Азбучные истины

Глава РЦЫ (XXI), в которой жизнь Малыхиных и Солдатовых проступает сквозь Кавказскую войну

[июль 1815; тамуз 5575; шаабаи 1230] ...А Тимон и Акилина Малыхины жили правильно, законопослушно, усердно молились. Плотник Тимон был знатный — на подрядах, когда восстанавливалось порушенное да пожженное в лихую годину войны с французами, он сделал состояньице и ничего нового от жизни не искал. Потому, возможно, не одобрял брожения среди старообрядцев и жестоко спорил с людьми из адамантова согласия, которые мутили воду в общине. Грамотный, сам читавший священные книги, Тимон, несмотря на молодость, метил в выборные наставники и, случись это, рано или поздно привел бы общину к единоверию — благо Синод не препятствовал единоверцам служить по старообрядческим правилам. Но не сложилось. Хуже того: адамантовцы взяли верх и однажды большинство членов общины объявили о нежелании платить подать.

Губернское начальство попыталось скандал замять и даже, следуя заложенным в начале царствования Александра Павловича либеральным идеям, затеяло с общиной переговоры. И тут Тимон Малыхин совершил главную в своей жизни ошибку — вошел в общинную депутацию. Ему бы остаться в стороне, уж коли так повернулось, а он, сильно себя переоценивая, вообразил, что сумеет и с чиновниками поладить, и общину вернуть на круги своя. Однако идти на мировую не желали ни те, ни другие. Общинники в факте переговоров увидели слабость властей и уперлись еще крепче, а власти действовали по принципу «авось рассосется» и не собирались ни о чем договариваться.

Наконец все стало известно в Петербурге, и там происходящее уподобили бунту (год был неспокойный — роптало крестьянство, жаждущее после изгнания Наполеона послаблений, а вместо этого ощутившее железную хватку помещика, желавшего поскорее восстановить утраченное). В Тверь прибыл курьер с высочайшим рескриптом, и зачинщиков заключили под стражу. Как нетрудно догадаться, под замком оказалась общинная депутация в полном составе. Покуда тянулось следствие, Акилина родила сына, третьего уже. В день, когда новорожденному исполнился месяц, смутьянам объявили наказание: ехать с семьями на Кавказ в военное поселение.

На сборы отвели три дня; дома и хозяйства достались за бесценок случайным людям. Ошалевшие от обрушившейся кары Малыхины погрузили на телеги детей и скарб, и начался длинный подконвойный путь. До Моздока добрались в октябре, схоронив по дороге двух младших детей, а когда высадились в чистом поле, в виду вздыбленных в небо гор, занемог простудой четырехлетний Егорка. Всю зиму мальчик был на волосок от гибели; гарнизонный лекарь, приходивший в их землянку через два дня на третий, грустно качал головой, и толстые щеки, с похожими на вишни симметричными родинками, легонько подрагивали...

[1816] Но Егор выжил, по весне выполз на солнышко, а к лету окреп и превратился в обыкновенного мальчишку; только не слышал ничего — совсем оглох.

Этим летом пересеклись пути Тимона Малыхина и Поликашки Солдатова. С хозяином своим поручиком Котовым Поликашка изъездил Северный Кавказ, побывал в Закавказье, а на обратном пути из Грузии, когда заехали погостить к горскому князю, сбежал.

Князь с хищным профилем под косматой папахой и безумными навыкате глазами, похваляясь молодечеством, одним махом рубил головы баранам. Черкеска у него была рваная, но оружие дорогое; судя по обращению с ним русских, князь был фигурой важной. Поликашка, хотя и видывал разных персон, почему-то сразу его испугался. Даже приснилось, как вылепившийся из густого воздуха безумный князь гоняется за ним с шашкой. Поликашка подпрыгнул, разбрасывая в стороны сено, на котором спал, и громко закричал. На вопль из комнаты вышел Котов, всклокоченный, пьяный со вчерашнего, окатил его мутным взглядом. В середине дня они с князем снова уселись пировать. Поликашка был здесь же, за спиной Котова. После очередного тоста князь хлопнул в ладоши — дверь распахнулась, и юноша поднес Котову на блюде серебряный с богатой отделкой кинжал.

