть пределы России, и семнадцатилетнего сына, который выглядит мальчишкой, хотя и отрастил над верхней губой полоску усов. Оба не знают что говорить, и сына эта встреча оставляет безучастным: он не хочет верить, что человек с грубыми ладонями, на которых линии судьбы превратились в трещины, — его отец; Антону неприятны исходящие от человека запахи вина и дешевого табака. Позже, однако, потухший взгляд обретенного и тут же потерянного отца будет его преследовать, он станет корить себя за равнодушие и даже постфактум мысленно нарисует романтический образ путешественника и этот образ полюбит — но поправить ничего уже будет нельзя. На прощание отец снимет с себя и наденет на шею сыну цепочку, на которой в пику ненавистной Елизавете, дщери Петровой, носил серебряную полтину с изображением свергнутого Иоанна Антоновича. Дед Брюн, когда экипаж с зятем исчезнет из глаз, сорвет цепочку с шеи внука и швырнет в кусты, ибо он еще не забыл, как по вступлении на престол Елизаветы истреблялась память о бедном младенце-императоре и как за одно хранение такой денежки можно было угодить туда, откуда воротился Юхан Адольф Тальк, он же — Иван Тальков. Антон после отыщет крамольную полтину и будет тайком разглядывать лик царственного ребенка, ничего не зная о нем и не решаясь задавать вопросы.

А если бы он мог в этот вечер перенестись из Москвы в Шлиссельбург и стать свидетелем тамошних событий, то кое-что, наверное, узнал бы. Ибо в грядущую ночь (без одного дня через два года после удушения Петра III) предстояло оборваться жизни Иоанна Антоновича. Впрочем, узнать — еще не значит понять. Молодой солдат Шлиссельбургского гарнизона Егор Горелов был очевидцем происшедшего, но мало что понял. Заполночь гарнизон подняли по тревоге и велели занять позиции подле каземата. Кого обороняют, Егор, конечно, не ведал. В неприятеле гарнизонные с удивлением опознали караульную команду под водительством подпоручика Василия Мировича. Но делать нечего: офицеры отдали приказ, и началась ружейная пальба.

— Освободите государя-императора, и кончим миром! — кричал Мирович. — Иначе я прикажу стрелять из пушки!

— У нас не государь, а государыня! — отвечал ему князь Чурмантьев, главный пристав при Иоанне Антоновиче.

Опять Егор ничего не понял. Но пушку в самом деле развернули в их сторону. Гарнизонные впали в волнение и замешательство. И тогда офицеры Чекин и Власьев исполнили инструкцию Екатерины: «Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командой или один... и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать». Беднягу зарезали бритвой и таким хирургическим путем ликвидировали смысл мятежа: свершилось второе цареубийство за недолгое царствование Фигхен. Егор видел ту бритву: валялась на песке у входа в каземат.

Мирович, убедившись, что Иоанн Антонович мертв, сдался. В Санкт-Петербург, к императрице, помчались курьеры. Труп из каземата вынесли и второпях зарыли у крепостной стены. Мировича без проволочек казнили, пошедших за ним солдат отправили на каторгу, а прочих разбросали по дальним гарнизонам. В ноябре Егор Горелов прибыл в Оренбург.

А Григорий Иванов месяц спустя сошел с корабля в итальянском Ливорно.

С места гибели «Фортуны» он пешком добрался до Мальмё; там в портовом кабаке познакомился с архангельским подкормщиком Аверкием Волокутовым. В прошлогоднем августе трехмачтовая лодья Аверкия наскочила у Груманта на водопоймину. Прыгали в воду кто в чем был. Выбравшись на твердую землю, подались на запад в надежде встретить зверобоев, но только ноги сбили. Когда поняли, что обречены на зимовку, стали делать припасы (благо непуганый тюлень подпускал человека с камнем вплотную) и строить из плавника хижину. Но от цинги не спаслись; с наступлением морозов начались смерти. Продолбить могилы в крепком, как железо, грунте не хватало сил, и замороженных, лишенных одежды покойников заваливали камнями. Песцы, чуя мертвечину, безбоязненно возились у тех завалов. По весне на последних живых наткнулись норвеги, пришедшие на Грумант бить моржа. С ними Аверкий приплыл в Тронхейм, там нанялся матросом на датский бриг «Оденсе», ходивший вдоль побережья Северного моря, и в этом качестве оказался в Мальмё в один день с Григорием.

Сама судьба свела их: слово за слово, и уговорил Аверкий Григория поступить матросом на «Оденсе». Они проплавали вместе два года, накопили деньжат и подумывали о возвращении домой, когда в сентябре 1764-го их корабль пришвартовался в порту Копенгагена по соседству с идущим в Ливорно русским фрегатом «Святой Николай». Принадлежал фрегат знакомцам Григория — братьям Володимеровым. От них Григорий узнал, что отчим погиб, а сестры бедствуют, и напросился к Володимеровым в приказчики — что искать дома в нищете своей? А с Аверкия, затосковавшего по родным краям, взял строгую клятву, что, прибывши в Санкт-Петербург, тот разыщет сестер и передаст им деньги. Аверкий поцеловал крест, они обнялись и расстались. И часы брата Меркурио отправились в страну, откуда начали свое путешествие.