— Спасибо, князь! — с чувством сказал поручик. — Но что за подарок без отдарка! Прими от меня... — Он обернулся через плечо. — Вот Поликашку и прими!

Князь оглядел Поликашку, цокнул языком.

— Джигит будет, — сказал и поманил пальцем за свое кресло. — Здесь стань.

И забыл о нем. А Поликашка, вусмерть испугавшийся, толком не осознав, что делает, вышел из дома, якобы по нужде, и был таков. Он надумал пробираться в Россию, но не знал, в какую сторону идти; к тому же равным образом боялся и русских и горцев. Несколько раз голод загонял его в аулы; чеченцы и аварцы, которые, попадись он им на узкой дорожке, без угрызений совести наградили бы его цепью, а то и головы лишили бы, принимали Поликашку как гостя и как гостя оберегали — коль скоро сам приходил в их дома. В конце концов он перевалил через Гребень (то бишь Терской хребет в междуречье Терека и Сунжи) и в отрогах набрел на дубовую рощу с большим числом птичьих кладок. С голодухи разорил с десяток гнезд, потом забрался в заросли и крепко заснул.

Наутро его разбудил звук топоров. Это Тимон, верный и в ссылке плотницкому ремеслу, явился с другими поселенцами выбирать деревья для постройки казармы. И так было угодно судьбе, что именно Тимона — стоило ему на минутку отойти в сторонку — окликнул Поликашка:

— Дядь, а дядь... У тебя хлебца нет?

Тимон рассмотрел за ветками чумазое лицо.

— Кто таков? — спросил он и прежде ответа сообразил: — Беглый?

Обладатель чумазого лица на мгновение задумался, надо ли признаваться в очевидном, и неуверенно кивнул.

— То-то же, — сказал Тимон. — Стой на месте, принесу поесть.

Он пошел туда, где стучали топоры, и вернулся с узелком, но никого уже в зарослях не было.

В этом же месяце Поликашка объявился в ингушском ауле, расположенном на границе русского влияния, и напросился в батраки. (Что это за аул, как назывался — теперь не совсем ясно: Кавказская война стерла его с карты.)

[1818] Работал Поликашка от зари до зари, жил со скотиной. Жители аула его как будто не замечали и не признавали за человека. Но со временем обвыкся, усвоил язык, и однажды хозяин позвал его и сказал примерно следующее:

— Послушай меня, Полка (он звал его так с первого дня). Ты парень хороший, живешь у нас уже два года, знаешь обычаи, а своему Богу не молишься (это было не совсем верно: про себя Поликашка изредка бормотал «Отче наш»). Почему бы тебе не обратиться к Аллаху? Я поговорю с муллой, он поможет тебе подготовиться к принятию истинной веры. Станешь правоверным, заведешь свой дом, женишься. Аллах велик — Он поможет тебе! Выбирай!

— Я подумаю, — ответил Полка-Поликашка.

А вот у Тимона выбора не было. Генерал Ермолов (горцы звали его Ермулаем) двинулся в глубь Кавказа. Горные районы окружались сплошным кольцом укреплений, в труднопроходимых лесах солдаты рубили широкие просеки, достаточные для продвижения войск. То-то же Тимон намахался топором, а семью видел несколько дней в году.

А потом, как стали возводить крепость Грозную, вспомнили о нем как о хорошем плотнике.

[1819] Когда крепость отстроилась, Тимон поставил здесь дом, перевез жену и сына.

[1820—1823] А Поликашка принял ислам и сделался Исмаилом. И вышло так, как предрекал хозяин: Полка-Исмаил стал таким, как все, — то есть человеком. Аллах не оставил его: помог увести у кабардинцев коня и продать с выгодой; на вырученные деньги он купил чекмень, папаху (точно как у дикого князя) и добрые сапоги да начал строить саклю, а как построил — взял в жены сироту Любашу из гребенской станицы, украл по местному обычаю. Стерпится — слюбится; и слюбилось. Получилась русская семья (оба русые, голубоглазые), скрепленная узами мусульманского брака.

[1824] Первенец их получил имя Шамиль (а между собой звали Васькой). От прочих детей в ауле отличался он золотистыми волосенками и конопушками на широком лице.

В этот год сыну Малыхиных Егорке исполнилось тринадцать. Он уже вполне владел плотницким инструментом и порой выделывал топором такие штуки, что удивлял отца.

[1825—1832] Жизнь обеих семей протекала столь обыкновенно, что о ней почти нечего сказать. И у тех, и у других рождались дети, но за редким исключением умирали во младенчестве. И у тех, и у других главы семейств были немного на особом положении: Тимон — благодаря плотницкому искусству; Полка-Исмаил — потому что был своим у ингушей и не чужим у русских. И те, и другие путались в вопросах веры: Малыхины блюли в доме староверческие обычаи, но новорожденных детей крестили в церкви (и Егорку, против всех правил, перекрестили в чаянии, что вернется слух, — да не смилостивился Господь); Исмаил же, хотя исправно посещал мечеть и пытался, в меру своего понимания, толковать Шамилю (Ваське) суры Корана, не сильно упирался, когда жена попросила его привезти из торговой поездки иконку с Николаем Угодником, и эта иконка была устроена в сакле в некоем подобии красного угла, прикрытая от соседских глаз чистым полотенцем.

Вокруг стреляли, и похороны убитых (что русских, что горцев) были нередки, но человек, как ни странно, привыкает жить на краю гибели. Даже когда первый горский имам Гази-Магомед, называемый русскими Кази-Муллой, объявил газават неверным и захватил всю Чечню и большую часть Дагестана, обе семьи не изменили образа существования. Хотя те и другие рисковали жизнью: Малыхины — когда Гази-Магомед стоял у стен Грозной и никто не верил, что крепость выстоит (до этого имам взял Кизляр и вырезал русских от мала до велика); Исмаил с семейством — когда не выступил против бывших единоверцев (и целый год, пока русские не привели аул в повиновение, его положение было не из лучших).

В конце концов генерал Розен загнал Гази-Магомеда обратно в горы. «Если и дойдут сюда русские, то только дождем». — куражился имам, сидя в неприступном, казалось, ауле Гимры, родине будущего третьего имама Шамиля. Но русские устлали дорогу солдатскими костями и дошли: в октябре 1832-го батальоны Эриванского карабинерского, Херсонского гренадерского, Тифлисского, Московского, Бутырского пехотных и Мингрельского егерского полков окружили Гимры. Казаки (среди них подхорунжий Лонгин Петров) тоже приняли участие в этом славном деле. Гази-Магомед засел в башне и оборонялся до последнего, а потом с пятнадцатью мюридами, среди которых был и Шамиль, сделал геройскую попытку прорваться сквозь русские порядки, но солдаты Бутырского полка, в коем (вспомним!) начинал русскую службу бравый Карл фон Трауернихт, подняли имама на штыки. Шамиля, тоже проколотого насквозь, сочли мертвым и оставили на поле боя. Дорого стала русским эта ошибка!

[1833] Через год в обеих семьях случились перемены. Егорка взял в жены бесприданницу Катерину; невеста была не красавица — но не воду же с лица пить? Ведь и жених, хотя работник первостатейный, был глух и почти не говорил — а что говорил, произносил как из бочки, каким-то нерусским голосом.

Что же до Исмаила, то однажды он, без видимой к тому подготовки, погрузил семью на запряженную волами арбу и направился на Терек, в станицу Калиновскую, где заранее прикупил жилье. Там явился к батюшке, покаялся в отступничестве от веры и принял епитимью. Тогда же крестили детей Исмаила, трижды окунув их в купель с призыванием Пресвятой Троицы, и домашнее имя Шамиля — Василий переменило суть: стало главным и было закреплено в церковной книге.