В декабрьский день, когда Григорий торговал в Ливорно итальянское тонкое стекло, Аверкий слушал в Петербурге горестную историю сестер Ивановых. Уходя, вдруг сказал старшей, Наденьке:

— Уезжаю в Архангельск проведать батюшку. Вернусь после Святок, приду свататься. Дождешься?

Она еле слышно ойкнула.

Аверкий вышел на улицу. Шапку держал в руках, но того не замечал.

— Эй, уши отморозишь! — толкнул его под руку бойкий мужичок с плотницкой сумкой через плечо.

— Да, да... ага... — кивнул Аверкий.

А мужичок по имени Никодим Марьянин пошел своей дорогой. Направлялся он к заведующему театральной машинерией. И был весьма горд собой — ибо не всякая работа делается во исполнение указа матушки-царицы. А указ этот от 17 декабря 1764-го гласил: «Двадцать человек крепко знающих дело плотников из ведомства Адмиралтейств-коллегии перевести в ведение императорских театров для исправления машин и декораций».

[1765] Обвенчались Аверкий и Надежда в феврале, накануне Великого поста.

В этом же феврале Архипу Потапову представился случай, какой бывает раз в жизни. На его глазах угодили на Неве в промоину сани со стареньким генералом Петром Бахметьевым. Архип не растерялся, прыгнул на подножку, ухватил генерала за воротник и, чудесным образом почти не замочившись, выскочил вместе с ним обратно на лед. Сани с барахтающейся лошадью какие-то мгновения находились наверху и до них можно было дотронуться рукой, потом в недрах реки булькнуло, и родился громадный пузырь, а по успокоению возмущенной воды остался один ледяной мусор. Об этой истории судачил двор, обер-полицмейстер упомянул ее в ежедневном докладе императрице; та велела расторопного капрала отличить — и Архип Потапов надел погон с офицерским плетением. Нырнул капрал, а вынырнул прапорщик.

Итак, февраль 1765-го. Аверкий Волокутов месяц как вернулся из Архангельска, где похоронил отца Федора Ивановича, когда-то звавшегося Фернао Энрикишем. Перед смертью Федор Иванович впал в беспамятство, но прежде, чем отдать Богу душу, отыскал глазами Аверкия и прошептал одному себе понятное, но явно обращенное к сыну:

— Never give up...

С тем и кончился. Мир его праху.

В этот же 1178 год хиджры в месяц шаввал переселился из своего тимара в мусульманский рай праведный воин Мансур, оставив после себя шестерых сыновей и трех дочерей. В раю его наконец оставили фантомные боли. Мир его праху.

И почти одновременно с ним умер Помпей Енебеков, последние годы ведший жизнь обычную для русского помещика средней руки. Разве что пил куда больше среднего. Оттого и сошел в могилу. Мир его праху.

В начале лета паралич разбил Федора Осадкова. Он промучился, бессловесный и обездвиженный, еще два с половиной месяца и упокоился по завершении Успенского поста. Мир его праху. Тереза, оплакав мужа, недолго задержалась на этом свете. Мир ее праху.

[1766] В следующем году преставился устюженский купец Лука Тимофеевич Жаравин. Случилось это во время свадьбы его единственной дочери Евдокии. Отдавал совсем юную, четырнадцати неполных лет, но, откладывая, рисковал упустить жениха, местного помещика прапорщика Александра Енебекова; тот отбывал в полк и ждать не мог, а уж очень хотелось купцу породниться с дворянской кровью. Все сделал, как надо, но, видать, переволновался: упал бездыханным, когда молодые выходили из церкви. Мир его праху.

В предпоследний день священного месяца рамадан (или — если угодно — в первый день масленицы) ночные тати зарезали мужа Мариам, торговца сластями Ису. Поутру труп Исы нашли сторожа, сообщили в полицмейстерскую контору. Но никому не хотелось возиться с нехристем. Ису без затей свезли на кладбище, бросили в общую яму. Мариам с двумя сыновьями — Девлетом, названным в честь прадеда, крымского татарина, и Садыком, названным в честь деда, персиянина, — остались в неведении о его судьбе. Нетрезвый батюшка пробормотал православную молитву, разумея, что Бог всех едино принимает, и скрыла Ису топкая петербургская земля. Мир его праху.

В декабре умер в своей постели Алексос 3-й, внук Алексоса-Юсуфа. Он прожил удивительно долгий для Алексосов срок — целых семьдесят лет, — и увидел рождение не только сына Алексоса 4-го, внука Алексоса 5-го, но и даже правнука Алексоса 6-го. Он жил не очень праведно, но все ж таки — мир его праху.

[1769] И наконец, пятнадцатого дня нисана 5529 года, на иудейскую Пасху, скончался неимоверно уставший от жизни Иосиф бен-Иаков, когда-то алхимик Иосиф Якобс, а еще раньше виноторговец Осип Яковлев. Из его тетрадей сохранилась одна, с выпиской из Аристотеля на последней странице: «Когда человек думает о чем-нибудь прошедшем, он опускает глаза на землю; но, когда он думает о будущем, он поднимает их к небу». Ниже было приписано: «Что бы человек ни делал, он всегда потерпит поражение, ибо человек смертен. Бога нет, и это самое горькое». Человек Иосиф бен-Иаков был смертен, и он умер. Мир его праху. [11 (22) апреля 1769; 15 нисана 5529; 16 зу-л-хиджа 1182]