Что послужило причиной неожиданного переезда — неизвестно. Вероятно, вот что; в Горном Дагестане забирал силу второй имам Гамзат-бек и все шло к тому, что он повторит подвиги Гази-Магомеда. Похоже, Исмаил решил более не испытывать судьбу, резонно рассудив, что теперь мюриды не простят ему колебаний.

[1834] В следующий год:

у Егора родился сын, названный Силуяном;

Исмаил, опять ставший Поликарпом Солдатовым, записался в казаки Терского войска;

Гамзат-бек вырезал в Хунзахе семью лояльных России аварских ханов, но вскоре сам нарвался на аварский нож.

Имамом провозгласили Шамиля. Двадцать пять лет он будет возглавлять сопротивление горцев.

Здесь напрашивается историческая справка. В 1795-м персидский шах Ага-Мухаммед превратил в руины Тифлис, раздавил прекрасный город, как спелую виноградину. Через пять лет несчастье могло повториться — персы и горские племена угрожали Грузии с двух сторон, — и грузинский царь Георгий ХII попросил защиты у России. Присланные Павлом I два русских батальона, усиленные грузинскими добровольцами, в ноябре 1800-го разбили на реке Иори войско горцев. В следующем году, в феврале, когда в окрестностях Тифлиса цветет миндаль, горожане с плясками присягнули на верность русскому императору, а в сентябре Александр I подписал манифест о принятии Грузии в российское подданство.

Классик грузинской литературы XIX века Илья Чавчавадзе писал: «Покровительство единоверного великого народа рассеяло вечный страх перед неумолимыми врагами. Утихомирилась давно уже не видевшая покоя усталая страна, отдохнула от разорения и опустошения, от вечных войн и борьбы. Исчез грозный блеск занесенного над страной и нашими семьями вражеского меча, исчезли полыхающие пожары, в которых гибли дома и имущество наших предков, канули в вечность грабительские набеги, оставившие лишь страшное, потрясающее воспоминание. Наступило новое время — время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии».

Между метрополией и новой провинцией лежал мусульманский Северный Кавказ. Здесь имперские амбиции России натолкнулись на образ жизни воинственных горцев, для которых набеги на соседей составляли смысл и способ существования.

Разрозненные операции против горцев велись с 1801-го. Но настоящая война началась с назначением в 1816-м главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом генерала Ермолова. По его инициативе разработали план продвижения в глубь Чечни и Горного Дагестана, суть которого составили постройка дорог, возведение укреплений и колонизация края с опорой на казаков (как гребенских, живших в этих местах уже около трехсот лет, так и переселенных) и лояльных России горцев. Этот план (хотя и не всегда последовательно) осуществлялся на протяжении всей Кавказской войны. Но лишь в 1846-м русские добились решительного перелома в свою пользу.

Финальный всплеск активности горцев совпал с началом Крымской войны и наступлением турецких войск на Тифлис. Отряды Шамиля пошли на соединение с турками и прорвались в Кахетию, но были задержаны грузинскими ополченцами, а затем разбиты русскими регулярными войсками. Разгром турецкой армии в Закавказье полностью похоронил надежды горцев на помощь извне.

[1856] В студеном декабре генерал Евдокимов, на которого с недавних пор возложили задачу покорения Чечни, приказал уничтожить Маюртупский орешник — непроходимый лес, который служил убежищем мюридам. Не решаясь сходится с войсками лоб в лоб, горцы нападали на русские конвои и, не потерпев ни малейшего урона, растворялись, словно лесные тени, между деревьями. Наконец чаша терпения переполнилась, и проблему леса надумали решить кардинально, для чего согнали сотни людей с пилами и топорами. Охраняли лесорубов казаки и солдаты с пушкой.

Здесь, у гибнущего Маюртупского леса снова пересеклись фамилии Малыхиных и Солдатовых. Вечером, у костра, разговорились двадцатидвухлетний унтер-офицер, выпускник кантонистской школы Силуян Малыхин, под чьим началом был взвод лесорубов, и урядник Василий Солдатов, тридцати двух лет. Точнее, говорил словоохотный Силуян, а Василий хотел спать и отделывался неясным бормотанием. Это вполне устраивало Силуяна, жаждущего как раз слушателя, а не собеседника. Сквозь дремоту долетал до Василия рассказ об оставленной в Грозной молодой жене, с которой и пожил-то Силуян всего ничего.

— Наверстаешь, — отвечал на это Василий.

— Как закрою глаза, так и вижу ее, Марьяшу мою, — продолжал Силуян и закрывал глаза, демонстрируя, как именно он видит молодую жену. — Уж всем хороша: и рукодельница... а готовит как: и студень, и борщ!.. Эх. Василий Поликарпыч, ты такого борща точно не едал. Как будешь в Грозной, милости прошу!.. А до чего пригожа: губы —лад, глаза — изумруд, волосы — смоль, — повторил он явно чьи-то слова. — Оx, и сладко с ней! А без нее тяжко... Но, говорят, как дети пойдут, бабы больше о них думают. а о мужике забывают. Правда это?

— Когда правда, когда нет.

— А у тебя сколько детей. Василий Поликарпыч?

— Шестеро по лавкам.

— Ух ты! Да и как твоя баба после них?.. Любит тебя?

— Спать надо, — сказал Солдатов, досадуя, что уходят остатки сна. — Эй, казаки, — бросил он сидевшим у костра, — подкиньте дровишек, не греет совсем.

— Я сам, — охотно отозвался Силуян.

— Сам так сам, — согласился Василии и перевернулся на бок, подтыкая под себя полы овчинного тулупа.

И в это мгновение щелкнул выстрел — словно треснул под ногой сучок. Один-единственный — и все стихло. Но этого щелчка достало, чтобы Силуян Малыхин повалился с ног. Круглая дыра появилась в правом виске, и кровь забила оттуда короткими толчками...

Закричали «караул», схватились в ружья — но более ничего не возмутило ночной тишины. Так и не дознались, откуда прилетела пуля — абрек ли мстил прицельно из ближних кустов или, наоборот, пальнул издали на авось в сторону костра; или, может быть, не абрек, а кто-то из своих опрометчиво тронул шишечку спуска и не признался в ненамеренном убийстве.

[1857] Пашка, сын Силуяна, родился через семь месяцев после гибели отца. Тимон успел понянчить правнука и преставился на праздник Покрова. Акилина умерла в тот же год, прежде Рождества.

[1859] 1 (13) апреля пала резиденция имама — аул Ведено. Шамиль с верными мюридами бежал в аул Гуниб, где, осажденный русскими войсками, 26 августа (7 сентября) сдался на почетных условиях. «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию», — гласил приказ главнокомандующего князя Барятинского, а вскоре царь Александр II поздравил самого Барятинского «за сокрушение Шамиля» генерал-фельдмаршалом. Пленивший имама генерал Евдокимов, сын солдата-фейерверкера, капитаном принимавший вместе с Лермонтовым участие в сражении на реке Валерик, получил графский титул.

[1861] День в день с Акилиной, но четыре года спустя отдал Богу душу Поликарп Солдатов. Вечером вышел от станичного атамана и до дома, в двух минутах ходьбы, не добрался. Нашли его к середине следующего дня в дальнем овражке, раздетого догола и стянутого ремнями. Морозец был в ту ночь.

Когда Поликарпа притащили домой, он еще дышал.

— Кто?! Скажи: кто?! — кричал Василий.

Но Поликарп беззвучно, как выброшенная на берег рыба, шевельнул бескровными губами — и все. Никто не уловил момента, когда отлетела душа.

[1862] На Сретение у Василия и жены его Антонины родилась дочь Марфа — девятый ребенок в семье.

[1864] 21 мая (2 июня) сдался последний очаг сопротивления горцев в урочище Кбаада (ныне Красная Поляна), и этот день принято считать датой окончания Кавказской войны. Потери русской армии за 64 года противостояния составили около 77 тысяч человек. [21 мая (2 июня) 1864; 27 ияра 5624; 27 зу-л-хиджа 1280]